Кабул – Донбасс

– Други мои, нас стали забывать враги и недооценивать партнеры. И это мне не нравится. Потому что в этом есть и наша вина.

Кальтенберг замолчал, взвесил бокал и сделал небольшой глоток. Его взгляд на один миг коснулся седых волос сидящего в углу, по левую от него руку, благообразного Разина и чуть дольше остановился на лице Алоисова. Они – Кальтенберг и Алоисов – знали не только друг о друге, но и друг друга достаточно давно для того, чтобы хозяин смог прочесть на яйцевидной недоброй маске лица крохотного казаха выражение легкой досады. А как же – казах настаивал на том, чтобы во встрече приняла участие его пассия, красивая ветроногая украинка Олеся, которая ушла к нему от весьма небедного тоже человека с Банковой[23], и от двоих детей, нажитых с тем шлемазелом. Таких, как Алоисов, в Казахстане называют понтярщиками. Но на понтярщика миллиардер Алоисов и не подумает обидеться. Наоборот, понтярщик ему льстит – зачем жить, если не понтоваться? Ну чем бы помешала Олеся! Она там, на Банковой, такого наслушалась, такое перевидала… И что? Что с того, что у Кальтенберга нет такой модельки с фасоном по левую руку, а Разину вообще пора думать о вечном? Старый мамонт не хочет, упрямится, а пора… Но Кальтенберг возомнил себя великим заговорщиком и конспиратором. Алоисову пришлось подчиниться, Олеся осталась в Париже, но скрыть обиду ему не удалось.

Алоисов ревновал к авторитету Кальтенберга среди европейцев и американцев, хотя считал себя умнее, решительнее и даже богаче, несмотря на чреду неудач и скандалов, которые в последнее время преследовали казаха. Но их, эти неудачи, он считал следствием своего комбинаторного таланта и жизненной активности, а Кальтенберга в своем кругу называл «удавом в кипе». Потому начало речи, это ненужное слово «други», задело его, он счел, что Кальтенберг таким образом намеренно его дразнит, дергает за ухо. Уши – его слабое место, еще в школе за них его дразнили слоником и даже слонопотамом. Уже тогда в нем проявилась страсть к обладанию «чужими» высокими красавицами.

– Да, наша вина, – продолжил человек с серым свинцовым подбородком, верный своей манере повторяться и не торопиться, – мы стали не интересны. Мы вроде как при делах, а лузеры. Можно подумать, что у нас стерлись зубы и подсохли мозги. Наши друзья уже открыто воюют с преступным режимом, а мы не можем организовать дееспособную «пятую колонну» в России. Пока вышло одно баловство и транжирство. И даже в несчастном Казахстане не можем.

Метя этими словами в Алоисова, он на этот раз спицей взгляда наградил Разина, но тот как будто спал с открытыми глазами. Впрочем, Кальтенберг знал манеру Разина притвориться дремлющим. Когда в ранние 90-е при Разине закатывали людей в асфальт, тот тоже прикрывал веки. Кальтенберг уверен, что Разин слушает его сегодня внимательней, чем слушал бы собственную бабушку. Хозяин встречи знал, что ищейки с Лубянки докопались до тех активов, о которых никто не должен был знать, кроме, конечно, ФБР.

– А я не собираюсь встречаться с вечностью, не куснув как следует нашего кремлевского друга за его неблагодарность лютую. Нет, куснуть – не то слово. Хочу откусить нос, ухо или… Он задумался и не стал договаривать, что же именно он вознамерился оттяпать.

Разин, не подымая век, улыбнулся. Ему нравилась особенность давнего знакомого никогда не произносить бранных слов. Сам он любил запустить в речь крепкое словцо, как пиранью в аквариум. Почему нет? Но не как Алоисов, этот – сыпет матом как маменькин сынок, попавший в дурное общество. Самоутверждается, черт нерусский. Все мечтает на чужой спине в Астану въехать, «папой» стать.

А Кальтенберг продолжил свою речь:

– Бить кремлевских нужно нестандартно. «Оранжевая схема» – отстой. После Киева этот коньяк выдохся, ребята, в России он не катит. Будем честными с самими собой, в Минске нам дали по зубам, и хорошо дали. Еще эта дура… Все идет к тому, что вот-вот на Украине начнется настоящая заруба, и пора нам подготовить свой сюрприз дяде Вове и его «вате». И хватит нам вкладывать свои деньги, пусть уже союзники как следует раскошелятся на окончательное решение… – он снова запнулся, – вопроса. Как, Кайрат, много твоим энпэошникам сейчас дают соросообразные?

Алоисов по-птичьи, немного набок, вскинул голову, крепящуюся на длинной тонкой шее, и издал негромкий, но отчетливо слышный горловой звук, клекот. Кальтенберг, гад, наступил на больную мозоль. Было время, когда казаху за все хорошее и против всего плохого стали платить соросообразные. Они оценили его кураж, ловкость, спорость и, конечно, приверженность демократии. Ах, какую шикарную сеть НПО на их деньги он создал от Европы до Азии! А как вам идея сделать ставку на Польшу! А как замечательные его польские гражданские форумы и диалоги сработали под «тюльпановую революцию» в Киргизии! Вот где ему довелось показать англичанам и американцам комбинационный талант в полный рост, а заодно получить акции золотоносных рудников и разные другие приятные, понтовые штучки. Но «удав в кипе» прав в том, что этими штучками сейчас можно тешить самолюбие, однако толку от них уже мало – Кайрат сразу вложил деньги в новые комбинации, только почему-то время вдруг разом изменилось, и теперь каждой мелкой писучей журналисточке, каждой косоглазой энпэошнице, каждому шпаненку-блогеру плати сам, и много!

– Что предлагается? – спросил Кайрат. Звук из его уст выскочил тонкий, пронзительный, так что от неожиданности даже Разин вздрогнул и очнулся.

– Я так полагаю, Дима предлагает сыграть с ним на одной руке. И с большими ставками, – произнес он, как будто насвистывая, как будто все ему – пустяк.

– Это и туркмену понятно, – резко бросил Алоисов, – но что конкретно?

Он тоже отпил из своего стакана, поморщился и украдкой, из-под густых, словно сурьмой выведенных черных бровей, странных на голой лобной части, бросил взгляд на соседа справа. Алоисов, будучи образованным технократом, не верил в байку об отсутствии у Разина тени, но нет-нет, а украдкой старался подглядеть за ним.

– Конкретно – жить вредно. Конкретно, повторю: у меня есть задумка. Есть у меня задумка, как сделать нашему супостату очень больно. Ваня Нахальный – это все фигня на постном масле. Мы можем сделать по-тихому очень, очень больно. Так больно, что нас снова зауважают здешние ребята, которым самим это без нас, оказывается, не под силу. Думали, хватит силенок, а вышел Трамп, – Кальтенберг расхохотался, одной ладонью придерживая тяжелую челюсть, будто без этого она отвалится.

– В чем суть? – не прерывая смеха хозяина, будто под нос, сам себя спросил Разин.

– Суть? В том, что куры яйца несут. Задачка простая. Есть народ, который состоит из народностей, есть страна, которая состоит из лоскутов, есть молодежь, которая сидит в соцсетях от моря до моря, и есть мы, умные, продвинутые, богатые. А еще есть технологии промывки мозгов, против которых русская апэшка бессильна. Кто из вас отгадает, что из этого следует, тому респект. На кону – один евро.

На две-три минуты воцарилось молчание, оба гостя задумались.

– Опять гнобить в интернете, как во время чемпионата мира? Скучно. Результат – отрицательный, – наконец так же под нос пробормотал Разин.

– Нет, другое. Будем расшивать большую страну на лоскутки? По национальному вопросу? Может, тогда начать с Казахстана? У меня на этот случай уже есть целая организация. Ты знаешь, «Злой казах». Я в нее неплохо вложился, – возразил Алоисов.

Кальтенберг ухмыльнулся и покачал головой. Да, не ошибся он, пригласив казаха. Что-что, а быстрый, нахальный ум при нем. Шустрый парень. Кальтенберг полез в мерзкий кармашек, покопался там и вынул монету.

– Держи, Кайрат. В точку пробил. Ты еще и новую схему отработаешь для твоих казахов, но это позже. Нам надо успеть к началу настоящей драки Запада с супостатом. Она вот-вот начнется. Нам нужно быстро развить систему, сеть военного времени, чтобы люди отказывались идти в армию, чтобы они шли на улицы, требуя свободы угнетенным народам, выхода всяких Бурятий и прочих Тмутараканей из состава преступной империи, чтобы они же блокировали железные дороги и военные аэродромы, и так далее и так далее. Чтобы они были и против ссоры элитки с Западом, и против того, что все продали тому же Западу. И все это одновременно. А потом и Казахстан. Кто там хочет отделиться от кого? Запад от Астаны? Адайцы от Верхнего жуза? Нет? В том-то и дело, что без разницы. Сделаем. И я знаю, как.

Алоисов приподнялся и взял монетку. Он не стал класть ее в карман или на стол, а поднес к глазам и вернул Кальтенберг: «Димаке, это фунт. А обещал евро. Обещал – дай».

Кальтенберг хмыкнул, поднял трубку местного телефона и попросил кого-то через минуту принести в номер один евро. Это было незамедлительно исполнено.

– Исчерпали?

– Конечно, – празднуя маленькую победу, согласился Кайрат.

– И что дальше? Что нам с этого? Даже если разорвем на лоскуты, что получим? – вступил Разин. В его голосе появилась едва различимая нотка раздражения. Он никогда бы в этом не признался, но его раздосадовало первенство Алоисова в борьбе за один евро. Действительно, Кайрат тут на два корпуса впереди него, он давно вкладывается в социальные сети, в малые протестные группы самой разной политической направленности – от упоротых националистов до самых либеральных ботаников. Сервера какие-то покупает, хостинги. Кайрат – парень современный. Только где же результат? Назарбаев в Казахстане уже ушел, а Кайрат так и болтается между Англией и Францией. Что ему обломится, если там адайцы оторвут Запад с нефтью от остальной простыни? Отдадут ему нефтевышки? Позовут править? Как бы не так.

Кальтенберг уселся в кресло, положил ногу на ногу и устремил взгляд на кончик штиблета.

– Обождите, друзья! Вы подумайте, обдумайте. Потом встретимся снова в другом хорошем месте и подпишем бумагу. Наш общий план. Все втроем. Всё втроем. Там будет всё-всё подробно, как делать, кому делать и за сколько делать. Бумагу мы заверим у белых людей – в Вашингтоне, в Лондоне и в Берлине. Они нам дадут гарантии, что после конца преступного режима мы будем формировать новую власть и комитет по приватизации. А уж тогда извольте, я вам расскажу свою задумку.

– А с чего вдруг серьезные люди с нами что-то подпишут, если они в нас больше не верят? Сам же говоришь, Димаке. И делиться им с нами зачем, если они знают, что у кремлевских и так всё беспонтово? Сами заберут, сами между собой поделят… Ай, не логично.

– Зато дорого, надежно и практично. Все вот-вот переменится. Одни здешние умники посчитали, что в Кремле все же прогнутся на Украине, а если не прогнутся и полезут на рожон, то им быстро надают по мордасам. Но всегда есть другие умники. Наш классик писал, что на всякого немца довольно простоты. Мы объясним другим умникам, что быстро не выйдет и быстро не нужно, а нужно так, чтобы как в болото затянуть – и уже до самого конца утопить, так, чтобы пузырей видно не стало. Только и тогда Русь-матушку мою, так ее, им не удержать. Даже кусочки ее. Велики кусочки. Нужны мы с Разиным, чтобы контролировать процессы их, так сказать, развития.

– А я?

– Ну и ты, кому же казахскими недрами управлять, как не тебе, – очертил границу Кайратовых претензий Кальтенберг, впрочем, и косточку бросил, – ну и от наших, русских щедрот, конечно, получишь. Ведь злой казах и злой русский – братья навек?

Кайрат не улыбнулся. «Черта с два казах друг еврею, а русскому – подавно», – про себя возразил Кальтенбергу. Он отпил снова и поморщился. Болотный вкус виски показался неприятен. Непропорционально огромный лоб покрылся волнами. «Шарпей», – подумалось Разину.

– Ты ведь уже с «белыми, белыми людьми» поговорил, так я понимаю? – вступил и он в беседу о разделе и, не дожидаясь ответа от Кальтенберга, констатировал: – Поговорил, поговорил. Лучше вот что прямо скажи, твои люди – они чьих будут? Или иначе… Ты на что нацелился? Не боишься, что тебя отодвинут, когда нынешних упрямцев уберут? Ты ведь тоже не паинька, а акула… А им паиньки нужны, как при…

Разин не договорил и снова будто уснул. Но Кальтенберг догадался, конечно, о ком и о чем речь. И он подобрался, губы напряглись, подбородок, как ледокол, выдвинулся вперед и приподнялся надо льдом неприятного вопроса.

– Раз так, то по порядку. Не меня, а нас. Никак они без нас сейчас, потому что война. При тех войны не было, а теперь она будет. А когда война, чужим ханам и князьям с русским людом муторно. Тут завод сожгут от злобы, там поле… А то и живот вспорют… Мы нужны. Это раз. Чтобы вместо нас всяких мурашей привести, нужно еще два поколения моргенштернов и бузовых. Ну, ты понял… Дальше – те, кого я назвал серьезными людьми, сами между собой – волки среди волков. Поясню. В 1946 году Вильсон продал Сталину суперсовременный авиационный двигатель. Благодаря этому двигателю в корейской войне советские самолеты били американских асов как мух. Вильсон что, это от любви к Сталину сделал? Нет. А зачем?

– Зачем?

– Затем, что между бритами и амисами никогда не было все гладко. Дальше идем. Во время Суэцкого кризиса американцы договорились с кремлевскими и опустили англичан на цене на нефть так, что Импайр кончился. И в Африке то же самое – Вашингтон и Лондон вроде вместе, а транснационалы тихонько идут к СССР и мочат саксополитиков. Вот и сейчас, я пятой точкой чувствую – на Украине уже одни с другими готовятся биться за порты, за аэропорты, за железные дороги, ох уж эта Евразия… Все посчитали, когда там в Кремле прогнутся. А когда наткнутся на путинский кулак, то побегут к нам, чтобы мы изнутри Рашку взломали. Они ведь до сих пор не поверили, что у Путина есть все эти ракеты, весь этот гиперзвук. Они белые люди, но в этом их ахиллесова пята. Следили, следили за расходами по данным Центробанка, как будто в России обязательно серьезные дела проводятся через ЦэБэ. И пропустили троечку в голову, белые, белые люди. Гиперзвук есть, «Калибр», «Кинжал», «Посейдон» – они есть. Это факт, и не такой уж для нас трагический. Обязательно белым людям предстоит откровение, что Путин опасен и может ударить по башке «Посейдоном». Вот тогда-то они обратятся к нам. Чтобы мы – изнутри подкосили. Они, конечно, спросят, почему в 2011-м не смогли, а сейчас – свалим? А мы ответим. Потому что сейчас война. Одно дело – детей на баррикады гнать, а другое – их от фронта уберегать. Но это – технология. А у нас она будет, если договоримся. И вот тут третье. На что я нацелился. Отвечу. Порты белые люди заберут. Постараются забрать месторождения. Заводы разрушат. Академию добьют. Но ЛЭПы, гидростанции, АЭС – нет. А, значит, не заберут крипту и не заберут зиму и холода. Криптой и водой мы их побьем. Но потом. Представляешь, сколько крипты можно намайнить на нашей воде и нашем уране?

Разин широко раскрыл веки. Это означало высшую степень интереса. Вспыхнул черный глаз и у Алоисова. Уши его зашевелились.

– Тогда надо Киргизию брать себе. Там вода, там качай крипту, сколько хочешь. Там ни один хрен не проверит, что куда, – сразу смекнул он. А ничего себе этот «еврей в кипе», не слабая идейка. В Киргизию лезут ротшильды, там с ними можно торговаться, там и договориться на дележе можно, а в России только долю им отдавать… Пока…

Мысль в извилистых мозгах маленького казаха заискрила, она понеслась быстрее молнии. Замаячили комбинации, бонусы, биткоины и снова, снова золотые прииски. И слитки, слитки. Золотые слитки ему нередко снятся. Пять лет назад в Брюсселе к нему привели роскошного колумбийца. Они были чем-то похожи друг на друга. Не зря казахские ученые нашли родственность генов казахов, японцев и ацтеков. Колумбиец, к которому бойкая Олеся сразу прилепила погоняло Ацтек, улыбнулся белозубой чарующей улыбкой и предложил Кайрату найти в Брюсселе еврея-археолога, ученого в очках и с печатями, чтобы на законных, так сказать, основаниях организовать экспедицию и вывезти «для исследований» несколько замечательных предметов. Ацтек положил на стол смартфон, обернутый в футляр со стразами (футляр был такой прочный, что, казалось, можно было бить по нему молотком), и показал фотографию. В яме, вырытой в мягкой земле, покоились золотые фигурки изумительного изящества. Фигурки были размером с ладонь взрослого человека и изображали они людей с лицами, подготовленными к вечности. У Алоисова вытекла с губ слюна, а он не заметил. Олеся стерла ее душистой салфеткой и поцеловала своего «малыша» в висок. «Какая прелесть. Давай, Кайратик, сделай мне хорошо. Ничего лучше в жизни не видела». Колумбиец понял, что оказался по адресу, и пояснил:

– Это клад, золото ацтеков. Я его нашел в горах. По нашему закону это принадлежит государству. Но если в Антверпене найти ловкого еврея, то мы вывезем. А то, что попало в Антверпен, уже обратно не вернется. Изучать можно сто лет. Ты проживешь сто лет? Я – нет. На наш век хватит.

Искуситель был проводником наркомафии, далеко не последним в ней человеком, и в вязаной шапочке, которую не снимал с крупной голой головы, с изнанки, был подшит крохотный знак принадлежности к какому-то колумбийскому клану.

– Мы же не станем их продавать? Да, мой слоненок? – обратилась к Алоисову его пассия. В своем воображении она уже владела крохотными золотыми ацтеками.

– Зачем тут я? Разве твои друзья не могут сами найти ученого? – уточнил свое Кайрат.

Колумбиец вновь одарил его ослепительным блеском зубов:

– Зачем им знать? Они не знают. А если узнают, то отрежут голову мне. А теперь и тебе. Разве нам надо остаться без голов?

Кайрат ничуть не смутился и не стушевался. Сколько раз ему уже обещали оторвать голову или что похуже… Они с колумбийцем были одной крови. И он ничуть не удивился, что тот именно ему показал маленьких золотых человечков, хотя привели гостя к нему на встречу совсем для другого – Алоисов искал «злых казахов», готовых и умеющих взрывать, стрелять, поджигать. У колумбийца имелись прекрасные рекомендации, чтобы стать «злым казахом» и подтянуть пару десятков своих товарищей.

С золотыми человечками не сложилось. Пока Кайрат искал «ученого», Ацтека схватили в Гамбурге за старые дела с кокаином и посадили за решетку. Но по ночам и маленькому казаху, и его высокой волоокой Олесе снились крохотные рукотворные золотые божки, ждущие их в земной яме среди зеленой травы. Эти сны объединяли. Общие сны – не высший ли признак любви?

– Я в теме, – наконец произнес Кайрат, добавил тонким голосом грубое слово и вскинул ладонь, едва не смахнув стакан с напитком.

– А я все-таки хотел бы знать, с какими белыми людьми мы в одной лодке, – больше для форса, для весомости поинтересовался Разин. К тому же энергичный жест Алоисова смутил его, в его грузной душе, которая, как самая глубь океана, душит в себе резкие звуки, ладонь казаха задела какой-то ген, то ли осторожности, то ли брезгливости… Но Дмитрий Кальтенберг уже знал, что Разин тоже созрел двигаться дальше вместе. Поэтому выкладывать на столик все козыри хозяину пока нет резона.

– Всему свое время. А наш маленький брат Кайрат прав – надо провести репетицию в Казахстане. Как, в декабре выведешь на улицы твоих «злых казахов?»

Алоисов насторожился. В декабре? Почему не весной? Зимой холодно на улице. Люди, которые устроили бучу в Семее[24], потом ему предъявили, что как следует померзли. Хотя и ОМОНу зимой не сладко. Но в тот раз деться было некуда, власть сама сделала подарок, пообещала земли китайцам, сам Бог велел «поднять улицу». А теперь что за повод? Или Диме что-то известно?

Кайрат быстрым коротким шагом пересек комнату туда и обратно.

– Почему в декабре?

– Белые люди сказали, что к новому году цены на мазут сильно подпрыгнут. Разве не повод? Повод. А кроме повода есть и признак. Так как у тебя со «злыми казахами?»

– У меня – хорошо. Но ты же понимаешь, Димаке, – это мой актив, так? Это один из моих активов, – поправился он.

– Дима, в самом деле, почему такая спешка? Объясни нам, грешным. Ну, побьют «злых казахов», нам какая от того польза и какой кому урок? И что за признак? Что за манера (он воздержался от слова «еврейская») говорить загадками, будто мы перед тобой – недоумки, – неожиданно резко поддержал Алоисова Разин. От его дремоты не осталось и следа, крупное лицо с мясистым орлиным носом приобрело хищное выражение. На Кальтенберга это, однако, не произвело ровным счетом никакого впечатления. Орлиным клювом его не удивить.

– Будет польза. И времени довольно. В космос можно сейчас улететь за такое время. Зато меньше времени для утечек! А про урок ты в самую точку попал. Будет и урок. Нечего с голой пяткой на шашку. На шашку надо с пулеметом…

Такой ответ казаха не удовлетворил, но в этот миг дверь тихо растворилась и в переговорную зашла поджарая женщина с лицом прокурорши. Это была секретарша Кальтенберга, латышка по имени Кайа. Все вроде бы знали, что она не спит с шефом и вообще не спит с мужчинами, а только при виде Кайи Разин почему-то оживлялся и глупел. Он подмигивал Диме нехорошо, мол, знаем, знаем, и произносил дурацкие слова: айа, ай-ай-ай. Ему Кальтенберг эту глупость и вольность прощал, а Кайа вообще не замечала.

– Дмитрий Иосифович, у вас через десять минут встреча с немкой и с ее писателем.

– С какой немкой? – Дима развернулся к женщине чеканным римским профилем. Ледокол подбородка спрятался, придвинулся к дальнему плечу. Мужчина сыграл на публику, пусть и камерную, но публику. Он не забывал графика своих встреч.

– С немецкой критикессой Урсулой Грюн и с ее бойфрендом. С писателем, – невозмутимо продекламировала Кайа.

– На кой леший тебе сейчас эти немцы? Это из тех, что два дня заседали за твои деньги? Они же должны были разъехаться к утру? Были бы хотя бы англичане… А, айа? Ай-ай-ай, айа.

Женщина посмотрела на Разина бесцветным глазом. Ее взгляд не оставил сомнений – он герой не ее романа.

– Не надо недооценивать немцев. В конечном итоге нам с ними жить, а не с британцами или американцами. Это география. И история. Они, кстати, это знают. А критики и писатели нам нужны. Потому что кто-то должен будет увековечить наши образы в героическом граните. Мы – мессия для Евразии. Хотя мое решение чисто техническое по большому счету. Новый век, новые сердца. И новые мозги. А кому нас увековечивать, как не немцам? Единственная нация сейчас, которая лепит не своих, а чужих героев.

Произнеся эти слова, Кальтенберг глянул на латышку, потом на часы, выпил свой портвейн глотком и предложил обоим собеседникам его дождаться.

– Кайа, будь любезна, распорядись организовать нашим друзьям закусить по-нашему. А то в этом городе не знают еды лучше рыбы в кляре.

– Да придет мессия! – проводил его Разин и поднял стакан над огромной головой. Его сладострастные губы скривились в усмешке, глаза не отрывались от шеи женщины – от крестика с изумрудами на серебряной широкой цепи, висящей на тонкой жилистой шее, но только Алоисову показалось, что и взгляд, и усмешка – это игра, а в слова про мессию русский вложил нечто такое, что тяжеловес вкладывает в один-единственный, решительный хук. Он стремительно приблизился к Разину и сомкнул с ним хрусталь, который тот так и держал над головой, катая тем временем думу думную.

У самой двери Кальтенберг задержался.

– Ах, да, про признак, – картинно обернувшись, с расстановкой произнес он. – Амисы из Кабула что, сбежали просто так? Дудки. Двадцать лет там, и вдруг – такая… такая неприятность? Увольте, друзья, этот спектакль – для наивняка, или, как говорят немцы, для проллов[25]. Военные ушли, чтобы освободить место своим разведчикам и диверсантам и злым местным ребятам, террористам. А когда приходят диверсанты? Они приходят, когда надо готовить поблизости большой бамс, в котором свои военные должны быть ни при чем, не замазаны, не вовлечены. А разведчики – они всегда игроки, они делают свои ставки. Кто-то – на киргизов, кто-то – на узбеков, кто-то – на таджиков. Где у кого какие ресурсы имеются. Или, как ты это обозначил, активы. Так что самое время показать твоих «злых казахов», Кайрат…

С этими словами «удав в кипе» покинул гостиничный номер, подготовленный для переговоров. При чем тут кипа? Никакой кипы на его макушке не было.

Игорю Валентиновичу Балашову было любопытно поглядеть на знаменитого миллиардера Кальтенберга. В течение двух суток он слушал «людей с прекрасными лицами» (так в те дни называли в России так называемых либералов, то есть тех, кто ни за что не желал слышать о ссоре России с Европой. С цивилизацией). Если звучали слова «конфликт, война, Крым» – их бросало в пот, кожа их покрывалась пятнами праведного гнева. Балашов честно признался себе – эти люди, их лица, его утомили, в них он раз за разом обнаруживал общий, скучный ему модуль, физиономический, стилистический и морфемный. Одни приставки и окончания, никаких корней. Особенный тип – либеральные женщины. Женщины были трех типов – толстые, губастые, некрасивые; очень худые, зато зубастые и тоже не красивые; еврейки, похожие на его бывшую, на Машу – большеглазые, умненькие, ловкие на слово, решительные. На первых и вторых глядеть было неприятно, а на третьих – он стеснялся, потому что его спутница бдила щупом ревнивого взгляда.