Сказки проклятого Города Тёмного. Том IV

Глава 8. Цена памяти и холм под стеклом

Возвращение было похоже на выход из глубокой воды. Звуки города — громкие, резкие, лишенные магии — обрушились на них. Мэйв шла, автоматически переставляя ноги, ее разум все еще был там, на мосту, с серебристым светом и вздохом столетней тоски. В руке она все еще сжимала пустоту, где был камень.

Лонан шел рядом, но его шаг был тяжелее. Он не просто устал. Он казался... менее плотным. Временами, когда они проходили под вывеской неона, Мэйв ловила себя на мысли, что видит сквозь него контуры кирпичной стены. Он замечал ее взгляд и отворачивался.

«Не зацикливайся, детка. Просто побочный эффект. Как похмелье после хорошей пьянки. Только пьянка была со слезами призраков.»

Но в его шутке не было силы.

Дома их ждало чудо.

Эйлин сидела на кухне. Не в своей комнате, а за общим столом. Перед ней стояла тарелка с недоеденными хлопьями. И она... улыбалась. Слабой, робкой улыбкой, как человек, только что проснувшийся после долгой болезни, но она была там. Ее глаза, когда она увидела сестру, не были пустыми. Они искали, узнавали.

«Мэйв, — прошептала она. — Я видела сон. Про пастуха. Он нашел своих овец. Они были из света.»

Мэйв бросилась к ней, обняла так крепко, что аж хрустнуло. Эйлин слабо обняла ее в ответ. Она была теплой. Настоящей.

«Спасибо, — сказала Мэйв, глядя на Лонана через плечо сестры.**

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На его морщинистом лице играла сложная гримаса — облегчение, грусть и что-то еще. Гордость? Нет. Принятие.

«Не благодари. Еще рано. Это только передышка. Кормак обрел покой, а его Тень рассеялась. Но источник... источник остался. И он зол.»

Он подошел к столу, снял шляпу. На мгновение комната показалась тусклее. Он развернул карту. Точка на мосту теперь светилась не серым, а тем самым мягким серебристым светом. Но линии, ведущие от нее, все еще были черными, как некроз. И они все сходились в одной точке на востоке. Там, где раньше был обозначен холм с крошечными танцующими фигурками, теперь был нарисован угловатый символ — башня или кран.

«Холм фейри. Самое древнее «тонкое» место в городе. Врата. Теперь — стройплощака «Дублин-Арк», — его голос стал ледяным. — Они не просто строят на костях. Они вбивают стальные сваи прямо в сердце. И используют выкачанную с других точек Серость, чтобы... зацементировать врата. Навсегда.»

«Зачем?» — спросила Мэйв, отпуская сестру. — «Кому это нужно?»

«Забвение — это бизнес, детка. На чистой, пустой земле, с которой стерта вся память и магия, не будет призраков, требующих правды. Не будет лепреконов, ворующих носки. Не будет неудачных любовных историй, которые мешают продавать квартиры с видом. Будет только... тихий, стабильный, прибыльный фон. Идеальный мир для тех, кто боится всего неконтролируемого. Для тех, кто хочет забыть, что у мира есть душа.»

Он ткнул пальцем в символ башни. «Здесь будет эпицентр. Здесь сидит Инженер. Тот, кто читает чертежи Серости. Человек или не-человек, который решил, что лучший способ навести порядок — это опустошить мир.»

«И мы можем его остановить?»

Лонан посмотрел на свои полупрозрачные руки. «Я... не уверен, что смогу приблизиться. Моя сила — это та самая «грязь», которую они вычищают. Я буду как сигнальная ракета для всего их механизма. Они сконцентрируются на мне и сотрут.» Он посмотрел на Мэйв. «Но ты... ты человек. Ты прошла через две точки и не сломалась. Ты для них — аномалия, сбой, но не угроза. Они могут не заметить тебя, пока не будет слишком поздно.»

«Что я должна сделать?»

«Дойти до сердца. До того самого места, куда вбита свая. И... рассказать историю.»

«Какую?»

«Историю этого места. Самую старую. Ту, что помню я. И ту, что может помнить земля.» Он достал из внутреннего кармана куртки маленький, потертый бардовый свисток — не рогозный, а из черного дерева. «Это — «Голос Холма». На нем можно сыграть только одну мелодию. Ту, под которую танцевали фейри в полнолуние. Если ты сыграешь ее в самом центре... она разбудит спящую память земли. Она взорвет их насос изнутри. Но, — он замялся, — для этого нужно, чтобы кто-то отвлек «Инженера» и его стражу. Ослепил их.»

«Я отвлеку, — сказала Эйлин тихим, но четким голосом. Они оба обернулись. Девочка смотрела на них своими огромными, теперь ясными глазами. — Я... я помню тени. Я знаю, как они шепчут. Я могу... могу показать им себя. Я буду яркой. Как та овца из сна.»

«Нет!» — почти крикнула Мэйв. — «Ты только что очнулась!»

«И я хочу помочь, — настаивала Эйлин. — Он спас меня. Я должна.»

Лонан смотрел на девочку долгим, проницательным взглядом. Потом медленно кивнул. «В ней есть искра. Искра света, который прошел через тьму. Это... может сработать. Но только как сигнал. Миг. Потом ты бежишь. Поняла?»

Эйлин кивнула, ее лицо стало серьезным, почти взрослым.

«А ты?» — спросила Мэйв у Лонана, боясь услышать ответ.

Он улыбнулся своей старой, лукавой ухмылкой. Но сейчас в ней была бесконечная нежность.

«Я сделаю то, для чего рожден последний лепрекон. Я устрою такое представление, которое они никогда не забудут. Вернее... постараюсь, чтобы они его запомнили. Даже если для этого мне придется стать... самой историей.»

Он встал, и в этот момент солнечный луч пробился сквозь облако и упал на него. Он стал почти полностью прозрачным, сияющим контуром из пылинок в свете. Мэйв задохнулась.

«Лонан!»

«Тихо, — сказал он, и его голос звучал уже как далекий ветер. — Это и есть цена. Моя сила — это память. Каждый раз, когда я ее использую, я трачу себя. А восполнить ее нечем. Мир забывает. Но это... это правильно. Последняя шутка должна быть громкой.»

Он стал плотнее, собрав всю волю, но они все видели — обратного пути нет.

«Слушай, — он положил деревянный свисток в руку Мэйв. — Играй только тогда, когда увидишь серебристый свет в земле. Это будет означать, что я... открою дверь. Ненадолго. И помни: не важно, что будет со мной. Важно, чтобы мелодия прозвучала. Чтобы земля проснулась и вытолкнула сталь. Обещай.»

Мэйв, со слезами на глазах, кивнула. Она не могла вымолвить слова.

«Обещаю.»

«Хорошая девочка. — Он потрепал ее по волосам, и его рука была почти невесомой. — А теперь отдыхайте. Завтра на закате. Холм фейри. Мы подарим этому городу... последнее воспоминание.»

Он надел шляпу, кивнул Эйлин, и вышел, растворившись в солнечном свете за окном не как существо, а как мираж, как эхо.

Мэйв и Эйлин сидели за столом, держась за руки. На столе лежала карта с серебристой точкой на мосту и черной, пульсирующей раной на востоке. И маленький черный свисток, который весил в ладони Мэйв как целый мир.

Они знали — завтра все закончится.

Так или иначе.

Глава 9. Последняя мелодия холма

Закат был не золотым, а медным — тяжелым, ядовитым, будто небо проржавело. Они стояли у забора стройплощадки «Дублин-Арк». Не просто забора — трехметрового глухого щита из профлиста, увенчанного колючей проволокой. На табличке «Посторонним вход воспрещен» кто-то нарисовал баллончиком глаз с трещиной.

Внутри не было привычного гула техники. Царила мертвая тишина. Та самая. Но здесь она была не пассивной, а агрессивной. Она давила на барабанные перепонки, выжимала звук из мира.

Лонан выглядел призраком. Его контуры плясали, дрожали. Он был собран из теней и воспоминаний, удерживаемых лишь невероятным усилием воли. Но глаза горели яростным, последним огнем.

«План прост, как три листика клевера, — прошептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Я войду первым. Сделаю... вступление. Когда начнется суматоха, вы пролезайте там, где порвана сетка. Эйлин, ты идешь к штабному вагону. Он будет излучать холод. Встань перед ним и... вспомни самый смешной мультфильм. Самый яркий. Закричи, засмейся, запой. Ты будешь маяком. Их механизм попытается тебя заглушить. Это отвлечет их.»

Эйлин кивнула, сжимая в руке маленькое зеркальце — «чтобы отразить свою улыбку», как она сказала. Ее лицо было бледным, но решительным.

«Мэйв, твой путь — туда. — Лонан указал на сердце стройки, где высился каркас будущей башни. Вокруг него земля была черной, выжженной, без единой травинки. А в самом центре, на месте, где должна была быть лифтовая шахта, зияла дыра. Не котлован. Дыра, из которой лился не свет, а отсутствие цвета. — Там свая. Иглой в сердце. Когда увидишь серебристую вспышку... играй. Не думая. Просто отдай мелодии все.»

Мэйв сжала в кармане деревянный свисток. Он был холодным, как лед.

«А ты? Что будешь делать ты?» — ее голос дрогнул.

Лонан обернулся к ней. В его полупрозрачных чертах мелькнула та самая старая, озорная ухмылка.

«Я, детка, сыграю свою лучшую роль. Роль воспоминания, которое отказывается умирать.»

Он не стал пролезать под забором. Он просто шагнул сквозь него. Не как призрак, а как проекция, которая на миг стала ярче реальности. Профлист задрожал, и на нем, в месте его прохождения, проступил гигантский, светящийся золотом отпечаток — силуэт лепрекона в шляпе.

И внутри начался ад.

Но не ад огня. Ад шума.

Лонан вскинул руки. И из его распахнутых ладоней хлынул не свет, а какофония. Звон разбитого стекла смешался со смехом детей, скрипом колес телеги, мяуканьем кота, обрывками старых радио-передач, свистом ветра в дымоходе — всем звуковым мусором столетий, который хранила память города. Это был не гармоничный гимн, а вопль. Вопль жизни во всей ее неуклюжей, громкой, прекрасной неупорядоченности.

Стройплощадка вздрогнула. Из-за штабных вагончиков, из теней фундамента поднялись они. Не пять. Не десять. Десятки Безликих. Их размытые формы затрепетали, поплыли к источнику помех. Но было и кое-что еще. Механизмы. Не экскаваторы. Странные, бесшумные агрегаты на гусеницах, с щупальцами-шлангами, которые жадно повернулись в сторону Лонана, чтобы высосать этот шум.

«Сейчас!» — крикнула Мэйв, и они с Эйлин пролезли под рваной сеткой.

Девочка, как серна, помчалась к освещенному вагону. Мэйв побежала в другую сторону, к черной дыре, пригнувшись, ныряя между штабелями плит, которые пахли не бетоном, а... пылью пустых библиотек.

Лонан стоял в эпицентре бури звуков. Безликие набрасывались на него, но их щупальца проходили сквозь него, вырывая клочья сияющего тумана. С каждым клочком он становился прозрачнее, но звук — громче. Он превращал себя в чистую акустическую волну. В протест.

И тут из двери главного вагона вышел Он. Инженер.

Это был человек в белом защитном костюме, но без шлема. Лицо его было обычным, скучным, как чертеж. Но глаза... глаза были как два кусочка сухого льда. В них не было злобы. Была процедура. В руках он держал не планшет, а странный жезл из матового металла, на конце которого пульсировала черная, втягивающая свет сфера.

Он поднял жезл, нацелив на Лонана. И весь производимый лепреконом шум стал закручиваться по спирали, втягиваясь в ту сферу, как вода в слив. Лонан застонал. Его форма истончилась до нити.

В этот момент у штабного вагона зазвенел смех. Высокий, чистый, детский смех Эйлин. Она прыгала на месте, кричала бессмысленные скороговорки, хлопала в ладоши. Она была крошечным, яростным источником живой, неконтролируемой радости в этом стерильном аду.

Инженер на мгновение отвел взгляд. Его бесстрастное лицо дрогнуло, на лбу появилась морщинка раздражения. Часть Безликих развернулась к девочке.

Это был шанс. Последний.

Лонан, висящий в воздухе уже почти невидимым призраком, собрал остатки себя. Он не стал кричать. Он прошептал. Одно слово на языке, древнее камней.

Слово, которое означало «Помни».

И он вспыхнул.

Не взрывом. Он стал серебристым солнцем. Слепящей, мимолетной вспышкой чистой памяти. Не своей — памяти всего города, всех слез и смехов, которые он впитал за века. На миг вся стройплощадка, вся эта черная пустошь осветилась, отбрасывая не тени, а отражения прошлого: тут мелькнул силуэт танцующих фейри, там — стадо овец, здесь — влюбленные на холме.

Свет ударил в жезл Инженера. Черная сфера на миг захлебнулась, переполненная. Металл жезла покрылся паутиной трещин.

И в центре черной дыры, у подножия стальной сваи, брызнул серебристый родник. Свет Лонана достиг сердца холма.

СЕЙЧАС!

Мэйв, ослепленная слезами, выхватила свисток. Она не думала. Она поднесла его к губам и дунула.

Звука не было.

Вместо звука из свистка хлынула... река. Не вода. Река образов, запахов, ощущений. Теплота летней земли под босыми ногами. Запах полыни и дикого чеснока. Шепот звезд на языке, которого никто не знает. И мелодия... мелодия, которая была не последовательностью нот, а самой жизнью холма. Его дыханием, биением сердца, сновидениями.

Мелодия ударила в стальную сваю. И металл... вздохнул. Застонал, как живой. Потом по нему, снизу вверх, побежала зеленая ржавчина — нет, не ржавчина. Это был мох. Папоротники. Плющ. Жизнь, дремавшая в камнях тысячи лет, проснулась и пошла в атаку.

Земля вокруг дыры затряслась. Из трещин полезли корни, толстые, как руки, обвивая сваю, сжимая ее. Бетонные плиты лопались, и из-под них била трава. Не зеленая, а всех цветов радуги.

Инженер закричал. Впервые. Крик был не человеческим, а механическим, поломанным. Его жезл разлетелся в осколки, и черная сфера, оставшись без контроля, начала бешено вращаться, всасывая в себя... его самого. Его белый костюм, его тело, его ледяные глаза — все смялось и было поглощено порталом в ничто, который он же и создавал. С коротким, хлюпающим звуком он исчез.

Безликие замерли на месте и начали рассыпаться, как статуи из соли под дождем.

Мелодия кончилась. Свисток в руке Мэйв рассыпался в прах.

Она стояла, глядя, как холм оживает. Как сквозь трещины в асфальте пробиваются цветы. Как черная дыра зарастает барвинком и наполняется чистой, ключевой водой.

Тишина ушла. Ее вытеснил гул — гул насекомых, шелест листьев, далекий, настоящий гул города.

Все было кончено.

Мэйв обернулась. Эйлин, плача и смеясь, бежала к ней. Они обнялись.

А потом Мэйв посмотрела туда, где вспыхнуло серебристое солнце.

Ничего не было. Ни вспышки, ни тумана. Только на одном из бетонных блоков лежала маленькая, черная шляпа. Немного пыльная, но целая.

Мэйв подошла, подняла ее. В ней не было карты. Не было магии. Была только память о лукавой ухмылке и добрых, усталых глазах.

Она прижала шляпу к груди и заплакала. Но это были не слезы безысходности. Это были слезы благодарности и горькой победы.

Холм фейри был спасен. Магия вернулась в землю. Но тот, кто вернул ее, ушел навсегда, став последней, самой яркой легендой в своей коллекции.

Над ними, сквозь медную ржавчину заката, пробилась первая, чистующая звезда.

А где-то в новорождённой траве, слабо, как эхо, засветился крошечный огонёк — возможно, светлячок. А может, первый росток новой, еще неведомой магии.

Танатос Рождение из Раны

«Не бойся темноты. Бойся того, кто наводит в ней порядок.

У каждого страха есть имя. У каждой тени — история. Я лишь собираю их. Не для того, чтобы помнили. Для того, чтобы не забыл я.»

Глава 1. Недобрый час

Правило №1 Леса Танатоса: Не оставайся после Недоброго часа. Он наступает, когда тени деревьев становятся длиннее самих деревьев.

Лёха об этом правиле, конечно, не знал. Он знал, что корзинка полна белых и подосиновиков, что телефон сел, а солнце уже не бьёт в макушку, а косо режет сквозь сосны, рисуя на земле длинные, искажённые силуэты. Именно тогда он и понял, что заблудился.

Сначала он звал товарищей — только эхо отозвалось с противной, насмешливой интонацией. Потом пытался вспомнить приметы — все деревья стали на одно лицо, покрытые мхом с севера, запада и чёрт знает ещё откуда. А потом пришёл звук.

Не крик, не вой. Шёпот. Неразборчивый, ползучий, будто корни под землёй перетирали друг друга, пересказывая старые кошмары. От него кровь стыла в жилах, а по спине бежали не мурашки, а целые ледяные муравейники.

Лёха побежал. Куда глаза глядят. Корзинка вырвалась из рук, грибы разлетелись по папоротникам — белые шляпки в полутьме смотрели на него, как выпученные глаза. Он споткнулся о невидимый корень и грохнулся лицом во влажный мох. В нос ударил запах тлена, сырости и чего-то медного, словно кровь.

Когда он поднял голову, то увидел её.

Между двумя чёрными елями, в полосе уже почти ночного света, стояла девочка. Лет семи. В платьице, когда-то белом, а теперь в комьях грязи и хвои. Лицо бледное, восковое. Она смотрела на него пустыми глазницами, а во рту у неё было полно земли.

— Уходи, — прошелестели её синие губы, и комок влажной земли упал ей на грудь. — Он идёт. Он всё слышит.

Лёха в ужасе отполз назад, налетев спиной на ствол сосны. Девочка не двигалась. Только её пальцы, чёрные от земли, шевелились, будто что-то перебирая невидимые нити.

— Кто? — выдавил он шёпотом.

— Хозяин теней. Коллекционер, — её голос был похож на скрип ржавых качелей. — Он собирает тихие ужасы. А ты сегодня такой громкий. Он уже здесь.

Лёха обернулся.

Там, где секунду назад была только лесная чаща, теперь стоял мрак. Не просто темнота, а плотная, бархатистая субстанция, поглощающая свет. И из этой тьмы, беззвучно ступая по валежнику, вышел Он.

Высокий. Невероятно прямой в своей чёрной, облегающей коже. Шляпа-котелок отбрасывала на его лицо идеально ровную тень, оставляя видимыми только нижнюю часть — тонкие, поджатые губы, на которых играла полуулыбка, и острый подбородок. В руках — трость. Её набалдашник, какой-то тёмный камень, слабо пульсировал багровым светом, будто дремлющее сердце.

— Мальчик с грибами, — произнесла фигура. Голос был правильным, почти профессорским, но в его глубине сквозила та же скрипучая нота, что и в голосе девочки-призрака. — Ты нарушил тишину. А главное — график. Недобрый час наступил.

Лёха замер. Его разум отказывался складывать картинку: элегантный тролль-денди, говорящий как столичный интеллигент, и полуразложившаяся девочка-призрак в двадцати шагах.

— Я… Я заблудился, — хрипло сказал Лёха.

— О, это очевидно. И в пространстве, и, что куда печальнее, в понимании субординации, — тролль сделал шаг вперёд. Его тень, резкая и чёрная, потянулась к Лёхе, опережая хозяина. Она скользнула по его ногам, и Лёхе показалось, будто ледяные клещи впились в лодыжки. Он не мог пошевелиться. — Меня зовут Танатос. Я поддерживаю здесь… порядок. А ты своим беготней и воплями разбудил пол-архива.

Он кивнул в сторону девочки. Та, словно получив команду, медленно, с хрустом суставов, повернулась и растворилась между деревьями, оставив после себя лишь запах свежевскопанной земли.

— Архива? — прошептал Лёха.

— Коллекция. Истории. Они здесь спят, — Танатос приблизился. Теперь Лёха разглядел очки с круглыми, абсолютно чёрными стёклами. В них отражалось его собственное, искажённое страхом лицо. — Ты носишь с собой интересный экземпляр. Новенький. Пахнет свежим страхом. Покажи.

— Я… ничего не брал!

— Врёшь, — мягко сказал Танатос. Он приподнял трость и легонько коснулся набалдашником груди Лёхи. Тот вскрикнул — в точке касания вспыхнула ледяная боль. Из-за пазухи, куда он засунул его утром «на удачу», выкатился маленький предмет.

Это был глаз. Не животного. Стеклянный, искусный, с золотой обводкой по iris и крошечным, едва видимым знаком в центре зрачка — тем же знаком, что мерцал на набалдашнике трости.