Порог. Мёртвый меридиан. Том 2

Глава 7. Тетрадная

— Шестой, — повторил я. — Это порядковый номер или диагноз?

Женщина закрыла тетрадь на пальце и пошла мимо меня, к проходу, откуда пришла.

— Иди за мной. Держись левее, там настил проваливается.

Я пошёл. Левая нога сразу нашла место, где иней лежал темнее, и настил там действительно вздохнул под ботинком, просел на палец и вернулся. Сзади с галерей спустились двое в брезентовых штормовках, встали за спиной шагах в шести и так и держали дистанцию всю дорогу. Гарпуны у них были пневматические, с толстым баллоном под стволом, и стволы смотрели мне в поясницу. Не в спину. В поясницу — чтобы навылет ушло в настил, а не в своих.

Стук отца шёл снизу-спереди, одна и восемь между ударами, и не сдвинулся ни на градус с тех пор, как за мной села плита. Он отдавал в кость нижней челюсти и в жилу на шее справа, ту самую, почерневшую. Каждый удар — короткий толчок изнутри, будто кто-то снизу стучит согнутым пальцем в столешницу, а ты сидишь сверху и слушаешь.

Проход был узкий, ржавый, с трубами по потолку, и с труб капало. Капало часто и вразнобой, и капли я начал считать сам, не заметив, — чтобы не сбиться с такта. Считать я мог. Идти прямо получалось хуже.

Правая рука висела в косынке пятые сутки, и вся её масса теперь тянула меня вправо на каждом шаге. Плеча не чувствовал, локтя не чувствовал, и узла косынки на шее — тоже, поэтому узел незаметно полз, пока рука не съехала вниз, к бедру, и меня не повело на стену.

Я подцепил край косынки зубами и попытался подтянуть здоровым плечом. Ткань выскользнула.

Женщина остановилась. Обернулась. Смотрела, как я вожусь, две секунды, три.

Потом шагнула мне за спину, одним движением перехватила узел, затянула и толкнула ладонью под локоть, ставя руку на место.

— Так, — сказала она. — Ходи.

Ни капли жалости в голосе. Так поправляют стропу на ящике.

Мы вышли на галерею, и я встал.

Под нами был сухой док — длинная бетонная яма, вырубленная в теле астероида, метров триста в длину, с рельсовыми путями по бортам и с чёрной от масла водой на самом дне, в дальнем конце. Над доком висели фермы кранов, и на одной ферме горела дуга. Сварщица стояла на мостике, подняв щиток, и смотрела на меня. Не на конвой. На меня. Горелку держала у бедра, и электрод у неё дымил впустую.

По всей длине галереи вдоль перил стояли люди. Немного, десятка полтора. Они не подходили и не расходились. Женщина с ведром прижала ведро к животу. Мужик в вязаной шапке снял шапку, помял её в кулаке и надел обратно.

— Они боятся, — сказал я.

— Они считают, — сказала женщина. — Сколько тебе идти до нижнего яруса и сколько нас останется, если ты по дороге сорвёшься. Меня зовут Гесса Марь. Ловчиха. Всё, что тут знают про Глушь, знаю я, и всё, что знаю, я записала. Тетради мои. Правила мои.

— Дан Веко. Навигатор.

— Практикант, — сказала она. — Без лицензии. Я говорила с вашим капитаном по проводу двадцать минут. Она мне зачитала судовую роль.

Фотометр на стойке в конце галереи затрещал, когда я поравнялся с ним, — сухо, часто, как счётчик, у которого кончается лента. На причале он выл, здесь трещал. Конвойный слева поднял гарпун выше, к лопатке.

— Тихо, — сказала Гесса, не оборачиваясь. — Он на руку срабатывает. Опустил.

— Гесса Марь…

— Я сказала: опустил. Тебе полторы минуты назад показали, что он стоит на своих ногах и говорит словами. Значит, он ещё человек.

Гарпун опустился. Не до конца.

Косынка с рукой висела у всех на виду, и я успел подумать: интересно, как я выгляжу на их частоте. Светлым пятном? Дырой? Спрашивать не стал.

Гесса дошла до конца галереи и остановилась у самого края, где перила были срезаны и заменены цепью. Там висел колокол. Обыкновенный судовой колокол с оборванной верёвкой, зелёный от старости, а рядом с ним на двух скобах — обрезок рельса длиной в мой рост, и на рельсе следы: сотни ударов, сбитых в одну блестящую вмятину.

— Смотри сюда, — сказала она. — Это тебе важнее, чем всё, что ты сегодня услышишь про себя.

Она взяла молоток, висевший на цепочке, и ударила по рельсу один раз.

Звон пошёл по галерее, по фермам, вниз в док, и вернулся оттуда чуть позже и глуше. Внизу, у чёрной воды, кто-то поднял голову.

— Один удар — вода поднимается, — сказала Гесса. — Два — вода встала. Три — все с нижних ярусов наверх, немедленно, бросая инструмент. Мы живём тут одиннадцать лет. Восемьдесят два человека. За одиннадцать лет три удара били девять раз, и после каждого раза мы недосчитывались людей. По одному. Всегда по одному.

— Прилив, — сказал я. — В доке нет моря. Откуда прилив?

— Двери дышат, — сказала она. — Тут внизу дверь. Не наша, не гильдейская, старая. Она вдыхает и выдыхает, и вместе с ней ходит вода в нижнем ярусе. Раз в двадцать часов с небольшим. Следующий подъём в девятнадцать пятнадцать, до него семь часов. По этому такту у нас работают смены, варят обед и ложатся спать. Не по уставу и не по часам Гильдии. По двери.

Я стоял и слушал, как у меня в челюсти отбивает свою одну и восемь.

— Дышит ровно?

— Ровно, — сказала Гесса. — Что?

— Ничего. — Я оперся здоровой рукой о цепь. — У меня свой такт. Он другой.

Она перевела взгляд на меня и задержала — первый раз за всё время не как на грузе.

— Вот об этом мы и поговорим, — сказала она. — Наверх. Конвой, свободны.

Один из брезентовых открыл рот.

— Свободны, — повторила Гесса. — Если он захочет меня убить, гарпун вам не поможет, а если не захочет, вы мне мешаете работать.

Они ушли. Не сразу, но ушли.

Тетрадная оказалась четырьмя переборками, сваренными в углу старой кладовой, с потолком из натянутого брезента. Стол под лампой. Керосиновая лампа, настоящая, с закопчённым стеклом, и второй свет — шахтёрский фонарь на скобе, повёрнутый в потолок. Полки по трём стенам, а на полках связки сушёного мха, серого, с чёрным крапом, от которого пахло горькой полынью и подвалом.

Мох лежал не для запаха. Он лежал от сырости, и лежал в подсчитанном порядке: где полка провисала к стене, там связок было втрое больше.

На средней полке стояли тетради. Девять штук, клеёнчатые, корешки перемотаны изолентой, у каждой на торце белой краской номер. Десятая лежала на столе, открытая, и была почти пуста.

— Садись.

Я сел. Стул был низкий, и стол вышел мне под грудь, и я понял, что стул низкий нарочно.

Гесса налила из закопчённого чайника в щербатую эмалированную кружку и поставила передо мной. Настой был бурый, с плавающими волокнами, и пах той же полынью, что и полки.

Себе она не налила. Обхватила ладонями свою пустую кружку, погрела о железо и отставила.

— Пей. Оно горькое и от него сводит скулы, зато после Глуши перестаёт стоять в горле железо.

Я взял кружку левой. Пить левой я научился на четвёртый день и до сих пор проливал.

— Товар, — сказала Гесса.

— Что?

— Ты пришёл торговать. Начинай с того, что тебе надо, и не рассказывай мне про свою судьбу. Судьба ничего не стоит.

Я поставил кружку.

— Стапель. У нас выбиты обе пары маневровых сопел и разбиты коллекторы. Механику нужен стапель и верфяной инструмент, и неделя. — Я загнул палец на левой. — Вода. Двести литров.

— Двести.

— У нас двадцать шесть с небольшим и сорок в неприкосновенном за пломбой. Это тридцать пять часов при полутора глотках на человека.

— Двадцать шесть и два, — сказала она. — Ваш капитан назвала мне цифру с запятой. Дальше.

— Стоянка. И ориентиры. — Я посмотрел на неё. — Мёртвый меридиан. Мне нужны отметки, маяки, что угодно, чем тут ходят к нему.

Гесса не переспросила. Вот что мне не понравилось больше всего: она не переспросила, что такое Мёртвый меридиан.

— Чем платишь? — сказала она.

— У капитана есть расписка на семьдесят тысяч за разгрузку. Есть остаток по рейсу.

— Кредиты.

— Кредиты.

Она взяла со стола нож, короткий, с обломанным кончиком, и стала подчищать лезвием чернильную кляксу на полях раскрытого листа. Мелкими движениями, вбок, снимая верхний слой бумаги.

— За Кромкой кредит — это обещание того, до кого пятнадцать суток хода и кто тебя не знает, — сказала она. — Гильдейский вексель — обещание конторы, которая нас списала одиннадцать лет назад вместе с этой верфью. Бумагу я топлю в котле, она хорошо горит. У нас в ходу вода, металл, работа и правила. Правила дороже всего.

— Правила.

— Ты пока не понял, что купил бы, если бы у тебя было чем. — Она сдула бумажную пыль с полей. — Сколько ваших ходило за Кромку?

— Один. Наш врач.

— Живой?

— Живой.

— Значит, у него есть правила, просто он их не записал. — Она отложила нож. — Слушай сюда, практикант. У вас в поясе на страшное посылают человека с ружьём. Тут ружьё стоит дешевле верёвки. Тут на страшное идут с листком, на котором написано, чего оно не может.

Она встала, взяла с полки третью по счёту и положила передо мной. Открыла не глядя, сразу на нужном месте.

Почерк был крупный, печатный, с нажимом. Правая страница — текст, левая — столбец дат и коротких пометок.

— Читай вслух. Я хочу слышать, как ты это выговоришь.

Я прочёл.

«Пряха. Тянет всё, что связано в пару. Веревка, фал, шланг, цепь, два человека под руку. Тянет к себе с любого расстояния, если пара натянута. Расцепись. Останься один. Не держись за напарника. Ушедших в связке — одиннадцать. Ушедших поодиночке — ноль.»

— Ещё раз, — сказала Гесса. — Последнюю строчку.

— Ушедших в связке — одиннадцать. Ушедших поодиночке — ноль.

— Теперь ты его слышал. Знать будешь, когда повторишь мне через час, не глядя.

Я перевернул лист. На следующем развороте почерк был тот же, но чернила бледнее.

«Обратка. Идти вперёд нельзя: каждый шаг возвращает на шаг. Коридор не кончается. Иди по чужому следу наоборот, пяткой в носок. Проверено трижды.»

— Это как? — сказал я. — Идти назад по следам того, кто шёл вперёд?

— Того, кто оттуда не вышел, — сказала она. — Его след ведёт внутрь. Ты по нему пятишься наружу и выходишь. Место отдаёт то, что взяло, если сделать движение обратным. Почему — не знаю и знать не собираюсь. Я одиннадцать лет пишу, что работает, а не почему.

Я смотрел на страницу и думал про станцию, про зал, где часы показывали чужое время, про колонну людей, которые шли по своим делам с лицами, на которых не было страха. И про то, что мы там ничего этого не знали, и вытащили Тараса чудом, и что чудо — это слово, за которое, кажется, тут бьют.

— Сколько стоит одна страница? — сказал я.

— Смотря кому. — Гесса забрала её и поставила на место, корешком ровно в ряд. — Тебе я продам пакет. Стапель, инструмент, ремонт руками нашего мастера. Двести литров технической воды рукавом сегодня и потом по норме до конца стоянки. Стоянку на второй ферме. Пять правил с проверкой на память. И ориентиры к твоему меридиану — те, что у меня есть, и я честно скажу, чего у меня нет.

— Цена.

— Закладная на ваш корабль, — сказала она. — И одна личная услуга ключника.

Лампа сипела. Где-то за брезентом капало в подставленную жестянку, редко и звонко.

— Закладная, — сказал я.

— Бумага. Ваш капитан подписывает, что при неисполнении обязательства «Молчун» переходит поселению Сходни. Без права выкупа. Со всем, что на борту.

— Это весь корабль за двести литров воды.

— Это весь корабль за то, что вы вообще досюда доехали, — сказала Гесса ровно. — Вас никто не звал. У вас нет тяги, воды на полтора дня, за вами на тросе висит патрульный Гильдии с командой, и они там сидят и ждут, чем всё кончится. Вы для нас не гости. Вы для нас риск, который жрёт нашу воду. Я его беру на себя и хочу обеспечение.

Я молчал.

— А услуга? — сказал я.

Гесса села напротив. Впервые за всё время села.

— Три года назад у нас встала дверь в затопленном ярусе, — сказала она. — За ней машинное. Там наш насос. Тот, который откачивает воду из нижних ярусов после каждого подъёма и подаёт её на фильтры. Пока он стоит, мы берём воду только приливом, шесть часов в сутки, и половину теряем в грязь.

— Дверь заклинило?

— Дверь исправна. — Она смотрела мне в лицо. — Ручка ходит. Запор снят. Она не открывается.

Я вспомнил Тараса и его поговорку про ручку, которая ходит, и промолчал.

— Мы вскрывали её резаком. Металл режется и садится обратно, шов уходит за сутки. Мы подрывали петли. То же самое. Я послала туда четверых за три года, по одному, с интервалом, и все четверо вернулись.

— Вернулись, — повторил я.

— Все четверо. — Гесса взяла карандаш из футляра на поясе, положила поперёк раскрытого листа и выровняла. — Первый вернулся без ножа. Второй — без обручального кольца. Третий — без фотографии дочери, которую носил в нагрудном. Четвёртый — без своего голоса.

— Без голоса.

— Он вышел, дошёл до галереи, сел и с тех пор не говорит. Мычит, пишет. Читать умеет. Слышит нормально. Голос он туда отдал.

Я сглотнул, и это было слышно.

— Там что-то есть, — сказал я.

— Там что-то есть, — согласилась она. — Имени у него нет. Я его записала под словом Недоимка, потому что оно берёт недостачу. С каждого, кто входит, оно берёт ровно одну вещь. Одну. Не больше. Правило первое: заплати сам и заплати дорогим. Правило второе: за фальшивое оно возвращает вдвое, и возвращает кровью.

— Что значит фальшивое?

— То, чего тебе не жалко, — сказала Гесса. — Оно берёт не вещь. Оно берёт цену вещи. Мужик пробовал сунуть ему рваную перчатку, и оно взяло у него два пальца с этой руки. Он сам не понял, в какой момент. Вышел, сел, и только тогда увидел.

Я скосил глаза на косынку. Одну вещь, значит. У меня уже взяли, и не спросили.

— И ты хочешь, чтобы туда пошёл я.

— Я хочу, чтобы туда пошёл человек, который открывает двери, — сказала она. — Мне такого прислали на причал. Фотометр на тебя трещит, как на моих станках, и ты вошёл сюда комой, которую у нас за одиннадцать лет никто не прошёл. Я не верю в везение, Веко. Я одиннадцать лет отучаю людей от этого слова. Ты умеешь то, чего не умею я, и мне нужны твои руки на этой двери.

— У меня одна.

— Мне хватит одной.

Я взял кружку и допил горькое. Скулы свело, как она и сказала.

— Почему шестой? — сказал я.

Гесса ответила не сразу.

— Ты у меня в тетради шестой, кто пришёл сюда с этим треском, — сказала она. — Первый был девять лет назад. Он тоже говорил, что у него свой такт. Он ушёл дальше, к меридиану. Что с ним стало, я не знаю, но вернулся он ко мне ни разу.

— А пятеро?

— Пятеро тоже не вернулись, — сказала она. — И вот теперь ты соображаешь, почему я не тороплюсь брать за твою работу деньги. Деньги мне вернуть будет некому.

Шестой. Второй раз за десять суток мне называли это число, и каждый счёт был свой: у смотрителя Гильдии — по списку мёртвых носителей, у этой — по треску фотометра. Я не стал складывать два списка при ней.

Переговорный бокс висел прямо у шлюза причала, и одна стена там была из бронестекла в палец толщиной, мутного, с прожилками сетки. За стеклом стоял наш рукав, а в рукаве — Аглая.

Я видел её всю. Она видела меня.

Между нами были палец бронестекла, обвод шлюза и решение, которое ей предстояло принять.

Интерком работал в одну сторону поочерёдно, с щелчком: говоришь — жмёшь клавишу. Ошма сидел у клавиши, привалившись плечом к раме, в своём ватнике, и жевал что-то. Гесса разложила на столе три листа. Бумага была плохая, серая, но линовка на ней была отпечатана типографски, и в углу стоял штемпель: верфь, номер, год. Двадцатилетней давности.

Я прочитал вслух то, о чём договорился. Всё, включая четверых и Недоимку.

Аглая слушала не перебивая. Когда я кончил, она нажала клавишу.

— Тарас на связи? — сказала она.

В динамике зашуршало, и голос Тараса пришёл издалека, с борта, из машинного, и был слышен хуже.

— Тут я.

— Что тебе нужно от их стапеля.

— Всё, — сказал Тарас с чувством. — Кузню. Сварку с нормальным газом. Оправку под коллектор. У них тут кран на семь тонн, я видел с уса, у него стрела родная, верфяная. Аглая, у них тут инструмент, который я в жизни только в справочнике…

— Короче.

— Неделю и стапель, и я верну тебе обе пары. Без стапеля я не верну ничего, сколько ни ругайся.

Аглая отпустила клавишу. Помолчала. Потом опять нажала.

— Гесса Марь.

— Слушаю.

— Три вопроса. — Аглая держала клавишу и говорила ровно, как в судовой журнал. — Первый. Вода идёт до его спуска или после?

— До, — сказала Гесса. — Рукав подключим сейчас. Двести литров — это аванс, и это мой риск.

— Второй. Мой механик заходит на стапель когда?

— Сегодня же. Мастер его встретит. Инструмент из наших рук, из мастерской не выносить.

— Третий. — Аглая нашла меня глазами за бронестеклом. — Что с моим человеком, если он оттуда не вернётся.

— Заклад останется у поселения, — сказала Гесса. — Я вам не буду врать в глаза при подписи. Так будет.

— А корабль?

— Корабль перейдёт нам. Экипаж — не имущество: останетесь тут жить и работать, и вас никто не выгонит, у нас лишних рук нет. Вода по норме, как всем.

Аглая долго молчала. Мне было видно, как она отвинтила крышку фляги, подержала и завинтила назад, так и не отпив.

— Дан.

— Да.

— Ты идёшь туда, потому что тебе нужна вода для команды, или потому что тебе туда хочется?

Я подумал секунду. Врать в упор, глаза в глаза, было бы совсем глупо.

— Оба, — сказал я. — Но воду мы пьём завтра, а хочется мне послезавтра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.