Проект «Ода»

I

Ты всегда был слишком идеальным, любимый Ханебо. Жаль, что всё так получилось.

Я оттопыриваю большой палец и мизинец – мой робот замахивается и бьёт, опрокидывая его робота.

Я стремилась к совершенству. Идеальный разум, идеальное тело. Идеальные инстинкты. Он никогда этим не утруждался – и всегда этим владел. Он хотел другого.

– Зачем совершенство в одиночестве? – сказал он как-то мне. – Люди должны совершенствоваться вместе и чуть-чуть не дотягивать до идеала.

Я не понимала его. И сейчас не понимаю. В совершенстве нет порока.

У него странное имя. Оно звучит как азиатское, но я не могла найти значения этого имени, сколько бы ни рылась в словарях, сборниках имён или исторической литературе. Ханебо, Ханебо… Мать родила его уже после того, как ей диагностировали шизофрению. По его словам, по крайней мере. Несчастная женщина и сама не может ответить, почему так назвала своего ребёнка.

Моё имя тоже не из простых. В школе часто травили из-за него. Моя мама вышла замуж по любви, а через год оказалась в больнице, забитая отцом. Она была набожной. И, когда я вылезла на свет, она назвала меня Кирией. С греческого это значит «владыка». Разумеется, я никем никогда не повелевала, зато все пытались повелевать мной.

Его робот, сияющий неоном, вскакивает и пытается схватить моего. Я подгибаю средний палец и вытягиваю его вместе с безымянным – мой робот тут же отскакивает по диагонали.

Систему управления придётся усовершенствовать. Сейчас мне нужно всего три пальца, чтобы направить робота в любую из восьми сторон. Это так же просто, как управлять персонажем в компьютерных играх при помощи клавиш W, A, S, D. Ещё мизинец и большой для того, чтобы поворачивать.

Его робот кувыркается и снова бежит на моего, размахивая руками, как легкоатлет на стометровке.

Мы назвали их стражами. Ведь они охраняют будущее. Мой страж белый, его – чёрный.

Когда его страж снова вытянул руки, чтобы применить клинч, я дёрнула средним пальцем и опять вытянула большой с мизинцем – мой робот шагнул вперёд и точным ударом опрокинул его.

Чтобы нанести удар, нужно одновременно вытянуть большой палец и мизинец. Но робот, который может только махать кулаками – это мусор, а не боевая единица. Мы не придумали ничего лучше, как добавить клинч. Для него нужно вытянуть все пальцы и держать их так до момента, когда страж должен сомкнуть руки. Это была изумительная идея: страж Ханебо уже второй раз получает по железяке, даже не коснувшись моего! Я дура.

Систему управления нужно усовершенствовать.

Я думала, что проблема будет во второй перчатке. Когда перчатка одна, её позиционирование легко отследить. Чип каждую миллисекунду кодирует положение пальцев и отправляет сигнал напрямую роботу. Но если сигнал отправляют две перчатки? Всё-таки это не проблема.

Хиральность. Свойство, заключающееся в невозможности совместить объект с его зеркальным отражением1. Возьмите кубик и отразите его в зеркале. Два отражения будут абсолютно одинаковыми. Кубик не хирален. Возьмите вашу левую руку и отразите её в зеркале. Это отражение вы никогда не сможете совместить со своей левой рукой. Попытаетесь повернуть костяшками вверх – и у отражения большой палец окажется с левой стороны. Кстати, отражение – это ещё и ваша правая рука. Рука хиральна.

Хиральность лежит в основе жизни. Органические молекулы, из которых состоит тело человека, в большинстве своём хиральны. Ферменты, рецепторы, антитела – всё это белки. Белки состоят из аминокислот, а аминокислоты хиральны. Есть такое лекарство – талидомид. Представьте себе несимметричное кольцо, из одной точки которого вверх и вниз расходятся атом водорода и другое кольцо. Если атом водорода будет идти вниз, талидомид поможет вам успокоиться и уснуть. Если атом водорода будет идти вверх, ваши дети родятся с уродствами.

Перчатки хиральны. Это значит, что в программу можно вписать код, позволяющий однозначно дифференцировать левую и правую ладони. Робот сможет «отличать», согнулся это мизинец правой руки или левой.

Проблема в другом. Даже если каждому пальцу придать всего два возможных положения, с одной рукой общее число комбинаций равно двум в пятой степени – тридцати двум, а с двумя руками число комбинаций равно двум в десятой степени – тысяче двадцати четырём. У каждого пальца положений гораздо больше, чем два. И каждую комбинацию необходимо сопроводить кодом на сотню-тысячу строк. Полно вычислений: угол наклона плеча, предплечья, положение в пространстве, эффективная траектория… Даже если умудриться написать и скомпилировать такую программу, ни один хост не выучит все эти комбинации. Сизифов труд.

Его робот вдруг остановился, когда мой уже наносил удар, – и мой грохнулся! Страж Ханебо упал на него сверху и всё же схватил.

Я вспыхнула. Задумалась о перчатках! Я отвлеклась!

Я из того меньшинства людей, которые умеют сосредотачиваться. Но иногда я сосредотачиваюсь на проблемах, когда не нужно.

– Ладно тебе, не корову проиграла, – рассмеялся Ханебо и поцеловал меня в щёку.

Я промолчала. Его глаза подёрнулись тревогой, и улыбка улетучилась. Должно быть, на моём лице опять написано отторжение.

Он всегда старается приободрить меня.

Я же всегда холодна.

Ханебо раз за разом укалывается мной и расстраивается. Я не хочу его расстраивать. Но и не быть холодной у меня не получается.

Он никогда не отвлекается. Он имеет чёткий список приоритетов и всегда сосредотачивается на текущем деле. Это он придумал перчатку. Это он придумал искусственный интеллект, который корректирует действия стража в зависимости от ситуации. Я же придумала роботов и теперь витаю в облаках от того, как классно у нас получается их развивать.

Но не у нас – у него.

Не могу не быть холодной: ты всегда слишком идеален!

II

– Пойдём перекусим? – спрашиваю я.

– Каша с батончиком? – улыбается Ханебо.

– Угу.

А я не улыбаюсь. Я люблю Ханебо всем сердцем, но не могу ему улыбаться. В последний раз я смеялась три дня назад, когда он пошутил про богомолов. Он всегда остроумно шутит. И я, наверное, единственная, кто не всегда над его шутками смеётся.

Я провела карточкой, и пластиковые двери разъехались, ослепив нас тысячами люксов от белых светодиодных ламп на потолке коридора. А в нашем тренировочном зале было сумрачно, всё отделано металлом и освещено слабым неоном фиолетовых оттенков. Даже не хотелось покидать ту уютную тьму.

Первый коридор сменился вторым. На этот раз его освещал яркий солнечный свет, льющийся из окон по левую руку. В глаза бросалась ядовитая зелень джунглей, мутная ржавость какой-то местной речушки и далёкие углы покрытого бликами города. Я вздрогнула при мысли о том, сколько придётся ехать до дома. Опять. Машина была моя, водить её тоже мне. Ханебо не умел водить, но, бьюсь об заклад, научился бы этому быстрее меня раза в два и сдал бы экзамен экстерном. Он говорит, что ему не нужны права. Он так говорил ещё до того, как познакомился со мной.

Задумчивость чуть замедлила меня, хотя обычно я хожу очень быстро. Ханебо прошёл вперёд и провёл карточкой по панели справа, открыв двери в производственный цех.

Огромный и снова сумрачный зал. Здесь тоже не было окон, всё освещалось десятью рядами длинных белых ламп, но даже их мощного сияния было мало для того, чтобы уничтожить треугольные тени в углах. Я давно предлагала инженерам закупить дополнительные источники света, но их и так всё устраивало. Я настояла, но Ханебо меня не поддержал, сказав, что рабочим виднее, в каких условиях им лучше работать.

Спроси́те меня, какая страна сейчас самая сильная.

Я отвечу, что вы невежда. Страна и государство – это разные вещи. У стран нет силы.

Поправьтесь и спросите меня, какое государство сейчас самое сильное.

Я отвечу: то, которое сотрудничает с нами.

Былые времена прошли. Государство – это аппарат власти, состоящий из болтунов и армии. Болтуны занимаются дипломатией и вешают лапшу на уши друг другу, а армия своим существованием гарантирует, что государство будет жить. Ну, по крайней мере я и Ханебо так видим. Гуманитарные науки могут с нами не согласиться, и это их право. Единственная истина заключается в том, что государства теперь лишены армий. Всё, пусто. Ушли. К нам.

К ТНК – транснациональным корпорациям.

Сейчас в мире всего две страны – Эдем, как её додумался назвать один набожный политикан, и Остальной Мир. Разумеется, по версии политологов Эдема.

В Эдеме ещё звучат иногда «Франция», «Китай» и другие названия, но они никого, в общем-то, не интересуют. Потому что реальная власть – власть, основанная на военной силе, – принадлежит нам, нескольким ТНК. Впрочем, здесь слово «нам» неправильное.

Мы не союзники.

Мы с Ханебо работаем в корпорации «ЗАСЛОН». Это пока что самая крупная и приятная корпорация. По крайней мере, инженеры здесь в большем почёте, чем менеджеры. У компании множество отделов по всему миру, занимающихся разработкой радиолокационного оборудования, регуляторов погоды, промышленных реакторов, медицинской техники, буровых установок и чёрт знает чего ещё – и всё с использованием технологий дополненной реальности и машинного обучения2. Признаться, я этим никогда не интересовалась, в отличие от Ханебо. Он считает, что нужно досконально знать коллектив, в котором работаешь. Я считаю, что нужно досконально знать то, над чем ты работаешь.

Ему, правда, удаётся и одно, и другое.

Здесь, в Южной Америке, в недрах амазонских джунглей находится Отдел медицины с огромным производственным комплексом и военной базой под боком. Десять тысяч инженеров и медиков трудятся каждый день не покладая рук над новейшим оборудованием для позитронной томографии, рентгено-флуоресцентной диагностики рака и сверхточной радиотерапии.

Это ложь.

Для разработки и производства такого оборудования не нужно десять тысяч учёных.

Ни на одном сайте, ни в одном секретном источнике не будет написано, что у корпорации существует ещё одно подразделение: ОРВС – Отдел роботизированных вооружённых сил. Секретный отдел, где разрабатывают гуманоидных роботов, способных заменить живых солдат на поле боя. Мы разрабатываем. Я, Ханебо и ещё две тысячи коллег, формально прописанных в Отделе медицины. Разрабатываем, тестируем и лично применяем против врагов компании.

Мы с Ханебо остановились на несколько минут оглядеть производственный цех. Здесь несколько конвейерных линий. Когда в комплекс приходят журналисты, по конвейерным лентам перемещаются пластиковые профили и корпуса магнитов. В остальное время – конечности роботов и полимерные перчатки для их управления.

К нам подошёл мужчина в халате. Здесь работают только мужчины и либо в халатах, либо в комбинезонах с касками. Он протянул планшет со словами:

– Распишитесь, пожалуйста.

Я прислонила три пальца в небольшой квадрат на экране. Проекционно-ёмкостный экран зарегистрировал изменение тока в точках прикосновения, а ультразвуковой датчик распознал отпечатки моих пальцев; программа сравнила их с имеющимися в базе данных и моментально вывела на экран мою сертифицированную подпись. Готово.

ОРВС руковожу я. Ханебо – мой заместитель.

– Что в этот раз? – спросил он.

– Закупка, – ответила я, направившись к следующей двери.

– Из графика не выпадаем? Всё хорошо?

– Да, да.

Я провела карточкой, и мы прошли дальше. Сумрачный душный цех сменился светлым коридором, а светлый коридор – темноватой кухонкой. Здесь прохладно от множества холодильников, окна плотно заставлены, а свет сочится лишь из одной круглой лампочки, жалко свисающей с потолка на тонких проводах. Тёплый свет. Простая и древняя лампа накаливания. Вообще-то над ней установлен десяток мощных светодиодов, но Ханебо всегда настаивает, чтобы мы обедали при таком скупом освещении. Говорит, что это напоминает ему о детстве.

Он ненавидит своё детство. И поэтому всегда ищет способы напомнить себе о нём. Я не понимаю этого.

Я отошла к зеркалу расчесать свои волосы, пока Ханебо доставал из холодильника контейнеры с кашей и перекладывал их в микроволновку. Люблю, когда мне расчёсывают волосы. Движение расчёски сродни массажу головы – вызывает прилив крови, стимулирует мозговую деятельность. Мне, по крайней мере, всегда легче после этого думать. Механические руки зеркала двигались плавно, хотя и грубовато. Ханебо натренировал этого робота при помощи обучения с подкреплением, используя в качестве вывода мой пульс: те движения, которые меня раздражали и резко повышали мой пульс, робот старался избегать.

В этих желтоватых кашах, которые Ханебо отправил в микроволновку, содержатся все полезные вещества, необходимые для восстановления и развития организма. Белки, жиры и углеводы в идеальном соотношении, витамины… И притом каши эти вкусные. Единственный недостаток заключается в том, что каши не жуются. Поэтому их всегда дополняют такими же универсальными батончиками. Мы любим со вкусом шоколада. А если запивать это всё стаканом чистой минерализованной воды, то получается идеальный приём пищи!

Когда мы уже уселись забивать животы вкуснятиной, зазвонил мой телефон. С ложкой в зубах я бегло глянула на экран, включила громкую связь и положила мобильник между нами с Ханебо.

– Слушаю?

– Сеня. Удобно говорить? – прозвучал молодой голос.

– Обедаю. Удобно будет слушать?

– Пойдёт. Ханебо рядом?

– Да, – протянула я, глядя на супруга. Глаза его блестели любопытством.

– Прекрасно. Я сейчас в самолёте, завтра буду у вас. Выделите мне часик хотя бы, очень важное дело.

– Ровно через двадцать пять часов, идёт? После нашего обеда.

– Идёт.

Ханебо спросил:

– Дело касается чего?

Сеня сначала замялся – ведь, определённо, это не тот предмет, о котором можно было болтать, – но всё же ответил:

– «Пришествие».

III

Через двадцать четыре часа я полностью раздетой лежала на рояле.

Пальцы Ханебо медленно и чувственно перебирают клавиши. Нежная и ласковая мелодия, размеренная и звонкая как весенняя капель, льётся вокруг меня. Я с наслаждением ощущаю холод лакированного дерева и, закрыв глаза, представляю, как купаюсь в ледяном озере высоко в горах, грудью чувствуя брызги водопада.

Поворачиваю голову и вижу Ханебо. Во фраке и с бабочкой, с приглаженными волосами, он совершенный джентльмен. Я хочу ему улыбнуться.

И я смотрю на него ледяными глазами.

Он играл увлечённо, не поднимая головы. Когда он закончил, я уже задумчиво смотрела на чёрный потолок.

– О чём думаешь, дорогая? – спрашивает он.

Я чувствую его заботливый тёмный взгляд. И мне не хочется отвечать на него.

– О наших роботах, и довольно давно, – говорю я и делаю паузу. – Мы используем глубокое обучение на нейронных сетях, сочетаем обучение с учителем и с подкреплением, но… они остаются бездушными глупыми машинками. Учёные давно уже не совершенствуют искусственный интеллект – небезопасно, видите ли! Но, может, мы вернёмся к нему?

И всё же я поворачиваю голову и смотрю Ханебо в глаза.

– Что, если нам удастся создать искусственный интеллект, способный к восприятию? Интерпретируемый, точный!

Искусственный интеллект третьего поколения.

Первое поколение основывалось на знании: машина использовала готовый набор правил и фактов об окружении и на их основе рассчитывала дальнейшие действия. Никаких предсказаний – железная логика. Текущее второе поколение основывается на данных: система анализирует базы данных и сама выводит эти правила и факты об окружающей среде, которыми руководствуется далее. Прогнозирует и обучается – с учителем, без него или с подкреплением. Нейросети здесь – великолепный инструмент. Но такой искусственный интеллект – не более чем «чёрный ящик», дающий лишь правильный результат. Он подобен студенту, бессмысленно воспроизводящему алгоритм: результат есть, но понимания нет. Нет целостной картины. Нет восприятия. Искусственный интеллект нового поколения должен быть способен к восприятию, а также должен сочетать в себе черты двух предыдущих – знание и способность к обучению3.

И это то, чего сегодня боятся учёные.

Ханебо улыбнулся.

– Зачем он нам?

– Затем же, зачем вообще существует наука! – повышаю я голос. – Автоматизировать труд, избавить человечество от тяжёлой работы.

– Без тяжёлой работы человек регрессирует. Когда он перестал скакать по веткам, деформировались пальцы ног. Когда он перестал нуждаться в тепле, исчез плотный волосяной покров. Когда он придумал механизмы и начал изучать мир, мышцы перестали расти самостоятельно, как у родственных обезьян. Если лишить человека мыслительной и физической деятельности, он станет… тупым мешком жира.

– Можно ходить в тренажёрные залы, а мышление тренировать играми и задачами.

– Можно, но никто не будет так делать, – смеётся Ханебо. – Удовольствия страшны тем, что они бывают без «побочных эффектов»: дискомфорта, цены, усталости. Вместе с ленью удовольствия тянут каждого на дно.

Вдохновлённый своей же речью, Ханебо начинает играть какую-то лёгкую мелодию, которую я никогда не слышала.

– Сейчас мы преодолеваем эти пороки сравнением. Когда перед глазами есть человек совершеннее, мы невольно стремимся к его высотам. Совершенные роботы, с другой стороны, по умолчанию недосягаемы для человека. Мы все станем равными – в том смысле, что все одинаково потеряемся и регрессируем.

Я вздохнула. Никогда не думала о таком.

– Это если таких роботов будет много, – продолжает Ханебо. – Если сделать недостаточно, тогда и суть такого идеала не будет удовлетворена. Когда роботов много и они умеют мыслить, всегда существует опасность их мятежа.

– Перчатки по-прежнему будут у нас. Они не избавятся от программ в своих чипах, – отвечаю я вяло.

Мне кажется, с Ханебо бесполезно спорить. Любые наши разговоры заканчиваются тем, что я принимаю его позицию. Нет, он никогда не давит и принуждает. Просто он всегда находит, чем разбить твой аргумент, и выдаёт свой, который ты ничем разбить не можешь. А рационалисты вроде нас с Ханебо привыкли держаться только обоснованных мнений. Ведь именно такой подход и привёл человечество к процветанию.

– А как люди избавляются от неправильно работающих органов и продолжают жить? – парировал Ханебо. – Произвести нужный чип и трансплантировать – это несложная задача для будущего робота.

Ну вот, я же говорила. Мне нечего ответить.

Я поворачиваю голову и улыбаюсь одними губами.

– Наверное, ты прав, дорогой.

Он видит фальшь моей улыбки, и глаза его тускнеют.

Пальцы замерли, и в зал прокралась тишина. Мои губы расслабились. Мне стало горько и тяжело от своей бездушности, грудь словно разъедало кислотой. Но было и обидно от того, насколько Ханебо недосягаем для меня. Меня не волновало его тело: женское тело всегда изящнее и красивее мужского.

Разум. Выдержка и разум.

Впрочем, это мои проблемы. Я не имею права выливать свою слабость на Ханебо, словно помои.

– Ханебо, – зову его я.

Он живо поднимает голову, и глаза его светятся словно звёзды.

– Помнишь прошлогоднюю конференцию в Каире?

– По робототехнике, где нам пришлось выступать с чёртовым роботом-кошкой?

– Ага. Мне вспомнился тот молодой профессор, который ещё выступал на тему перспектив искусственного интеллекта. Немец. Как его – Тиэль?..

– Тиэль Бахвальд, – говорит Ханебо и вновь заливает наш тихий зал мелодией.

Она энергичная, быстрая… Резкая. Одна из композиций Шостаковича. Нужно играть на струнных, чтобы воспроизвести эти эмоциональные каскады, но фортепьяно, мне кажется, не очень подходит.

– Да, Тиэль Бахвальд, – протягиваю я, глядя в потолок. – Он совсем ещё мальчишка, правда?

– Зато амбициозный и любознательный.

– Не внушает тебе опасений?

– Внушал бы, если бы работал не просто в Кёльнском университете. Его интересы едва ли выходят за пределы научных, – говорит Ханебо.

Вдруг звонит его телефон, и струнные раскаты утихают.

Ханебо издаёт утвердительные звуки, глядя то в потолок, то на меня, убирает телефон и приказывает:

– Одевайся. Он здесь.

Я скользнула на пол и пробежала на цыпочках в другой конец зала, где лежала моя одежда. Паркет приятно холодил пальцы. Я быстренько влезла в накидку по типу древнеримской туники и вместе с Ханебо пошла заваривать гостю чай.

Сеня зашёл к нам на кухню без стука, и по случаю его пришествия мы включили наши мощные лампы. Поток холодного света облил бритую голову и дорогой костюм гостя.

Он улыбнулся и сел к нам за стол.

– Как ты? – спрашивает меня Сеня.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами. Всё как обычно: работа, работа и работа. Идея проста: если боевых роботов не сделает корпорация, то их сделает кто-то другой. Акулий мир пришёл в движение, и кровь обязательно прольётся. Чтобы это была не наша кровь, нам с Ханебо нужно работать.

– Ну, ты не меняешься! – Сеня похлопал меня по плечу. – Если б я забыл тебя и познакомился снова, как в универе, то не подумал бы, что эта принцесса так серьёзно на жизнь смотрит.

С Сеней Ермиловым мы знакомы со времён учёбы в Москве. Оба получили диплом инженера и устроились в корпорацию. Однажды Сеня взял крупный кредит, выкупил здоровый пакет её акций и как-то при этом умудрился рассчитаться с долгами. И вот теперь он – один из директоров и жуткий халявщик, который может купюрами топить печку. Тьма свободного времени, беззаботная жизнь… Сейчас я понимаю, что профессия инженера ему никогда не была интересна. Не такой он человек, видимо. Мы с Ханебо другие. Наши изобретения – всё равно что наши дети.

– Так что по поводу «Пришествия»? – нетерпеливо спрашивает Ханебо.

– Ну, если короче, – говорит Сеня, надкусывая шоколадку, – по всему Эдему участились похищения людей, особенно около Самары – помните такой город?

– Конечно, – отвечаем мы.

– Наши аналитики уже всё посчитали – это не случайность, чёрта с два. Мы уверены, что это «Пришествие» ставит эксперименты над людьми: области похищений хорошо коррелируют с положением их цехов. Кроме этой Самары, к сожалению.

Стало ясно, к чему Ермилов клонит.

Корпорация «Пришествие» (Ханебо уверен, что её учредители курили ту же траву, что и политик, назвавший Эдем) – это один из немногих наших серьёзных конкурентов. Как и мы, они владеют большими производственными мощностями, триллионами в закромах и собственной армией с современной техникой. Наши сферы влияния пересекаются всё больше, делить их становится всё сложнее. Военный конфликт стал вопросом времени. И похоже, время подошло?..

– Но мы-то здесь причём? – озвучиваю я свои опасения. – Воюйте без нас сколько хотите.

Ханебо кивает.

– Да мы разве идиоты, чтобы хотеть войны? Ну, я, во всяком случае, – разводит руками Ермилов.

– Миллионы будут гибнуть под артобстрелами, – говорит Ханебо.

– А я про что! Я-то про что! Дело такое: обойтись можно малой кровью, но только с вашей помощью. Нам понадобится всё, что может показать ОРВС: ваши современные боевые роботы, ваша спецназовская подготовка…

Никогда спецназом не были. Обычная военная подготовка сотрудника ОРВС.

– Хочешь, чтобы мы переловили всех директоров «Пришествия»? – отшучиваюсь я.

– Да, – кивает Сеня и, видя мою отвалившуюся челюсть, добавляет: – Ну нет, шучу. Мы возьмём быка за рога. Слушайте мой план.

IV

Надо сказать, что в своей сути план Ермилова был прост и эффективен.

Как можно избавиться от какой бы то ни было сущности? Стереть её с лица земли или назвать её другим именем.

Какой бы гигантской ни была корпорация, её можно уничтожить физически, а можно слить с другой организацией. Ермилов планировал именно это – присоединить «Пришествие» к нам. Заставить их продать себя.

Но с реализацией, как это и бывает, возникли сложности.

Вместе с Ханебо мы стояли в здоровенном конференц-зале, увешанном мониторами, датчиками и разноцветными светодиодными лампами. Несмотря на их радужное сияние, в зале было довольно темно. Рядом с нами за тремя мониторами сидел Ермилов и хлебал кофе, поправляя галстук. На Сеню смотрело сразу четыре веб-камеры и светило два таких ярких фонаря, что и глядеть в его сторону не хотелось. Мы же с Ханебо стояли сбоку, чтобы не попадать в поле зрения камер. За нашими спинами, в кромешной тьме, расселось несколько десятков людей с ноутбуками на минимальной яркости.

– Собрали лучших программистов компании, – поясняет Ермилов. – Многие из них – настоящие хакеры, и все уже готовы начинать (надеюсь). А вы готовы, друзья?

– Да, – отвечаю я. – Вещи собраны, стражи погружены.