Сказки проклятого Города Тёмного. Том IV

Глава 5. Слезы, что текут под землей

Лонан не любил это место. Даже когда река Пуддел еще журчала на поверхности, а мост Толкина был новым и крепким, здесь всегда витал привкус окончательности. Здесь прощались. Солдаты — с женами. Эмигранты — с родиной. Влюбленные — друг с другом, когда чувства превращались в пепел. Мост впитывал эти прощания, как губка, и теперь, когда реку упрятали в трубу, а сам мост стал пешеходной диковинкой для туристов, слезы никуда не делись. Они просто ушли вниз. В сырость. В камень. В тишину.

Он стоял в тени арки соседнего здания, сливаясь с гранитной кладкой. Его шляпа была низко надвинута, а руки засунуты в карманы куртки, сжимая там что-то мелкое и твердое — три речных камешка, еще помнивших солнечный свет.

Мост был пуст. Фонари бросали на его старую каменную кладку желтые, болезненные пятна. Дождь почти прекратился, оставив после себя холодную, звенящую влагу в воздухе. Все выглядело обыденно. Слишком обыденно.

Лонан закрыл глаза. Отключил зрение. Включил ощущение.

Сначала — фон. Гул города, далекие гудки, шаги одинокого прохожего где-то позади. Потом — ближе. Шепот влажного камня. Стоны железа перил. И… да. Там. Под мостом. Не в трубе с водой, а в самом пространстве под аркой. Холодная, тягучая пустота. Не такая агрессивная, как в типографии. Здесь она была старше. Глубже. Как незаживающая рана, которая не болит, а только ноет.

Он открыл глаза и шагнул из тени. Его шаги по мокрой брусчатке не издавали звука. Он подошел к перилам, выглянул в темноту под арку моста. Фонарный свет туда не доставал. Там была лишь чернота, густая, как деготь.

И тогда он увидел их. Не глазами.

По краям моста, в нишах, где когда-то стояли фонари, теперь стояли они. Безликие. Не три, как в типографии. Пять. Они образовали не треугольник, а полукруг, обращенный к черноте под мостом. Они не двигались. Они даже не стояли. Они были вмурованы в сам воздух, как жуткие кариатиды, подпирающие невидимый архитрав печали.

Лонан почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Их было слишком много для одной точки. Значит, эта точка — ключевая. Узел.

Он осторожно, стараясь не привлекать внимания (хотя вниманием здесь пахло иначе — всепроникающим равнодушием), двинулся по мосту, держась подальше от перил. Ему нужно было понять масштаб. Что они «копали» здесь?

На середине моста он остановился. Здесь, под ногами, на одном из камней, был едва заметный знак. Не краской. Камень будто сам просел, образовав впадину в форме странного символа: круг с тремя лучами, уходящими внутрь, к центру. Знак поглощения. Знак забвения.

Лонан присел, едва не касаясь камня пальцами. Он почувствовал исходящий от знака втягивающий импульс. Как будто этот камень — сток в раковине мира. Сюда стекали не воды, а… что? Воспоминания? Последние слова прощаний? Обрывки обещаний?

«Я вернусь, клянусь…»

«Прости меня…»

«Не забывай…»

Эхо мыслей, застрявших здесь десятки лет назад, прошелестело на краю его восприятия. Их вытягивало из камня, из воздуха, из самой ткани места и утягивало вниз, под мост, в ту черноту, где их перемалывала в тихий, безликий прах Серость.

Это был не просто ритуальный знак. Это был насос. Насос для откачки души из места.

И тут Лонан понял нечто ужасное. Он посмотрел на Безликих. Они не просто охраняли. Они питались. Не сами — они были проводниками. Они качали эту вытянутую тоску в себя, пропускали через свои пустые формы и отдавали дальше, по серым линиям на его карте, усиливая общую сеть. Каждая точка не просто соединялась — она усиливала следующую. Типография была слабым звеном, началом. Мост Толкина — усилителем. А что будет конечной точкой? Местом, куда сольется все выкачанное?

Холодный ужас, острый и ясный, сжал его горло. Он слишком долго думал о локальных Тенях, о спасении одной девочки. Он не видел картины. А картина была грандиозной и чудовищной. Кто-то или что-то строило машину. Машину по производству Ничто.

Резкий, ледяной ветерок, которого не могло быть в этой закрытой арке, коснулся его щеки. Он донес до него шепот. Не тот, что слышала Эйлин. Другой. Множественный. Сотни, тысячи голосов, слившихся в один монотонный поток:

«…забудь… отпусти… не чувствуй… не помни… все равно…»

Это был голос самого места, отравленного насосом. Голос Серости, становящийся самосознающим.

Лонан отпрянул от знака. Ему нужно было предупредить Мэйв. Нужно было думать не о том, как спасти точку, а о том, как разорвать сеть. Но как? Уничтожить насос? Для этого нужно было… что? Наполнить его чем-то настолько ярким, живым и незабываемым, что он лопнет?

Мысли метались. Он обернулся, чтобы уйти, и замер.

На другом конце моста, у выхода, стояла фигура. Не Безликий. Это была женщина. Или то, что выглядело как женщина. Длинное, мокрое, как от речной воды, платье. Лица не было видно — закрывало темными, спутанными волосами. Она просто стояла, глядя в его сторону. И от нее не исходило ни угрозы, ни холода. От нее исходила… бесконечная, всепоглощающая печаль. Такая глубокая, что рядом с ней хотелось сесть на землю и разучиться улыбаться навсегда.

Плакальщица, — мелькнуло в сознании Лонана. Дух места. Хранительница всех этих слез. И она была здесь не случайно. Ее приковало к насосу, как маяк приманивает корабли на скалы.

Она медленно подняла руку и указала не на него. Она указала вниз, под мост. А потом ее рука плавно переместилась и указала… на восток. Туда, где по карте должна была быть следующая, еще более мощная точка.

Это был не жест угрозы. Это было предупреждение. Или приглашение?

Лонан кивнул, едва заметно. Он понял. Битва за мост будет не с Безликими. Она будет с самой Печалью. И чтобы победить, нужно не разрушить, а… переплавить ее. Сделать так, чтобы слезы не засасывались в забвение, а находили выход. Находили прощение.

Он быстро зашагал прочь, оставив мост, Безликих и немую Плакальщицу позади. В голове уже строился план. Безумный, отчаянный. Ему понадобится Мэйв. Не как свидетель, а как соучастник. Ей придется не просто вспомнить историю. Ей придется прожить ее. И рискнуть своим собственным сердцем.

Он вытащил из кармана один из речных камешков. Тот был теплым от его руки. Он шепнул ему: «Держись, старый камень. Скоро будет шумно.»

И, сунув камень обратно, последний лепрекон ускорил шаг, растворяясь в ночном городе, чтобы до рассвета успеть подготовить свою ученицу к самому важному — и самому опасному — уроку.

Глава 6. Урок для того, кто видит

Лонан вернулся на рассвете. Не в дом, а под окно Мэйв, и постучал крошечным камешком в стекло. Она спала, сидя в кресле на кухне, держа в руке свой бумажный амулет. Стук заставил ее вздрогнуть. Она выглянула в окно и увидела его бледное, усталое лицо в сером свете утра.

Через минуту она была на улице, накинув на плечи куртку.

«Ну?» — спросила она, и в ее голосе еще была хриплота сна, но уже не было паники. Была решимость.

«Хуже, чем я думал, — сказал Лонан прямо, без предисловий. Он выглядел… выцветшим. Края его фигуры снова казались размытыми. — Это не охота. Это инженерия. Они строят машину, а мост Толкина — ее сердце. Насос для откачки памяти и чувств.»

Он коротко описал ей Безликих, знак и Плакальщицу. Мэйв слушала, не перебивая, но глаза ее становились все шире.

«И что мы можем сделать против… насоса?»

«Мы можем его заклинить. Перегрузить. Наполнить тем, что он не сможет переварить. Не тишиной, а… слишком громкой правдой.»

Он достал из кармана тот самый теплый камешек и протянул ей.

«Возьми. Это якорь. Он помнит, как быть частью чего-то целого. Горы, речного дна. Он не забудет себя, даже если все вокруг забудут.»

Мэйв взяла камень. Он был гладким и удивительно теплым.

«А что делать мне? Я не могу шептать заклинания или…»

«Ты будешь делать то, что умеешь лучше всех. Ты будешь видеть. Не глазами. Ты увидишь историю Плакальщицы. Ты найдешь ее ядро — ту самую слезу, с которой все началось. И ты… вернешь ее ей.»

«Как?»

«Рассказав ей, что стало с тем, о ком она плачет. Я чувствую… это прощание было не окончательным. Что-то осталось несказанным. Незаконченным. Она не может уйти, потому что ее история зависла в воздухе, как недопетая песня. Тебе нужно допеть ее.»

Мэйв покачала головой. «Я не… я не психолог для призраков.»

«Ты — свидетель. Инструмент. Представь, что ты зеркало. Ты отразишь ей ее же историю, но покажешь ей конец. Тот, который она не видела. Для этого тебе нужно будет заглянуть в самое сердце печали. И не сломаться.» Он посмотрел на нее пристально. «Ты готова?»

Вопрос был не риторическим. Это был выбор. Мэйв сжала камень в кулаке, почувствовав его тепло, проникающее в кожу. Она думала о сестре, о ее тихом сне. О рисунке с овцой. Она кивнула.

«Да. Что нужно делать?»

«Сначала — заземлиться. Вспомни самый счастливый момент с бабушкой. Самый яркий. Не просто вспомни — почувствуй тепло ее рук, запах ее духов, звук ее голоса. Привяжи это чувство к камню. Сделай камень своей батарейкой против отчаяния.»

Мэйв закрыла глаза. Сначала было трудно — мешались образы больной сестры, холод подвала. Но потом… запах яблочного пирога. Шершавое прикосновение вязаного пледа. Низкий, грудной смех, когда она, маленькая, рассказывала глупый стишок. Тепло разлилось по груди. Она мысленно вложила это тепло в камень. Он в ее руке словно запульсировал.

«Хорошо, — прошептал Лонан, и в его голосе пробилась нотка одобрения. — Теперь, когда мы будем на мосту, я займу Безликих. Они не тронут тебя, пока я держу их внимание. Но это будет ненадолго. У тебя будет время подойти к Плакальщице. Дай ей камень. Скажи… скажи «Это чтобы помнить». А потом слушай. Смотри. Впусти ее историю в себя. И когда поймешь, что стало с тем человеком… скажи ей. Просто и честно.»

«А если я не пойму? Если история никуда не ведет?»

«Всякая история куда-то ведет, детка. Даже если она ведет в никуда — это тоже ответ. Иногда чтобы успокоить призрака, нужно просто сказать ему: «Его больше нет. Он свободен. И ты можешь быть свободна»».

Он помолчал. «Это опасно. Ее печаль заразна. Она может вытянуть из тебя все цвета, все радости, оставить пустую скорлупу. Держись за камень. И за этот, — он ткнул пальцем в бумажный амулет у нее на шее. — Если станет невмоготу — свисти. Я вытащу тебя, но миссия провалится. И мост будет потерян.»

Мэйв глубоко вздохнула. «А что ты будешь делать?»

Лонан усмехнулся, и в этой усмешке впервые за сегодня появился отблеск старого лукавства.

«Я устрою представление. Самую старую, самую дурацкую лепреконью шалость, какую только смогу выжать из себя. Я буду шутить, петь, танцевать джигу на их мерзких безликих головах. Все, что создает шум. Противоположность тишине. Это отвлечет их и, может, даже ослабит связь с насосом. Ненадолго.»

Он выпрямился, глядя на поднимающееся солнце, которое не принесло тепла.

«Идем. Лучшее время для битвы с печалью — раннее утро. Когда мир еще чист, а тени длинны и честны.»

Они пошли. Мэйв с камнем в одном кулаке и амулетом в другой. Лонан шел рядом, напевая под нос какую-то бессмысленную, бодрую песенку про пьяного гнома и потерянный носок. Но его глаза, острые и древние, постоянно сканировали переулки, тени, окна.

По пути Мэйв спросила: «А что будет, если мы победим? Навсегда?»

Лонан перестал напевать.

«Ничто не длится вечно, детка. Мы выиграем время. Повредим машину. Может, на неделю, может, на месяц. Но чтобы сломать ее навсегда… нужно найти того, кто ее построил. И вырвать у него чертежи. А для этого нужно дойти до последней точки на карте. До того места, куда все стекает.»

«И где это?»

Лонан посмотрел на восток, куда указывала Плакальщица. Его лицо стало каменным.

«Там, где раньше был холм фейри. Где теперь строят новый бизнес-центр из стекла и бетона. Там, где пытаются похоронить самую старую магию под парковкой. Конечная точка — там, где начинается настоящее забвение. Где стирают память земли.»

Он тронул полы своей шляпы.

«Но сначала — мост. Одна битва за раз.»

Они свернули за угол. Впереди, в конце улицы, виднелись старые каменные арки моста Толкина. В холодном утреннем воздухе он казался безжизненным и тихим. Слишком тихим.

Лонан остановился, давая Мэйв последний взгляд.

«Готова?»

Мэйв проглотила комок в горле. Кивнула.

«Готова.»

«Тогда вперед. И помни: даже в самой горькой истории есть капля меда. Найди ее.»

И последний лепрекон, поправив свою черную шляпу, с безрассудной, отчаянной улыбкой шагнул навстречу безмолвным стражам и печали, которая ждала их на мосту.

Глава 7. Шум и тишина моста Толкина

Утро было мертвым. Не тихим, а именно мертвым. Звуки города — гудки, голоса, грохот мусоровозов — не долетали сюда, будто мост существовал в звуковом вакууме. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, как свинцовая пелена. Пять Безликих все так же стояли в своих нишах, обращенные к черноте под аркой. Они не дышали. Они просто были — пробки в сосудах мира.

Лонан остановился у начала моста, снял шляпу, отряхнул несуществующую пыль. Он повернулся к Мэйв и подмигнул. В этом подмигивании не было уверенности. Было безумие. Отчаянная готовность к клоунаде на краю пропасти.

«За мной, детка. И когда я начну, иди прямо к ней. Не оглядывайся.»

Он надел шляпу, глубоко вдохнул и шагнул на мост.

Первые же его шаги по камню прозвучали громко, невыносимо громко в этой тишине. Топ-топ-топ. Будто он стучал молотком по наковальне. Все пять «голов» Безликих повернулись к нему с едва уловимым, скрипучим звуком.

Лонан остановился посередине, расставил ноги, упер руки в боки. И запел.

Голос у него был не певческим — скрипучим, ломаным, но невероятно громким. Он запел похабную, нелепую уличную балладу про горшок, который сбежал от хозяйки и женился на метле. Он пел на том самом древнем языке, но энергия, пьяная и дикая, прорывалась сквозь слова.

И началось.

Из его карманов посыпались не то монетки, не то сухие горошины. Они, звеня, покатились по мосту, и каждая, ударяясь о камень, издавала не звон, а крошечный взрыв хохота. Мост наполнился эхом детского смеха.

Тени от фонарей зашевелились, оторвались от земли и поплыли по воздуху, принимая карикатурные формы — толстых котов, пляшущих свиней, носов с ногами. Лонан пустился в пляс. Его джига была не изящной, а ухарской, топочущей, полной притопов и прихлопов. Каждый его удар каблуком по камню высекал не искру, а вспышку золотистого света, короткую и яркую, как вспышка магния.

Безликие замерли. Их размытые лица колебались, будто не понимая, как обработать этот шумовой вирус, эту атаку абсурда. Они начали медленно, неуклюже поворачиваться к нему всем телом. От них потянулись щупальца Серости, тонкие, как паутина, пытаясь поймать его, заглушить. Но Лонан был неуловим. Он вертелся, кувыркался (невероятно проворно для своего возраста), отскакивал от щупалец, и там, где они касались камня, оставался не пепел, а… яркая, дурацкая каракуля, нарисованная светом.

ШУМ. Он создавал чистый, неконтролируемый ШУМ в самом сердце тишины.

Мэйв, затаив дыхание, проскользнула вдоль перил, прижимаясь к холодному камню. Ее сердце колотилось в такт его притопам. Она видела, как Безликие, как гипнотизированные, потянулись к источнику помех, оставляя путь к арке свободным.

И там, в самом центре моста, у самого края, где камень был темным от вечной сырости, стояла Она. Плакальщица. Ближе Мэйв разглядела детали: платье не просто мокрое, оно было выкроено из моды столетней давности. Руки, бледные как воск, были сложены на груди. А из-под темных прядей волос не было видно лица, только ощущение взгляда, направленного вниз, в черноту, где когда-то текла река.

Мэйв подошла, сжав в потной ладони теплый камень. Шум позади — дикий хор Лонана, смех, топот — казался далеким, приглушенным, будто ее обволакивал кокон тишины.

«Я… я принесла тебе это, — прошептала Мэйв, протягивая камень. Голос ее сорвался. — Это чтобы помнить.»

Бледная рука медленно поднялась. Пальцы, холодные как речная галька в ноябре, коснулись ее ладони, взяли камень. Прикосновение было леденящим, но не враждебным. Просто… бесконечно уставшим.

И тогда в Мэйв хлынуло.

Не видение. Не слова. Чувство. Всепоглощающая, удушающая тоска, от которой перехватило дыхание.

Обрывки: пароходный гудок. Запах угля и соли. Его руки, сжимающие ее плечи. «Я вернусь, Мойрин. Клянусь жизнью. Держись. Просто держись.» Ее собственный голос, сорванный: «Пиши. Каждую неделю. Обещай.» Его последняя улыбка, кривая, мужественная. И затем… пустота. Письма, которые приходили все реже. Потом слухи. Потом официальная бумага: «пропал без вести». Ни тела. Ни могилы. Ни конца. Только эта дыра в сердце и река под окном, в которой отражалось все то же пустое небо, год за годом.

Это была не просто история. Это была открытая рана времени. Женщина по имени Мойрин так и не смогла оплакать, потому что не было certainty. Не было точки. Ее горе зависло здесь, на мосту их последней встречи, смешалось с горем тысяч других и стало чистым явлением — Печалью, которая кормила насос забвения.

Камень в руке призрака вдруг засветился слабым, теплым светом. Светом воспоминания Мэйв о бабушке. О завершенной любви, у которой было начало, середина и прощальный поцелуй на холодном лбу.

И в этот момент Мэйв увидела. Не глазами призрака. Своим внутренним зрением, тем самым, что видела Лонана. Она увидела его. Солдата. Не в момент расставания. Позже. Далеко. В грязном окопе, под дождем из снарядов. Он не погиб героем. Он просто… устал. Заснул на посту от изнеможения. И один осколок, слепой и случайный, нашел его. Быстро. Почти безболезненно. Его последней мыслью была не родина, не долг. Это была она. Ее лицо в утреннем свете на мосту. И чувство острого, горького сожаления, что он не сдержал самое главное обещание — вернуться.