Порог. Мёртвый меридиан. Том 2

Глава 5. Списанные

Буксирный линь скрипел.

Его не смотали после обмена: восемьсот метров стального троса так и висели между нами и Коршуном, и каждые полминуты по нему проходила слабина. Тогда в левом шлюзе что-то коротко стонало в барабане, и звук шёл по всему корпусу, до самой рубки. Тарас сказал, что это не трос, а стопор храповика, и что он его подожмёт. Не подошёл. Ходил мимо и слушал.

Мы все слушали. К тринадцатому дню корабль стал тише пустого трюма, и любой чужой звук в нём означал, что кто-то тянет за нашу обшивку.

Я сидел у связного поста и держал левую руку на краю стола. Правая лежала в брезентовой косынке и была не моя четвёртые сутки: ни настила, ни ткани, ни холода — ничего до самой ключицы. Выше ключицы кожа ещё что-то понимала, но плохо, как через рукавицу. Док замерял границу утром и сказал, что она стоит третьи сутки. Про то, хорошо это или плохо, он не сказал. Он вообще перестал говорить слова, у него теперь была тетрадь и графа, в которой третий раз подряд пусто.

Рина дёрнула плечом.

— Ещё раз, — сказала она.

На панели дрогнула одна лампа. Не наша частота, не эфир: сигнал шёл по проводу, по тому самому линю, который висел между корпусами. Гильдия так делала на швартовках, когда не хотела светить в эфир: кидала на трос жилу и говорила по железу.

— Это не Дорн, — сказала Рина.

— С чего ты взяла.

— У Дорн вызов идёт с несущей и с меткой борта. А тут кто-то просто замкнул жилу на трос и колотит по ней костяшкой. — Она подтянула наушник к уху и застыла. — И он стучит третий раз. Первые два я не приняла.

В проходе загремели ключи. Аглая вошла, не спрашивая, что тут, встала за спинкой Рининого кресла и взялась за верх стойки.

— Кто.

— Не представился.

— Тогда пусть стучит.

Рина развернулась к ней вместе с креслом.

— Он стучит на нашей аварийной. С борта, который в восьмистах метрах и у которого восемь стволов по левой скуле. Если он через час перестанет стучать и начнёт делать что-нибудь другое, я хочу знать заранее что.

Аглая перебрала ключи на поясе. Остановила на одном.

— Ставь на динамик. В эфир не выходим. Слушаем.

Рина щёлкнула тумблером, и рубка получила чужое дыхание.

Оно было плохое. Человек дышал ртом, коротко, как дышат после лестницы, и где-то за ним лязгало железо: ровный, скучный, домашний лязг, с каким чистят оружие, когда делать больше нечего. Кто-то невдалеке засмеялся и сразу замолчал.

— Молчун, — сказал голос. — Это Клем.

Я знал этот голос. Я слышал его четверо суток и одну жизнь назад, в кольце Точки-12, когда он говорил своим людям, где встать и куда бить, и говорил спокойно, как говорят про погрузку.

Рука в косынке не почувствовала ничего. Зато у меня свело левую, на столе, и я убрал её на колено.

— Молчун слышит, — сказала Аглая.

— Ты вышла в эфир, — сказал Клем.

— Я вышла по твоему проводу. В эфире меня нет. Говори.

— Мне нужен ваш навигатор.

Аглая не ответила. Она умела не отвечать так, что человек на той стороне начинал говорить дальше и говорил лишнее, и Клем на это пошёл почти сразу.

— Я знаю, что он слушает. Веко, ты слушаешь.

— Слушаю, — сказал я.

— Хорошо.

Он замолчал. За ним лязгнуло, ближе, и голос стал тише, будто он повернулся спиной к своим.

— Смотрителя нет на мостике, — сказал Клем. — Она спит четвёртый час, первый раз за трое суток. Я не буду это повторять и не буду ждать, пока ты решишь, верить мне или нет. Я говорю сейчас, потому что через час я не смогу.

— Говори быстрее, — сказала Аглая.

— На Коршуне семь человек.

Рина подняла голову.

— Штатный состав фрегата третьей серии — сто двадцать четыре, — сказала Аглая ровно. — С боевым сокращением — восемьдесят.

— На Коршуне семь человек, — повторил Клем. — Дорн. Я. И пятеро моих. Остальные ушли на шлюпках четверо суток назад, когда пришёл приказ о трибунале и стало ясно, что она его не выполнит. Четырнадцать человек, две шлюпки, курс на Спицу. Они сняли аварийный запас и половину аптечки, и они правы: за неисполнение приказа судят борт, а не человека. Тот, кто остался на борту, остался соучастником.

В рубке стало очень тихо. Даже линь снаружи не скрипнул.

— Вы поэтому не смотали трос, — сказал я.

— Мы поэтому не смотали трос, — сказал Клем. — Лебёдку левого борта тянут четверо. Четверых у меня нет. У меня пятеро, и двое из них после вашей станции с контузией, а один ходит с трубкой в боку.

Он сказал это буднично, как сводку. И вот это было хуже всего: не жалоба, а отчёт списанного человека, который привык докладывать наверх, а наверху больше никого нет.

Аглая отвинтила крышку фляги и завинтила обратно, не отпив.

— Чего ты хочешь, Клем.

— Вернуться на Спицу.

— С трибуналом на борту.

— С аргументом на борту, — сказал Клем.

И тут я понял, что аргумент — это я.

Я знал, что это будет сказано, ещё когда он назвал мою фамилию. И всё равно под рёбрами тонко потянуло, и во рту стало кисло, как от жести. Не страх. Страх у меня в эти дни был другой, ровный, с ним можно жить. Это была злость: как легко вслух говорят, что ты вещь, которую предъявляют.

— Веко, — сказал Клем. — Я не собираюсь тебя красть. Я не смогу. У меня нет людей на абордаж, а если бы были, ты нужен живым, а живым ты со своей рукой до шлюза не дойдёшь. Я предлагаю другое. Ты идёшь на Спицу сам, добровольно, под мой протокол. Я довожу тебя до инспекции живым. Гильдия получает носителя, которого двадцать лет не могла взять целым. Мои люди получают снятие соучастия. Я получаю обратно звание. Твой экипаж уходит с закрытым долгом, и никто их не ищет.

— И где я после этого, — сказал я.

— В лазарете под наблюдением.

— До конца жизни.

— До конца жизни, — сказал Клем. — Который у тебя, если верить смотрителю, короче, чем разговор об этом.

Рина дёрнулась ко мне, и я мотнул подбородком: не сейчас.

— Ты командовал штурмом, — сказал я.

— Да.

— Ты положил шестерых своих в кольце.

— Восьмерых, — сказал Клем. — Двое умерли на борту. Ты считал по тем, кого видел.

Я открыл рот и закрыл.

Он не оправдывался. Он поправил мне цифру, как поправляют накладную.

— Клем, — сказала Аглая. — Ты знаешь, что такое двадцать литров воды.

— Знаю.

— Тогда знай второе. Мне вчера налили воды. Мне сегодня предлагают отдать за неё человека. Это два разных борта, а корпус один.

— Это два разных человека, — сказал Клем. — Смотритель ведёт своё дело. Она проверяет доктрину, у неё это двадцать лет и, по-моему, вместо семьи. Ей ваш навигатор нужен как запись в томе. Мне он нужен как живой предъявленный носитель. Разницу для него можете вы не увидеть, а он увидит.

За его спиной опять лязгнуло. Потом щёлкнуло — сухо, коротко, металлически. Через паузу ещё раз. И ещё.

Щёлк. Пауза. Щёлк.

Он щёлкал предохранителем. Стоял, говорил про звание и трибунал и вертел большим пальцем флажок на скобе карабина, туда-сюда, как человек крутит в руках спичечный коробок.

— Клем, — сказала Аглая.

— Что.

— Убери палец со скобы.

Тишина.

— Я тебя не вижу, — сказала она. — Я тебя слышу. И то, что я слышу, мне не нравится больше, чем всё, что ты сказал. Убери.

Щёлканье прекратилось.

— Привычка, — сказал Клем.

— Плохая.

— Других не осталось.

Аглая двинула корешок судового журнала на стойке до ровного.

— Ответ по твоему предложению: нет. С борта у меня людей не выдают, я это уже говорила смотрителю, повторять третьему не буду. Дальше по делу.

— По делу, — сказал Клем, и в голосе у него что-то поехало, как будто он до последнего надеялся, что не придётся говорить второе. — По делу у меня есть служебный пакет. Разведданные по сектору за Кромкой. Гильдейская сводка, карта, отметки постов. Я готов передать это на ваш борт.

— За что.

— Ни за что. Сегодня ни за что.

— Так не бывает.

— Бывает, когда у человека кончился товар, — сказал Клем. — Я даю сейчас, чтобы потом было о чём говорить. Вы всё равно придёте ко мне разговаривать, Бер. У вас нет тяги.

Аглая посмотрела на экран, где на пустом поле стоял размытый штрих в сорока километрах позади.

— Как передашь.

— Капсулой по линю. Стальной цилиндр, восемь килограммов, замок обычный, эксцентриковый. Пойдёт своим ходом, у вас уклон в нашу сторону. Полтора часа хода.

— Тарас проверит замок.

— Пусть проверит, — сказал Клем. — Я бы тоже проверял.

Он отключился первым.

Рина сняла наушник и положила на стол. Седьмой раз за рейс.

— Он не врёт про семерых, — сказала она. — У них третьи сутки один голос в служебном обмене. Я думала, у них радиомолчание. У них некому говорить.

Аглая пошла к двери, у порога остановилась и не обернулась.

— Дан. В шлюз не идёшь без дока.

Я и не собирался идти без дока. Док меня и не спрашивал.

Капсула пришла в восемнадцать пятнадцать.

Мы стояли в левом шлюзе вчетвером: Тарас у барабана с ломиком, док у переборки, я у видеоинтеркома, и Гвоздь в банке на полке, потому что Тарас теперь таскал банку с собой везде и утверждал, что щелкун чует железо раньше приборов. Гвоздь спал. Днём он всегда спал.

Стальной цилиндр вылез из-за среза рукава медленно, покачиваясь на карабине, и стукнул в упор с тем самым звуком, с каким в трюме садится на место груз, если его вести правильно. Тарас поймал его на ладонь и придержал.

— Восемь кило, — сказал он. — Ровно как сказал.

— Ставь на настил и отойди, — сказал я.

— Дан.

— Ставь.

Он поставил. Присел на корточки, наклонил голову набок и стал смотреть на замок — не трогая, как смотрят на собаку, которую не знают.

— Эксцентрик, — сказал он. — Обычный, гильдейский, я такие на укупорках видел. Одна ось, один сухарь. — Он потянулся ломиком и подцепил дужку кончиком, стоя сбоку, а не сверху. — Если там мина, она встанет на разжим. Сейчас узнаем.

— Тарас.

— Я сбоку, — сказал он. — Я всегда сбоку. Я женат на своей руке, у меня к ней чувства.

Экран интеркома на переборке зашуршал и посветлел.

Я его увидел.

Северин Клем оказался невысоким, широким в кости, с серым лицом того, кто спит по два часа и считает, что этого хватает. Правая скула залеплена пластырем, из-под воротника торчал край бинта. За спиной, в глубине чужого шлюза, сидели на настиле двое. Один держал на коленях разобранный карабин. Второй просто сидел, и руки у него от кисти до локтя были в бинтах — серых, ношенных дольше, чем бинт носят.

Он смотрел на меня. Не на Тараса с ломиком, не на капсулу, не на док. На меня.

Я стоял и смотрел в ответ и думал одну простую вещь: вот это лицо было тогда за щитом. Я его не видел ни секунды. Я видел щит, распорку в своих руках и настил, летящий вбок.

— Пульс сто десять, — сказал док у меня из-за плеча.

— Не сейчас.

— Сто десять, — повторил он ровно, без нажима. — Я не прошу тебя ничего делать. Я говорю цифру вслух, чтобы ты её слышал.

На экране Клем скосил глаза в сторону дока.

— Врач, — сказал он. — Вей, кажется.

Док не ответил.

— У меня двое контуженых и один с дренажем, — сказал Клем. — Если бы вы согласились на консультацию по каналу, я бы был должен.

— Я в долг не лечу, — сказал док. — Я по каналу не лечу вообще. Скажите вашему с дренажем, чтобы спал на боку с трубкой книзу, и меняйте бинты чаще, чем сейчас. Отсюда видно, что вы их не меняете.

— Нечем.

— Тогда кипятите и стирайте. Это работает хуже, но работает.

Клем кивнул. Один раз, коротко, как принимают приказ.

И снова посмотрел на меня.

— Веко, — сказал он. — Ты хотел меня увидеть.

— Хотел.

— Смотри.

Я смотрел.

Я ждал, что во мне поднимется что-то большое: ненависть, желание сказать ему в лицо про восьмерых, которых он сам мне пересчитал. Не поднялось. Поднялось другое, мелкое и стыдное. Я стоял в тёплом шлюзе своего корабля, с косынкой на груди и двойной нормой воды в животе. Он стоял в чужом полутёмном отсеке, где на фрегат в сто двадцать четыре койки осталось семеро. По всем правилам загнан был я. Вышло наоборот.

— Сколько вам осталось воздуха? — спросил я.

Он моргнул. Не ждал этого вопроса.

— Регенерация в норме.

— Я спросил не про норму. У нас девятнадцать процентов и никакой тяги. Я спросил, сколько у вас.

— Двадцать один, — сказал Клем. — И тяга есть. И я всё равно не знаю, куда её деть, потому что до Спицы четверо суток хода, а на Спице меня встречает та же бумага, что и её.

— Значит, ты хочешь не на Спицу, — сказал я. — Ты хочешь обратно во время, когда у тебя было сто двадцать четыре человека.

Он молчал секунды три.

— Мальчик, — сказал он наконец. — Тебе двадцать два.

— Двадцать два.

— В твои двадцать два я третий год ходил по узлам старшим досмотровой группы, и мне казалось, что я понимаю, кто я такой. — Он тронул торец камеры, снял оттуда что-то невидимое, вытер о штанину. — Объясню один раз и больше не буду. Смотритель нарушила приказ, и её отстранили. Я выполнил её приказ до отстранения, и я никто. Мои люди выполнили мой приказ, и они соучастники. Между приказом и виной по нашему уставу нет ни одного дня. Есть подпись сверху. Убрали подпись — и все под ней за час стали мусором.

Он сказал это без злобы. Как техник объясняет, почему сгорела шина.

— Ты ходишь на карабин с предохранителем, — сказал я. — Я слышал.

Клем опустил взгляд на свои руки. Потом убрал правую за спину.

— Замок открыт, — сказал Тарас.

Он всё это время работал и не встревал ни словом, и я даже не заметил, когда он перестал стоять сбоку. Капсула лежала раскрытая, две половинки, внутри — пенопластовые ложементы, и в них две вещи.

Плоский служебный планшет в резиновом чехле, поцарапанный, с гильдейским клеймом на торце.

И свёрнутая в рулон бумага. Настоящая, толстая, ламинированная навигационная карта — такие давно не печатают, потому что зачем печатать то, что живёт в шине.

— Пусто, — сказал Тарас. — Ни проводочка, ни грамма. Я даже расстроился.

— Планшет разряжен и стёрт до реестра, — сказал Клем с экрана. — В нём только опись и допуски, я вам его дал, чтобы вы видели, что карта настоящая, а не рисованная мной за час. Карта — это то, что вам нужно. Сектор за Кромкой, издание Гильдии, шестилетней давности, с рабочими правками постов.

Тарас достал рулон двумя пальцами, как достают из воды кошку.

— Клем, — сказала Аглая. Она пришла две минуты назад и стояла у порога, и я не слышал ключей: она их придержала рукой.

— Бер.

— Зачем на самом деле.

Клем посмотрел куда-то мимо камеры, в глубину своего отсека, где сидели на настиле его люди.

— Потому что у вас сзади идёт третий, — сказал он. — Она вам сказала про него, я знаю, я читал её ленту. Она сказала не всё, потому что не знает не всё. Я двенадцать лет в досмотре и скажу вам, как это выглядит с моей стороны. Борт, который держит дистанцию сутками, не отвечает на позывные Гильдии и не берётся оптикой, бывает двух пород. Первая — ликвидаторы. Внутренняя служба, зачистка по следу отстранённого смотрителя, чтобы ни рапорта, ни свидетелей. Тогда они возьмут сначала нас, потом вас, и всё это будет тихо.

— А вторая, — сказал я.

— Вторая, — сказал Клем, — те, кто ходит за Кромку без Гильдии и умеет это делать давно. Про них у нас говорят, что они слушают. У меня к ним ни одного своего наблюдения, только чужие рапорты. Но рапорты я читал, и в них корабли не находят.

Он потянулся вперёд, и его лицо на экране стало больше.

— Я не знаю, какая из двух, — сказал он. — Я знаю только, что вам не надо стоять на месте. И мне тоже.

Экран мигнул и погас.

В кают-компании стол под жёлтым плафоном был поцарапан так, что на нём читались все двадцать лет корабля. Мы расстелили карту вчетвером, придавили углы кружкой, лампой, банкой с Гвоздём и разводным ключом.

Бумага была плотная, ламинированная, и шуршала под пальцами тяжело, как жесть. Пахла клеем и графитом. Левая рука у меня по этой бумаге шла хорошо, а правая лежала на краю стола, как чужой инструмент, и я о неё изредка задевал коленом и ничего не чувствовал.

Тарас поставил на аварийный элемент жестяной чайник. В нём варилось то, что он назвал вторичным верфяным взваром: сушёные яблочные очистки, второй раз залитые.

— Первый раз это был компот, — сказал он. — Второй раз это уже архив. Но горячий.

Рина сидела с краю и штопала мир по-своему: разобрала штекер наушника и чистила контакты швейной булавкой, поворачивая к свету. Док в торце штопал протёртую манжету рукава хирургической нитью, мелкими злыми стежками, и катал в углу рта незажжённую сигарету.

— Кромка, — сказала Аглая и прижала ладонью левый край листа. — Вот тут мы вышли. Вот тут край сетки. Дальше у Гильдии — четыре штриха и слово.

Слово было: не обеспечено.

Дальше на бумаге начиналась честная пустота. Не белая: серая, с редкой сеткой координат, которой никто не пользовался, и с двумя десятками отметок, половина из которых была перечёркнута накрест от руки.

— Вот это списано, — сказал я, ведя ногтем по красным овалам. — И это. И это. Гильдия ставит красный штамп, когда объект снимают с обеспечения. Значит, туда не идут суда, не возят воду и не ищут пропавших.