Туман

МИЛЕНА

Аресты начались рано утром, еще до рассвета, когда деревня только начинала просыпаться. Партизаны не кричали, не шумели — просто входили в дома и выводили людей. Они знали, кого брать. Имена уже были в списках. Их сообщали местные — кто, по совести, кто из страха, а кто, вспомнив старые обиды. Выводили всех, кто служил усташам. С ними не церемонились. Возвращали все то, что сами испытали, когда усташи пришли к власти. Сначала взяли лесника Ивана — его видели в комендатуре, когда он носил усташам дичь. Потом сапожника Йосепа, который шил им сапоги и клялся, что делает это, чтобы выжить. Потом лавочника, до последнего торговавшего с оккупантами. А потом пришли за Миленой. Кто-то из соседей выдал ее. Может, та женщина, что всю войну носила ей молоко, но теперь впервые назвала ее «женой убийцы». Милена стояла на пороге дома с ребенком на руках.

— Выйди, — коротко сказал партизан.

Милена медлила.

— Ребенок болен…

— Выйди, — повторил он.

Она шагнула вперед. Дверь за ней закрылась. Соседи не смели подойти, но смотрели. Кто-то сочувствовал. Кто-то — наоборот. Она шла среди других арестованных, таких же, как она, тех, кто еще вчера был своими, а сегодня — чужие. Земля под ее башмаками была вязкой, как будто и она, и все эти люди вокруг — соседки, старики, лавочники, сапожник с перевязанной рукой — все они шли не по камням, а по густому, вязкому болоту, которое засасывало, тянуло вниз. Только ребенок на ее руках горел, горячий, как камень, полдня, пролежавший под солнцем. Когда его крошечные пальцы, вжавшиеся в ее платье, ослабели, Милена поймала себя на том, что сжала его крепче, как будто можно было удержать его здесь, в этой жизни, просто силой своих рук. Она не плакала. Никто не плакал. Те, кто умели плакать, оставили свои слезы еще там, в деревне, когда на глазах у них увели мужей, братьев, детей. Теперь они шли в тишине. Над ними плыли низкие облака, зажатые между гор, и ветер не мог прогнать их прочь. Облака висели, как тяжелая мокрая простыня над телом умирающего. Ребенок застонал, судорожно втянул воздух. Она не знала, сколько им еще идти. Час? Два? До лагеря всего пятнадцать километров. Только эти пятнадцать километров могут оказаться бесконечными. Женщина справа от нее, седая, с тонкими, желтоватыми губами, вдруг сказала:

— Милен, он не дойдет.

Милена не ответила. Ей казалось, что стоит ей произнести хотя бы одно слово, и она скажет все сразу — и о жаре, который жег детское тело, и о его слабом дыхании, и о том, что когда-то он кричал по ночам, а теперь просто шевелил губами, словно пытаясь вспомнить, как это делается. Она не могла сказать ни слова. Они дошли до реки. Вода была мутная, с пятнами глины. По мосту впереди уже шагала голова колонны, а где-то далеко, на подъезде к лагерю, висел в воздухе запах гари. Она прижала ребенка к себе. Он был еще здесь. Пока еще здесь. Лагерь встретил их запахом гари, кислым смрадом немытых тел, тяжелым гулом голосов и редкими, короткими ударами прикладов. Их выгнали из крытых грузовиков, построили в ряд, назвали списки. Потом разделили – мужчин налево, женщин и детей направо. Милена уже не плакала, только держала ребенка крепче, будто могла своей рукой удержать его в этом мире. Она смотрела на худые спины перед собой, на тонкие шеи, на волосы, слипшиеся от грязи, и понимала: здесь умирают медленно. Каждый день был одинаковым. Каменные бараки, вонючие нары, редкая баланда, в которой можно было угадать следы крупы, и страшная тоска по прошлому. Сначала Милена думала, что привыкнет – человек ведь ко всему привыкает, – но не привыкла. И болезнь сына не давала. Он горел у нее на руках, стонал во сне, а днем тихо лежал, уткнувшись в ее грудь. Она ходила по бараку, как по тюрьме, ища, у кого можно достать хоть каплю молока или хотя бы немного теплой воды. Но все смотрели на нее с жалостью, а потом отворачивались – у каждого здесь была своя боль. Когда он умер, она не сразу поняла. Просто в какой-то момент его дыхание стало слишком легким, а потом исчезло совсем. Она звала его, трясла, гладила тонкие, как бумага, щеки, а он уже не отвечал. Его забрали через несколько часов – обернули в грязную тряпку и унесли в темноту. Она хотела идти за ним, но кто-то сжал ее запястье и не отпустил. После этого Милена больше не плакала. Она просто сидела у стены, опустив голову, и смотрела в землю, будто надеялась увидеть там его след.

ДРАГАН

Йович смотрел на него пристально, не мигая, а Драган, чувствуя, как холодеют пальцы, продолжал тупо сверлить взглядом землю, раздавленный собственной нерешительностью.

— Ты что-то потерял? — голос майора был ровным, но в этой ровности уже было что-то, похожее на сталь.

Драган сглотнул. В горле пересохло. Выбора не было. Лицо будто застыло — не выказать ни одной эмоции, не дать майору ни единой крупицы сомнения. Он открыл портсигар, щелкнув крышкой и вытянул сигарету.

— Куришь? — спросил он так, словно ни в чем не бывало.

— Спасибо, не курю, астма замучила, — ответил Йович, но взгляда не отвел.

Драган пожал плечами, закрыл портсигар, будто бы по привычке постучал им о ладонь. В этот момент, в этот единственный миг, сквозь толщу километров и завесу эфира, где-то в немецком штабе щелкнуло: координаты приняты. Ночь обрушилась на партизанскую базу дождем стали и огня. Сперва это был свист — долгий, пронизывающий, словно сам воздух над лесом вскрикнул. Потом — грохот. Земля задрожала, деревья выгнулись в немом ужасе, и небо вспыхнуло, словно раскаленное железо. Первые разрывы — у кухни. Глиняная печь, еще хранившая в себе тепло вчерашнего супа, разлетелась на части, щепки столов воткнулись в черные от копоти лица. Второй взрыв — в штабе. Там еще были живые — секунду назад они переговаривались, спорили, что делать с пленным усташом. Теперь не было никого. Мины ложились с убийственной точностью. Лес, этот добрый, терпеливый лес, охранявший партизан столько месяцев, взревел, вспыхнул и начал рушиться. Огромные стволы, еще утром полные жизни, трещали, падали, разрывались. Майор Йович бежал, зажав у груди папку с донесениями. Он не думал о себе, он думал только о бумагах. Их нужно было спасти. Внезапный удар в спину — горячий, ослепляющий. Он упал лицом в сырую траву. Обгорелые бумаги, донесения, списки — разлетелись, закружились в огненном вихре, падали на землю пеплом. Когда все стихло, в лесу не осталось ничего. Ни голосов. Ни жизни. Только черное, выжженное поле, по которому сквозняк гонял обрывки партизанских писем. Среди них, рядом с телом неизвестного партизана, лежал полусгоревший паспорт на имя Зорко Данича. Дорога вилась между холмами, скрывая за каждым поворотом то бескрайние поля, то одинокие разрушенные дома, обугленные войной. Джип трясся на ухабах, пыль заволакивала ветровое стекло, и Драган, прищурившись, провел по нему перчаткой, оставляя чистую полосу. — Далеко еще? — бросил он шоферу, которого нанял в отвоеванном у усташей городке.

— Почти приехали, господин офицер, — буркнул тот, не глядя на пассажира.

Драган кивнул. Когда джип выехал к лагерю, день клонился к вечеру. В воздухе пахло дымом костров, горькой гари, стряпней, и чем-то еще, неуловимым, тяжелым — запахом ожидания. Он вышел из машины неспешно, позволил себе чуть отряхнуть пыль с формы. На мгновение его взгляд скользнул в сторону санитарной палатки, где кто-то сидел на бревне, уронив голову на руки. Лицо мелькнуло в промежутке между тенями — что-то знакомое. Драган едва заметно нахмурился.

— Господин офицер! — Партизан в не первой свежести гимнастерке остановился перед ним, вытянувшись. — Командир ждет вас.

Он кивнул, поправил китель и направился вслед за провожатым. Драган шагнул в штаб, с порога окидывая взглядом обстановку. Все было просто: старый деревянный стол, грубые лавки, на стене — карта с красными отметками, рядом — радиостанция, из которой доносились потрескивания эфира. За столом сидел крепкий мужчина в потертой гимнастерке, с усталым, но цепким взглядом. — Капитан Драган Вучич, — уверенно представился он, кладя на стол документы. — Представитель штаба верховного командования. Майор Милена приподнял бровь, взял бумаги, мельком пробежал глазами.

— Верховное командование, значит? Что-то нас редко навещают такие гости.

Драган усмехнулся, присаживаясь на скрипучий стул.

— Сами понимаете, фронты везде, работы хватает. Но когда услышал, что в этих местах готовится серьезная операция, не смог остаться в стороне.

Вукович кивнул, вернул документы.

— Мы берем город. Два дня, и все будет кончено.

— Город? — Драган подался вперед, глядя на карту. — Кто там командует?

— Лука Марич.

Драган хмыкнул, делая вид, что имя ему ничего не говорит.

— Хитрая бестия?

— Да не сказать. Крысой был, крысой и остался, — усмехнулся Вукович — Немцы держат его на цепи, а он рад стараться.

Драган потянулся к портсигару, достал сигарету, не торопясь закурил.

— Лука, Лука… Кажется, я его знал. Мы ведь оба когда-то мотались по этим местам.

Вукович кивнул:

— Ты ведь из этих краев?

— Да, — улыбнулся Драган. — Давно это было… Ты, кстати, не знал Мишко Петровича?

Командир усмехнулся:

— Еще бы. Он когда-то водил меня в самую первую атаку. Помню, как он рассказывал про бой у Сухого Брода…

— Вот ведь! — рассмеялся Драган. — Я тоже был там. Только в другой группе.

Разговор стал легче, свободнее. Они вспоминали старых знакомых, шутки, походную жизнь.

— А помнишь Стефана-«Лиса»? — спросил Драган.

— Конечно. Как-то раз он украл у немцев целый ящик тушенки и умудрился пронести его через патруль!

— О да… А потом выяснилось, что половина банок — кошачий корм!

Они оба рассмеялись. Вукович уже смотрел на Драгана иначе — не как на чужака, а как на своего, боевого.

— Ладно, капитан, — сказал он наконец, — нам еще штурм готовить. Ты остаешься?

— Пока покручусь здесь. Погляжу, как идут дела.

— Это правильно, — кивнул Вукович

Драган встал, поправил китель, пожал командиру руку и вышел. Он знал, что доверие завоевано. Теперь оставалось ждать, пока в городе начнется бой. Драган сидел в джипе, барабаня пальцами по подлокотнику. Шофер, угрюмый партизан в потертой форме, вел машину по разбитой дороге, то и дело объезжая глубокие воронки. С обеих сторон тянулись темные силуэты опаленных домов — деревня пережила не один бой.

— Далеко еще? — спросил Драган, откидываясь на спинку сиденья.

— Скоро, — буркнул шофер, не отрывая глаз от дороги. Через несколько минут они въехали на главную улицу деревни, где жизнь хоть и теплилась, но была осторожной, будто боялась, что в любой момент все может рухнуть. Женщины с тусклыми лицами, завернутые в платки, выносили воду из колодцев, несколько ребят гоняли мяч возле полуразваленного сарая. Солдаты в красных звездах, с винтовками за плечами, сидели у штаба, курили, переговаривались. Драган вылез из машины, стряхнул с форменной куртки дорожную пыль. Взгляд скользнул по лицам, но знакомых не оказалось.

— Где можно остановиться? — спросил он у одного из бойцов. Тот махнул рукой в сторону дома с покосившимся крыльцом.

— Там постоялые.

Драган поднялся по скрипучим ступеням, толкнул дверь. Внутри пахло дымом и кислой капустой. Несколько человек за столами что-то жевали, кто-то играл в карты.

— Комнату дашь? — бросил он хозяину, сухощавому старику с желтым лицом.

Тот кивнул, махнул в сторону лестницы.

— Вторая слева.

Драган поднялся, зашел в комнату. Узкий топчан, стол, железный кувшин с водой. Он скинул китель, сел к окну. Вдалеке, над городком, сгущались сумерки. Где-то там, за холмами, шло сосредоточение сил. Скоро начнется бой. Он достал портсигар, закурил. Нужно было дождаться, пока в городе вспыхнет стрельба, а потом — идти в комендатуру. Лука наверняка попытается сбежать. А если нет — тем лучше. Драган затушил сигарету, улегся на топчан, закинув руки за голову. Время тянулось медленно. Но он умел ждать. Как только до Драгана дошли первые слухи о начавшемся штурме, он больше не мог ждать. Вся его суть требовала действий. Ему нужно было попасть в город, в комендатуру, опередить других, пока документы еще не исчезли в огне или в чужих руках. Он завел машину, дал по газам и вылетел на дорогу. Водитель остался в деревне, лишние свидетели были не нужны. Пыль столбом, мотор ревел, но ему было все равно. Он должен добраться туда первым. Город встретил его хаосом. Издалека слышались выстрелы, кое-где горели здания, партизаны зачищали последние очаги сопротивления. Драган знал: сейчас никто не обратит внимания на человека в форме, спешащего к комендатуре. Он бросил машину в переулке, пересек улицу и нырнул в здание. В коридоре валялись бумаги, перевернутая мебель, у стены — окровавленный человек в усташской форме. Мимо пробежали двое партизан, даже не взглянув на него. Драган быстро прошел в кабинет коменданта. Столешница была завалена картами, донесениями, разбросанными документами. Луки не было. Исчез. Он начал рыться в ящиках стола, открывать сейфы. Его пальцы двигались быстро, но точно. И вот — тонкий лист бумаги, сложенный вдвое, с характерным почерком немецкого офицера. "Драган Вучич официально оформлен в часть. Должность: проводник и переводчик. Полное доверие."

Он не задумывался. Просто аккуратно сложил записку, сунул во внутренний карман и тут же направился к выходу. Теперь ему здесь делать нечего. Драган снова сел в машину, повернул ключ. Нужно было ехать в деревню. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее ныло в груди. Родной дом, улицы, по которым бегал в детстве… Но радости не было. Только холодное, цепкое напряжение: что его ждет? Он въехал в деревню на рассвете. Тишина, только ветер гнал по дороге клочья пепла. Остановился у дома. Окна черные, крыша осела, двор зарос бурьяном. Драган вышел, медленно двинулся к порогу. Дернул дверь — не заперто. Внутри пахло сыростью и тленом. Пустые стены, опрокинутая мебель. Он прошел в комнату родителей — та же картина. Он стоял посреди этого запустения, и впервые за долгое время почувствовал, как внутри все сжалось.

— Поздно, — глухо произнес он сам себе. — Поздно…

Он вышел, сел на крыльцо, закурил.

— Драган?

Он резко повернулся. Из-за угла дома смотрел на него худой старик в выцветшей шинели.

— Живой, значит… — прохрипел тот.

— Где они?

Старик медленно покачал головой.

— Убитые, мертвые. Кто где. Твоя мать умерла в голод, отец… его еще в начале войны не стало.

Драган молчал.

— Радована тоже нет.

— А Милена?

Старик прищурился, будто разглядывая его.

— Ее угнали с ребенком. Как жену усташа.

Драган резко встал.

— Куда?

— В лагерь. В какой — не знаю.

Драган сжал зубы, сжал кулаки. Потом развернулся, бросился к машине и рванул в сторону городка, уже занятого партизанами. Он знал, к кому обратиться. Город был полон следов прошедшего боя: раскуроченные окна, разбитые двери, пятна крови на мостовой, но все уже стихло. Солдаты сидели у стен, перевязывали друг другу раны, кто-то курил, затягиваясь глубоко, с остервенелым наслаждением.

В комендатуре его узнали сразу — он успел запомниться командиру отряда, этот новый офицер со связями, с бесстрастным лицом и глубоким голосом. Теперь он не тратил времени на церемонии.

–

Майор, – выпалил он, – мне нужна ваша помощь!

–

Драган? – майор поднял брови, удивленный его внезапным появлением. – Что случилось?

–

Моя родственница, Милена Вуйович, – сказал Драган, стараясь говорить спокойно, – ее по ошибке забрали в концентрационный лагерь.

Майор нахмурился.

–

Родственница? – переспросил он. – Почему вы думаете, что ее забрали по ошибке?

–

Она не имеет никакого отношения к усташам – ответил Драган. – Она обычная учительница.

Должно быть, произошла какая-то ошибка в документах.

Майор задумался. Ошибка в документах – это вполне вероятная ситуация в условиях войны.

–

«Хорошо», —сказал он наконец. – Я узнаю, где она находится. Но это займет время. Концентрационные лагеря – это режимные объекты, и получить информацию оттуда непросто. Драган кивнул, чувствуя, как напряжение медленно отступает.

–

Спасибо, майор, – сказал он. – Я подожду.

Выяснение местоположения Милены заняло несколько дней. Драган, словно тень, бродил по городку, ожидая новостей. Он понимал, что каждая минута промедления может стоить ей жизни. Наконец, майор вызвал его в кабинет.

–

«Мы нашли ее», —сказал он, протягивая Драгану листок бумаги. – Вот адрес лагеря.

Драган, схватив листок, бросился к выходу. Он знал, что времени больше нет. Дорога в лагерь казалась бесконечной. Драган гнал машину, не разбирая местности, не замечая, как заходящее солнце вспарывает горизонт алыми полосами. Где-то внутри него жила одна-единственная мысль: успеть. Всё остальное — пыль, рёв двигателя, обожжённые солнцем холмы — не имело значения. Лагерь… Узкие бараки, колючая проволока, редкие силуэты людей, которые передвигались не шагами — тенями. Он шел, оглушенный этим жутким, ссохшимся пространством, глядя в лица, и каждое лицо било его по сердцу, как плетью. Драган шагал по узкой тропе между строениями, кожей ощущая взгляд часового на вышке. Его пальцы легли на ремень кобуры — легкое, почти машинальное движение. Он не знал, как ее искать. Не знал, в каком бараке, среди каких людей. Он просто шел, ловя себя на диком, бессмысленном желании, что она сама выйдет ему навстречу. А потом увидел. Она стояла, прислонившись к стене. Она увидела его. И не пошевелилась. Ни слова, ни вздоха. Только глаза — два черных, провалившихся пятна на этом высохшем лице. Он бросился к ней, но она сделала шаг вперед сама. И рухнула. Он подхватил ее, почти не почувствовав веса, едва сдержал проклятие. Милена снова открыла глаза, шевельнула пересохшими губами.

— Драган…

Он прижал ее к себе, задыхаясь.

— Я здесь. Все, все, Милена. Я тебя заберу.

МИХАИЛ

Михаил сел на пороге полуобрушенной избы и закурил, глядя в пустоту. Анна стояла рядом, скрестив руки на груди. От тишины звенело в ушах. Деревня дышала, но едва слышно — как человек, только что вынырнувший из ледяной воды.

— Остаемся, — тихо сказал Михаил, не глядя на Анну.

Она не спросила «зачем», не стала спорить. Села рядом, прижала колени к груди, и так они сидели долго, молча, пока вечер не лег на землю длинными тенями. Михаил знал — она рада, что Милены нет. И не то, чтобы радость была в этом, нет. Просто облегчение, как после долгой, изматывающей борьбы, в которой наконец расставлены точки. Она больше не ждет удара из прошлого, не оглядывается, не сравнивает себя с тенью той, другой. Теперь только они двое. И он знал: в нем самом тоже не осталось той смятенной двойственности, что раздирала его прежде. Любовь, ревность, воспоминания, чувство вины — все это было, все оставило след, но теперь словно покрылось пеплом, как и эта сожженная деревня. Милена растворилась во времени, ушла, и Михаил не мог сказать, что чувствует теперь — горечь или покой. Есть Анна. Есть он сам. И есть это место, обугленное, обрушенное, но все еще стоящее. Он смотрел на остатки деревни и думал: а ведь она не умерла. Дерево, даже если его срубить под корень, может пустить новые побеги. Земля, даже иссеченная осколками, снова станет мягкой, если коснется ее дождь. Человеку ведь тоже дано это свойство — возрождаться, подниматься из руин, как бы глубоко он ни падал. Значит, надо начинать сначала. Поднимать крышу, ставить двери, собирать камни по краям полей, выковывать железо, искать скотину. Не ждать милости, не надеяться, не жалеть себя. В этом новом мире уже не было места старым ошибкам, страстям, метаниям. Была работа. Была жизнь. Анна сидела рядом, прислонившись плечом. Она тоже молчала, но Михаил чувствовал: она думает о том же. О том, что осталось позади, и о том, что впереди. Они не говорили о будущем, но уже знали его. Ночь опустилась на деревню тихо, беззвучно, как опадает осенний лист. В пустом доме Михаила было холодно — стены впитали слишком много зим, слишком много молчания. Они разожгли печь, но пламя еще не согрело воздух, и только лунный свет осторожно касался старых стен, пыльных окон, старого сундука у стены. Анна сняла платок, развязала косу. Волосы рассыпались по плечам, струились, словно темная вода. Михаил смотрел на нее, не шелохнувшись. Казалось, он видел ее впервые — не боевую подругу, не женщину с ружьем, не ту, с кем они делили хлеб и кровь. Он видел женщину. Просто женщину. Она стояла в свете луны, и в этот миг весь мир сузился до этой комнаты, до этих старых простыней, до ее рук, медленно скользящих по его плечам. Он прикоснулся к ней, осторожно, словно пробовал незнакомую мелодию. И когда Анна подняла лицо, в ее глазах не было ни стеснения, ни вопроса. Только долгий, глубокий взгляд — как у человека, который всю жизнь ждал этой минуты. Они легли на старую родительскую постель, и тьма накрыла их, спрятала от всех, оставила только двоих. Тела нашли друг друга, слились, словно их всегда тянуло друг к другу, но что-то удерживало — время, судьба, война. Теперь ничего не мешало. Теперь были только руки, гладящие, изучающие, ловящие биение сердца. Тепло кожи, вкус дыхания, тишина, в которой звучал только треск догорающего в печи полена. Они пили друг друга, как воду после долгого пути. Осторожно, затем жадно, затем опять медленно, будто не могли насытиться, не могли поверить, что все это — на самом деле. Что можно вот так — без страха, без спешки, без прошлого. А потом они просто лежали, сплетясь, будто дети, прижавшиеся друг к другу в темноте. И Михаил думал: это и есть жизнь. Не война, не бегство, не страх. А вот это — тишина, запах волос, легкое прикосновение ладони к груди. Анна провела пальцами по его лицу, по губам, по щеке. Она не говорила, но Михаил понял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.