Туман

МИЛАН

Зоран и Милан покинули деревню на рассвете. Долина ещё дремала в холодном утреннем воздухе, между скал вился туман, пряча за собой тропу, по которой они шагали, не говоря ни слова. Железнодорожной станции в их горной деревне не было, поэтому им пришлось спускаться в городок, расположенный у подножия хребта. Дорога была непростой: узкая, извилистая, местами размытая ночным дождём. Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Милан несколько раз останавливался, оглядывался назад, будто пытаясь запомнить родные места в последнюю минуту. Добравшись до городка, они вышли на главную улицу, где уже начиналась утренняя суета. Рыночные лавки раскрывались, торговцы выкладывали товар, а у пекарни стояли первые покупатели за свежим хлебом. Город казался живым, но чужим. На вокзал они пришли за несколько минут до прибытия поезда. Гул локомотива огласил станцию, и через мгновение состав мягко остановился у платформы. Бросив последний взгляд на городок, Зоран и Милан вошли в вагон. Поезд тронулся, за окнами поплыли поля, холмы, редкие деревушки. Они смотрели, как исчезает привычный мир, уступая место неизведанному.

— Думаешь, в Загребе нас ждут? — вдруг спросил Милан, нервно постукивая пальцами по колену.

— Не знаю. Но назад дороги нет, — ответил Зоран, не отрывая взгляда от окна.

Когда поезд въехал в Загреб, солнце уже стояло высоко. Город встретил их шумными улицами, запахами кофе и свежего хлеба, спешащими людьми. Они переглянулись — их новая жизнь начиналась здесь. Город не принял их сразу. Загреб встретил запахом пыли и прогретого камня, сквозняками на вокзале, где пахло чужими судьбами, и старыми трамваями, гремяще несущими людей куда-то в будущее. В общаге, куда их поселили на время вступительных экзаменов, пахло дешёвыми сигаретами, залежалой бумагой и лёгким, ни с чем не сравнимым напряжением людей, готовых вот-вот переступить свою судьбу. Первым, кого они встретили в коридоре, был Роберт Фуца. Вот уж кого не ждали. В школе они не дружили. Вражда? Да какая вражда — скорее, вечное подначивание, борьба за первенство, смешные поединки, которые в семнадцать кажутся вопросом жизни и смерти. А тут — свой. Свой! И радость от этого была странной, почти детской. Экзамены прошли как один вымотанный день. Слова на листах заплывали, пальцы цеплялись за стол, в аудитории пахло мелом и пугливыми надеждами. Они выходили с экзаменов в полубреду, бродили по улицам, щупая старый город кончиками пальцев, замирали на мостах, глядя в реку, как в чужую судьбу. А потом были списки. Трепет секунд перед тем, как глаза находят знакомые фамилии. Милан и Зоран вцепились в них жадно, будто боялись, что буквы сейчас спросят: «А вы кто такие?» Но фамилии были на месте. Милан – журналистика, Зоран – экономика. Город, кажется, наконец-то принял их. Сентябрь встретил их горячей водой и комфортом общежития «Младост», лучшего в университете. Зоран и Милан, привыкшие к скрипу половиц и звуку ветра за тонкими окнами, теперь жили в почти роскошных условиях: своя комната, свой душ, даже чистые шторы на окнах. Первые дни они ходили по коридорам, словно туристы в пятизвездочном отеле, не веря, что это — их дом. Учёба с самого начала была тяжёлой, особенно для Милана, который поставил себе задачу — быть не просто студентом, а лучшим. Он впитывал знания с какой-то почти физической жадностью, ночами сидел в библиотеке, записывал каждую мысль профессоров, ловил их на переменах, дослушивал лекции в коридорах. Денег катастрофически не хватало, и потому, едва освоившись, он устроился работать в университетскую библиотеку. Зарплата была смешная, но давала главное — доступ к книгам и время на учёбу. И вот однажды он заметил странную вещь. Английский язык, который прежде казался ему нагромождением хаотичных букв, вдруг стал складываться в осмысленные предложения. Он сам не понимал, как это происходит: читал газеты, журналы, что-то выписывал, сверялся со словарём. А потом словарь стал не нужен. Слова запоминались сами, будто кто-то незримый раскладывал их в его голове, аккуратно, как книги на библиотечных полках. К концу первого курса он уже свободно читал по-английски. На лекциях переводил друзьям сложные статьи, в библиотеке мог объяснить иностранному профессору, как найти нужную книгу. И это было похоже на чудо. На что-то, к чему его вело ещё с детства, но что открылось ему только сейчас, в шумном, полном солнечного света Загребе. К концу второго курса, когда его однокурсники всё ещё разбирались с грамматическими конструкциями, Милан уже входил в двери редакции «Телеграма» как свой. Здесь пахло типографской краской, свежими новостями и кофе, который бессменно варила пожилая секретарша редактора. Его определили в архив — разбирать старые подшивки, сортировать письма, отыскивать в пожелтевших страницах то, что могло бы ещё пригодиться. Казалось бы, работа монотонная, но даже здесь он ухитрился проявить себя. Две его короткие заметки о студенческой жизни неожиданно приняли в номер, и Милан, впервые увидев своё имя на газетной полосе, испытал странное, почти физическое ощущение — словно он открыл дверь, за которой всегда хотел оказаться. Но работа отнимала слишком много времени. Ночи он проводил, перетряхивая пыльные папки, а утром, слипшимися от усталости глазами, читал лекции. Учёба уходила на второй план, и эта мысль не давала ему покоя. Он уже собирался уйти, поставить точку на этой истории с журналистикой, вернуться к книгам, как вдруг… В тот вечер он разбирал стопку старых фолиантов, предназначенных для реставрации или списания. Под его пальцами попалась плотная обложка, потрёпанная, но ещё крепкая. Кожа была почерневшей от времени, а на корешке едва различались выцветшие золотые буквы. Стоило раскрыть фолиант, как из-за пожелтевших страниц потянуло пылью древности, старым воском и чем-то странно родным. На титульном листе, покрытом тонкими трещинами, простыми латинскими буквами было выбито: "Memoria Ultimorum Custodum" — "Память последних хранителей". В правом верхнем углу стоял полустёртый штамп старой библиотеки: "Bibliotheca Sancti Michaelis", и ниже — потемневшая сургучная печать, потрескавшаяся, но всё ещё сохранявшая очертания герба — меч и ключ, скрещённые под щитом. Перелистывая пожелтевшие страницы, он заметил на полях странные пометки. Чёрные чернила, выцветшие до серого, выписывали отдельные слова на латинском и старофранцузском:

— "non omnes revelari debent" ("не всё должно быть раскрыто"), — "sub terra, iuxta fontes" ("под землёй, возле источников"), — "signum lapidis fracti" ("знак расколотого камня").

Некоторые записи были зачёркнуты спешной рукой, а рядом с особенно затёртыми строками стояли крошечные крестики — словно кто-то пытался выстроить невидимую цепочку. На одном из листов взгляд зацепился за фразу, выделенную крупными буквами:

"Qui crucem portavit, viam scivit." ("Тот, кто нёс крест, знал дорогу.")

Эти слова были заключены в грубую рамку, нацарапанную на полях, и внизу стояла короткая приписка на французском: "Cherche la pierre sous la source." — "Ищи камень под источником." В одном из нижних углов страницы, почти на самом краю, он заметил едва различимую строку, сделанную другим почерком — более грубым, неровным, словно писали в спешке.Там стояло всего несколько слов на латыни: "ubi montes et flumina conveniunt" ("где горы встречаются с реками"). И рядом мелким шрифтом, почти незаметно: "terra illyrica" — "земля Иллирии". Иллирия — древнее название земель Балкан, охватывающих территорию нынешней Черногории, части Хорватии, Боснии и Сербии. Он провёл пальцами по выцветшим буквам. Слова будто сами подталкивали его: меч был увезён туда, где реки и горы переплетаются в каменных теснинах, в сердце древней Иллирии. Монастырь. Слово выплыло из прошлого, окутанное запахом ладана и восковых свечей. Оно обожгло его память, пробежалось по коже лёгким холодком. Он вспомнил те узкие коридоры, тёмные, прохладные даже летом. Голоса монахов, звучащие где-то вдалеке. Детство было давно, но этот момент — вечер у реки, звёзды, вспыхивающие в тёмном небе, медленные, неторопливые разговоры — был с ним, как будто произошёл только вчера. Милан замер, перелистывая страницы. Примерно на середине книги взгляд наткнулся на название главы:

"De Vita et Fato Godofridi de L’Enn" — "О жизни и судьбе Годфруа де Л’Энн", одного из последних хранителей реликвий Ордена Тамплиеров. Теперь он точно знал: он не может просто так закрыть эту книгу. Не может пройти мимо. Ему нужно узнать, что скрывается за этими бумагами. Милан перелистнул страницу — и остановился. Почерк здесь был другим. Не тот аккуратный монастырский минускул, что шёл прежде, — а нечто более живое и торопливое, будто писавший боялся не успеть. Чернила местами расплылись, пергамент был тёплым на ощупь, почти кожаным. Он вчитался.

Я, брат Этьен из Клермона, пишу сие не для живых, но для тех, кто придёт после, когда нас давно не будет среди сущих. Пишу, дабы не умерло то, чему не должно умереть вместе с нами, ибо молчание есть второе предательство.

В лето Господне 1243-е, в замке Л'Энн, что стоит среди непроходимых лесов Пикардии, родился отрок, коему суждено было нести бремя, непосильное для большинства смертных. Нарекли его Годфруа — в честь Готфрида Бульонского, первого правителя Святого Иерусалима, — и уже в сём имени таилось обещание, исполнить которое суждено было кровью. Отец его, сеньор Рено де Л'Энн, был муж суровый и мрачный духом, из тех, что сражались с англичанами под знамёнами Святого Людовика и почитали войну единственным богоугодным ремеслом. Сыну своему он передал не нежность, но умение: с малых лет Годфруа учился владеть мечом и копьём, постигал латынь, и мечта у него была одна — Святая Земля, где брат стоит рядом с братом перед лицом неверных.

В год 1259-й, шестнадцати лет от роду, стал он оруженосцем у дяди своего, графа Тибо де Бриена, принявшего постриг Ордена Рыцарей Храма. Через год отплыли они в Акру. И в Палестине той встретил Годфруа то, чего не умеют описать ни книги, ни молитвы: в битве при Арсуфе видел он, как гибнут братья его, и сжигал тела павших собственными руками — ибо нельзя было дать земле неверных осквернить то, что принадлежало Господу.

В год 1265-й, когда войска султана Бейбарса пошли на тамплиеров и смерть сделалась повседневностью, подобной хлебу и воде, магистр Ордена отвёл Годфруа в катакомбы под Храмом Соломона. Там, в темноте, куда не проникал дневной свет от начала времён, показал он ему меч.

И пишу я здесь о сём оружии с великим трепетом, ибо слова человеческие скудны перед тайной, кою оно в себе несёт. Металл его был не таков, как у клинков, кованых человеческой рукой. Говорили братья — упал с небес. Называли его Клинок Архангела: по преданию, дошедшему от первых хранителей, был он осколком огненного меча самого Михаила, Воеводы Небесного воинства, способного даровать победу в битве праведной. Но несла реликвия сия и проклятие своё: всякий, кто держал её слишком долго, начинал слышать голоса — голоса войн ещё не случившихся, крови ещё не пролитой, конца, который всегда близок. Годфруа поклялся хранить меч. Какую цену ему предстояло заплатить — того он тогда ещё не ведал.

В год 1291-й пал Акр. Магистр успел сказать одно: беги. И Годфруа покинул крепость последним — сквозь огонь и крик, прижимая реликвию к телу, как мать прижимает дитя своё в час, когда рушится кров. Сначала был Кипр. Потом Италия, аббатство Сакра ди Сан Микеле в горах, где монахи умели молчать. Но в год 1307-й французский король Филипп, прозванный Красивым, начал охоту на Орден, и инквизиция пошла по следу меча, как пёс по следу крови. Годфруа ушёл снова — дальше, на восток, на Балканы, в монастырь, затерянный среди гор, где ждали его последние братья. Там, в пещерах под монастырём, укрыл он Клинок Архангела от глаз мира.

В год 1314-й в Париже на медленном огне сожгли Жака де Моле, последнего магистра. Когда весть сия достигла гор, Годфруа понял: Орден мёртв. Он спустился ещё глубже — перенёс меч в подземелье под алтарём, в место, о коем не знал никто, кроме него самого, — и приготовился к бою последнему.

Инквизиция нашла монастырь. Они требовали выдать хранителя и реликвию. Но монахи не предали брата своего. Когда же рыцари-инквизиторы ворвались внутрь, Годфруа вышел к ним один — против нескольких десятков воинов. Он убил многих. И тогда Господь послал над монастырём густой туман, скрывший поле боя от глаз человеческих, и сие дало ему время. Но предательство всегда оказывается сильнее тумана. Удар пришёл в спину. Перед смертью успел он произнести лишь одно:

— Кто коснётся меча, неся зло в сердце своём, обречён гореть в огне вечном.

Похоронили его в тайной крипте монастыря, без имени на камне, ибо имя его и без того было записано в месте надёжнейшем. Меч остался там, где укрыл его Годфруа. Лишь знаки, вырезанные на нательном кресте его, могли указать дорогу — для тех, кто умеет читать такие письмена. Я читал. И потому пишу.

Монахи сменялись, монастырь ветшал и пустел, и лишь старики рассказывали по вечерам историю о рыцаре, который никогда не спал. Но рыцарь спит. Меч — нет.

Писано мною, братом Этьеном из Клермона, в год Господень 132 4 -й, в немощи телесной, но в твёрдости духа. Да прочтёт сие тот, кому назначено.

Милан поднял глаза от страницы. За окном библиотеки темнело — он не заметил, когда это случилось. Руки его лежали на пергаменте, и он вдруг поймал себя на том, что чувствует под пальцами не просто старую кожу — а что-то ещё, тёплое и неотступное, как память о вещи, которую никогда не держал в руках, но почему-то знает на ощупь. Монастырь. Горы. Река. Он медленно закрыл фолиант.

На следующий день Милан показывал свою находку Зорану.

— Ты понимаешь, что это значит? — голос Милана дрожал, хотя он старался казаться спокойным.

Зоран молча смотрел на пожелтевшие страницы кодекса, вчитываясь в каждое слово, словно пытался пробить взглядом толщу веков. Его лицо вспыхивало, как у человека, внезапно осознавшего, что вся его жизнь была лишь прологом к чему-то гораздо большему.

— Меч, который выкован не из обычного металла… — Зоран выдохнул и медленно провел пальцем по старому рисунку, изображавшему клинок с выгравированными символами. — Это легенда.

— А если нет? — Милан откинулся на спинку стула, его сердце колотилось. — Если он действительно существует… и всё это время находился под нашими ногами?

Милан чувствовал себя странно. В его жилах текла кровь кузнецов — деда, отца, предков, которые поколениями работали с металлом, создавали мечи, доспехи, инструменты. Он знал, как ощущается настоящий клинок в руке. Как звучит сталь, если провести по ней пальцем. И теперь перед ним стояли строки, утверждающие, что где-то скрыт меч, выкованный из металла, упавшего с неба. Он больше не мог просто смотреть на эти записи. В нем боролись два голоса. Один шептал, что он не археолог, не искатель приключений, а обычный студент, который должен оставить всё как есть. Другой — голос, похожий на грохот молота по наковальне, — требовал найти меч. Дотронуться. Проверить. Узнать правду. Зоран, напротив, был на грани эйфории. В его голове уже складывалась картина: тайное братство, инквизиция, скрытые катакомбы. Он обожал древние загадки, но сейчас всё было реальным.

— Если мы найдём его… — начал он, но осёкся.

Они оба знали, что «если» здесь неуместно. Они найдут его. Вопрос был лишь в том, готовы ли они к тому, что произойдёт потом.

АННА

Партизаны вошли в город чуть свет, когда в переулках ещё клубился ночной туман, а крыши были мокрыми от росы. Они шли бесшумно, как волки, но сдержанно, без суеты, будто возвращались за чем-то, что и так всегда принадлежало им. Михаил двигался сдержанно, с короткими остановками, как и положено человеку раненому, но который не позволит себе шагать медленнее других. Анна — напротив — будто чувствовала в крови металл: двигалась резко, точно, без колебаний, то и дело останавливаясь, прислушиваясь, оглядываясь. Пулемёт затрещал неожиданно, где-то из верхних этажей серого, закопчённого дома. Михаил отпрянул к стене, Анна пригнулась. Где-то справа уже стукнуло несколько выстрелов в ответ, и пулемёт смолк, растворился в тишине, будто его и не было.

— Сволочи, — пробормотал кто-то из партизан, скользя вдоль стены.

Они двигались дальше. Разбитые витрины магазинов отражали их искажённые силуэты, светлые окна квартир зияли пустыми глазницами. По тротуарам были разбросаны листовки, битые бутылки, чьи-то сапоги. Вдалеке ещё доносился редкий стук сапог по мостовой — последние усташи, утратив всякое подобие дисциплины, шарахались врассыпную, бросая винтовки в сточные кана́вы. Но не все успели сбежать. Когда очередь прошила окна комендатуры, город окончательно проснулся. Захлопали двери, заголосили бабки, кто-то бросился бежать, но тут же скуля упал на колени — пуля зацепила. Грохот боя длился всего несколько минут, но они были насыщены страхом и злостью. В одном из окон мелькнуло чьё-то лицо — и тут же стекло разлетелось, а фигура рухнула внутрь, как обломанная марионетка.

— Граната! — крикнули из-за угла.

Глухой взрыв разнёс дверь в клочья, и тяжёлая дубовая створка со скрипом завалилась внутрь. В прихожей уже не было живых — пыль от обрушенной штукатурки оседала на тела. В глубине здания кто-то ещё отчаянно пытался подпереть шкафами коридор, но было поздно. Партизаны, дыша часто, бросились внутрь, распахивая двери, выбивая ногами остатки заграждений. Михаил отстал, а Анна с группой партизан продолжила продвигаться вперед. Школа — старая, обугленная, с тёмными пятнами на стенах — притихла в центре площади. Анна шагнула внутрь первой двигаясь быстро, но осторожно. В школе пахло затхлостью, пылью и чем-то ещё — слабым привкусом гари, проскользнувшим сквозь щели в окнах. Тишина здесь была другой, не такой, как на улице. Там город жил, трепетал, приходил в себя. Здесь же застывший воздух хранил чужие шаги, голоса, выстрелы. Она прошла мимо рядов пустых парт, заглядывая в классы. Шторы кое-где были сорваны, на полу валялись бумаги, будто кто-то торопливо рылся в шкафах, выискивая что-то ценное. Но школу явно покинули в спешке. Учительская была в конце коридора. Дверь приоткрыта. Анна толкнула её носком сапога и вошла, держа оружие наготове. И тут же увидела его. Анте лежал на полу, нелепо раскинув руки, как кукла, у которой перерезали нити. Его тёмная рубашка пропиталась кровью, но след всё ещё был свежий, алый, не успевший потемнеть. В груди торчал нож.

Анна опустилась на колено. Тихо, бесшумно. Взяла нож за рукоять и, с силой вытянув, ощутила, как металл поддался с влажным хлюпающим звуком. Кровь выступила из раны, но уже не спешила вытекать — сердце давно замерло. Она осмотрела нож. Лезвие тяжёлое, чуть длиннее ладони, заточено идеально, как у охотничьего. Но её взгляд сразу приковала рукоять — необычная, искусно вырезанная из дерева. Женская фигура, тонко проработанная, с плавными линиями, с чуть склонённой головой. Лёгкий изгиб талии, складки одежды, пальцы, вытянутые вдоль тела. Анна нахмурилась. Это не обычный боевой нож. Такой не покупают наспех, не хватают в спешке. Его носят с собой, берегут, держат при себе как нечто личное. И вдруг она увидела. На лезвии, было выведено слово.

"Милена". Анна перевела дыхание и сжала рукоять крепче. Она успела спрятать нож, когда в учительскую вошли партизаны и Михаил.

— Кто это? — спросил Михаил

— Это Анте, командир разведки усташей, — хмуро сказал кто-то из партизан.

— Он самый, муж Милены, — буркнул Михаил, нагибаясь, чтобы осмотреть тело.

Вдруг он спохватился и встал. Анна смотрела на Михаила, и он уже знал, что она думает. Сам думал то же самое.

— Нам надо ехать. Сейчас же.

— Конечно, — коротко ответила Анна.

Времени не было. Они выбежали из школы, и тут же под ногами хрустнуло что-то стеклянное, но Анна не остановилась. Машину стояла на соседней улице — её кузов был в пыли, вмятины на дверях говорили о передрягах, в которых побывала эта полуторка. Водитель, молодой цыган, согласился не сразу, но Михаил посулил ему отдать даром десяток подков из кузни отца. Дорога в деревню была длинной, неровной, полной выбоин, в ней дребезжали камни, и машина кидалась из стороны в сторону, как перепуганная лошадь. Михаил сидел, вцепившись в подлокотник, а Анна молчала, облизывая пересохшие губы. Когда въехали в деревню, первым, что поразило Михаила, была тишина. Слишком тихо. Даже собаки не лаяли. Они выскочили из машины, бросились к дому Радована. Он был пуст. Соседи показали им как пройти к дому Анте, где жила Милана с сыном.