30 вопросов, чтобы влюбиться

Она сама выглядит сошедшей с Чеховских страниц героиней. Высокая, плечистая и в очках. Волосы по-монашески прилизаны и собраны в низкий хвост. Платья всегда темных оттенков, длинные, с высокими воротниками и рукавами-манжетами.

В первой сцене меня еще нет. Там Валентин забредает в темный лес со своим верным другом — говорящим псом, которого играет Кузьмин.

Я любуюсь Валентином, всегда, когда есть возможность. Глаз не отрываю. Пока мне не прилетает сообщение в телеграме. От Бархатова. Причем не из публичного канала, а личное.

Это настолько удивительно, что я даже открываю.

«Подготовил сет для осеннего бала. Вся классика в фирменной Барховской обработке. Зацени. Между прочим, тебе первой даю послушать, как самой верной фанатке».

Что? Ты успокоишься когда-нибудь, звезда? Реально, кем он себя мнит?

Но я почему-то послушно достаю наушники и включаю высланные им аудиодорожки.

Хм, а действительно, звучит… интересно. Легко узнается знаменитая мелодия Чайковского из «Щелкунчика». Перезвоны колокольчика в ней заменяют электрические вставки. Да, именно такие, по-другому не описать. Я чувствую их фибрами, даже если не знаю, что это вообще такое. Но пробирает.

— Леерааа! — тянет Марина Антоновна грозно.

Блин! Я что пропустила свой выход?

Неуклюже слезаю с высокого табурета и бросаю на него телефон. От волнения не сразу соображаю, что выйти надо медленно, как положено по сценарию, и буквально вылетаю пулей. За мной раздается грохот, а затем и музыка кричит на весь зал. Наушники остались в моих ушах, а телефон теперь валяется на полу.

Все замирают и следят за каждым моим движением. В глазах Марины Антоновны назревает ярость. Валентин тоже хмурится. А Ксюня, наоборот, сначала удивляется, а потом улыбается. Я несусь обратно к табурету.

Фух. Стекло треснуло, но экран вроде работает. Вытираю пот со лба и тыкаю пальцем на кнопку «play». Музыка не утихает.

Черт!

Я тыкаю еще раз, и еще, потом двумя сразу. Экран не слушается.

— Наушники воткни обратно, — не выдерживает Валентин.

Он уже скрестил руки и угнетает меня взглядом.

Господи, надо же так испортить свой первый значимый выход.

Я делаю, как сказал Валентин, и воспроизведение, наконец, останавливается в самом приложении. Блин, еще и телефон разбила. Мама меня убьет.

Бархатов, зазвездившийся гад!

Ладно, надо брать себя в руки. С телефоном потом разберусь.

Во второй раз я выхожу гораздо медленнее, но понурой. Совсем не выгляжу грозной. Понимаю это по закатывающимся глазам Валентина.

— Так не пойдет, — Марина Антоновна, как дирижер, сжимает в кулаке воздух и пуляет им в меня, распуская ладонь, а я получаю плотное презрение. — Это должно быть жутко. Заново. Как можно неестественнее.

Коростылева с Еловской усмехаются. По Ксюниным глазам видно, что она за меня переживает. Мне становится еще постыднее. Но больше всего добивает укоряющий взгляд Валентина. Он время репетиций впустую тратить не любит.

Все сцены я кое-как вытягиваю. Утешаю себя тем, что это первая репетиция. Еще есть возможность наверстать. Буду заниматься дома перед зеркалом, как посоветовала Марина Антоновна. Она сердится на меня, поэтому не смотрит. За ней постепенно уходят остальные.

Мы с Валентином последними остаемся на сцене. Внизу копошатся некоторые. Среди прочих вижу Ксюню. Она мнется на месте.

Валентин поворачивает ко мне лицо. Я не могу сдержать улыбку, хотя, наверное, выгляжу по-дурацки. Хочу вложить в этот взгляд всю гамму эмоций, которые испытываю: стыд, сожаление, восторг.

— Ты сильно зажата, — говорит он, двигаясь ко мне по прямой.

Я от неожиданности даже отступаю на шаг. Только потом останавливаюсь.

— Оттого движения, которые должны выглядеть устрашающе ломанными, кажутся неуклюжими.

Мне нравится, как он выражается. Так… профессионально, что ли. Я внимаю.

Валентин подходит совсем близко и встает всего в шаге от меня. И смотрит прямо в глаза. Таким серьезным взглядом. Господи, как трепыхается сердце.

Угомонись! Ксюня ведь следит за нами.

Не выдерживаю и опускаю голову.

— Наверное, ты слишком добрая для злого духа, — он улыбается.

Блин, я таю, как мороженое. Сейчас как растекусь по сцене белой жижей.

— Знаешь, мне помогает вжиться в роль какая-нибудь соответствующая эмоция, — Валентин закусывает губу и складывает руки на груди. — Например, я специально вспоминал кошмары, которые меня пугали в детстве, чтобы воспроизвести страх. Это дает запал.

О боже, он опять смотрит на меня. Уши горят. Коленки подкашиваются.

— Тебе, возможно, надо вспомнить что-то несправедливое, на что ты злилась. И эту злость вылить на сцене.

На что я злилась? Хм. На Бархатова, однозначно. До сих пор злюсь. И на Анжелику. Они так усложнили мою жизнь…

Да, думаю, в следующий раз я воспользуюсь этим советом рационально. Буду проклинать обоих до седьмого колена. И вылью все на сцену.

Мой телефон… Разрыдаться так хочется. Но не могу позволить, чтобы Валентин увидел меня плаксой.

— Спасибо, — улыбаюсь ему в ответ с благодарностью.

— Давай, не подведи.

Он теребит меня по голове и спрыгивает со сцены. А я смакую его прикосновение еще несколько секунд, пока Ксюня меня не окликает.

— Лер, ты идешь?

Забрав телефон, я тоже спрыгиваю и иду за ней. Прячу виноватые глаза в полу. Не знаю, откуда этот стыд. Как будто я кого-то предала.

Мы выходим из зала в пустой коридор школы. Основные занятия закончились. После обеда проходят только факультативы и кружки. Все сидят по кабинетам. В целом во всем здании тихо.

— Ты Славин сет слушала, да? — Ксюня улыбается непринужденно. — Ты, правда, его фанатка.

Нет, все-таки я хорошо держалась. Видимо, не выдала никак свои чувства к Валентину. Выдыхаю.

— Он мне сам прислал, — тоже пытаюсь улыбнуться, но без слез на телефон взглянуть не могу.

— О, разбился? — Ксюня берет меня за руку и разворачивает ладонь так, чтобы экран был виден. — Жесть.

Я тыркаю пальцем. Показываю, что работает. Раза с пятого, правда, отвечает на команды, но лучше, чем ничего.

— Сама виновата. Главное, не сломался.

Уверена, мама именно так и скажет. Этому телефону всего два года, новый мне до окончания школы не светит.

— Ну такое… — Ксюня косится на трещины. — По-моему, это неплохой повод обновиться. Я всегда телефон разбиваю, когда он мне надоедает. У предков как бы выбора нет. Покупают другой. Покруче.

Она хихикает. А мне плохеет с каждой ее новой фразой. На мою маму ничто не подействует.

— Скорее, я буду ходить без телефона еще три года, чем мама мне купит новый, — выдаю удрученно.

Ксюня опускает уголки губ и поднимает брови. Представить себе такого, очевидно, не может. Мне хочется сменить тему.

— Ты зря меня ждала. Я спущусь в мастерскую, над платьем подумаю, а то бал уже в пятницу.

— Как раз хотела предложить, — она подхватывает меня под руку. — Я все равно Славу жду, еще часок могу с тобой побыть.

Ксюня сама ведет меня на минус первый этаж. По дороге учит раскрепощаться на сцене. Рассказывает, как в первые разы сильно сжималась, и как усилием воли переступила через собственную стеснительность. Долго тренировалась перед зеркалом, потом перед псом, а затем и перед семьей.

Мне остается только вариант с зеркалом. Домашних питомцев у нас нет — лишний рот нам не нужен. А маме мои кривляния не интересны. Скажет опять, что я фигней страдаю, что все это несерьезно, что еще не поздно взяться за ум и поступить в хороший вуз на перспективную специальность.

Мы приходим в мастерскую.

— Вот Слава от природы нескромный. Иногда до смешного, но, я думаю, это ему сильно помогает, — Ксюня кидает сумку на пол и садится на табурет, положив руки на стол, как первоклашка.

А я подхожу к своим занавескам: тюлю и жаккарду, из которых мне надо без единого шва смастерить платье. Я, конечно, кучу видео пересмотрела, как крутить наряды, а в голове все равно не укладывается.

Поэтому я продолжаю разговор и заодно выполняю задание Анжелики.

— А кем он хочет стать?

Ксюня подходит ко мне и внимательно смотрит на тюль, подперев подбородок рукой.

— Диджеем, разумеется.

Я не удивлена. Даже стыжу себя за глупый вопрос. Накидываю жаккард на плечи, представляю пышный ворот, многослойный, импозантный. В сорок мне бы пошло.

— То есть он не планирует никуда поступать?

— Папа его заставляет получить высшее образование. Любое. Слава думает пойти на музыкального менеджера. Нашел какую-то одну программу во всем Питере.

Я хмыкаю и скидываю жаккардовую гардину с себя. Ксюня вдруг перекручивает мне тюль через талию и тянет два конца наверх, а затем перевязывает их на шее.

— Вот так отлично смотрится! — зеленые глаза сияют.

— Нет, мне такое не нравится, — нагло вру, потому что смотрится, действительно, хорошо, но мне не подходит. Не с моим силиконом. И вообще, тюль слишком прозрачный. Нужна подкладка, которой у меня нет. Тюль если только поверх чего-то использовать можно, для нарядности.

Я скидываю его и берусь опять за жаккард.

Ксюня предлагает тот же фасон, но с плотной тканью он выглядит убого. Такому платью нужна воздушность. А это висит тяжким грузом на плечах, как наказание. Мы перекручиваем опять.

Крутим снова и снова. Час быстро проходит. В мастерской открывается дверь, и за ней появляется бейсболка. Я уже по одному козырьку Бархатова узнаю. Во мне за мгновение рождается порыв подбежать и стукнуть дверью о его башку. Смачно, раза три, с силой. Но не при Ксюне же. Жалко портить неокрепшую психику.

— Закончили? — спрашивает Бархатов, вылезая из-за двери полностью. — О, фанатка! Послушала, что я скинул?

Улыбочка, как всегда, на лице. Наушники, как всегда, на шее. Задушила бы! Интересно, что сломается раньше: металлический ободок или его позвонки?

Ксюня идет навстречу брату, по пути хватая рюкзак с пола. Я делаю два неуверенных шага следом. Просто… провожаю, наверное. Или все-таки не теряю надежды как-нибудь повредить Бархатова. Чем бы то ни было.

— Мой телефон треснул от твоей музыки! — демонстрирую утрату на вытянутой руке, словно защищаюсь от вампира.

Ох, эта злость до самого Хэллоуина из меня не выльется. И еще накопится за месяц, уверена. Я таким злым призраком стану. Бархатову всю жизнь буду в кошмарах являться после.

Ксюня смеется. Слава усмехается.

— Ты, видимо, слишком крепко его сжимала в экстазе.

— Ооу, — Ксюня опять углубляется в капюшон и чирикает, как из дупла.

Меня они теперь оба бесят. Я закипаю.

— Да иди ты! Зазнайка чертов! Нафиг ты мне скинул это вообще? Если бы не ты, мой телефон был бы цел. И репетиция прошла бы нормально.

Ксюня что-то шепчет ему из-под капюшона. Бархатов прозревает, аж брови раздвигаются, а потом смотрит на меня с усмешкой.

— Я же не виноват, что ты кайфуешь от моей музыки. Прости. Плохо делать не умею.

Ксюня зыркает на меня блестящими глазами и заливается смехом. Наверное, ее смешит мое красное лицо. И пар из ушей. И бешеный взгляд, направленный на Бархатова.

— Дай сюда. Неужели все так катастрофично?

Он быстро оказывается рядом и выхватывает телефон из моей уже слабой руки. Еще секунду назад этот кулак чесался ему врезать. А теперь размяк. Как и я вся.

Слава тыркает пальцами по экрану, слушает звук, проверяет блокировку.

— Да норм все. Отдам другу. Он умелец, починит. Походи пока так.

Телефон Бархатов при этом кладет себе в карман.

— Эй! Отдай! — я бессильно тяну руку за своим сокровищем. Сама себя представляю Голлумом из «Властелина колец». Такой же истощенной до безумия.

Ксюня меня успокаивает:

— Не бойся. Мы вернем его в целости и сохранности. У Славы, правда, есть друг, который такие вещи на раз-два чинит.

— Сколько это будет стоить? — разогналась, теперь не могу перестать злиться. Карманные расходы мне для другого нужны. Я вообще сомневаюсь, хватит ли их, и, прежде чем получаю ответ, вскрикиваю. — Неважно! Не надо мне такого!

Сделав уверенный шаг на Бархатова, лезу в его карман за телефоном. Он успевает схватить меня за запястье. Я поднимаю на него лицо, Слава свое опускает. Слишком близко. Меня словно током бьет. Слабеньким таким, как наэлектризованное шерстяное одеяло. Но чувствительно. Огромные зеленые глаза с золотым свечением бегают из стороны в сторону, туда-обратно, туда-обратно. И мой пульс учащается. Та самая венка, которую он прижимает пальцами, набухает и отдает молниеносными ударами сердца.

«Love is…». Опять этот баблгамовский[7][1]аромат. Невольно заглатываю его литрами. Слишком часто дышу.

— Отпусти! — я одергиваю руку, оставив телефон в его кармане, и украдкой гляжу на Ксюню.

Она деликатно прячется под капюшоном. Мне становится только хуже. Лучше бы смеялась.

Бархатов отшагивает запоздало и сам высовывает телефон из кармана.

— Держи. Мы реально помочь хотели. С другом мы сочтемся, за ним все равно должок.

— Бесплатный сыр только в мышеловке, — повторяю мамину фразу, которую слышу минимум раз в неделю, и принимаю телефон на вытянутой руке. Сама дрожу, словно боюсь более сильного электрического разряда.

— Это моя благодарность за помощь с платьем, — Ксюня срывает капюшон и лупит на меня невинными глазами.

Как же они оба меня бесят все-таки.

— Ты подумай. Дай мне знать, — она улыбается. — Если ты за личные данные боишься, можешь отформатировать. Или просто запаролить все приложения. Но Славин друг — слишком гик, чтобы ему была интересна чужая жизнь.

Они переглядываются и выдавливают по смешку. А мне противно. Наверное, от самой себя. Там ведь Анжеликино задание и мои заметки. Вся моя липовая искренность, в которую они так верят.

— Спасибо, — выцеживаю со вздохом, не поднимая лица. Уже должна привыкнуть к позорам, но каждый раз все равно как в первый.

Я разблокирую боковой клавишей смартфон. Трещины подсвечиваются белым. Экран располосован красивым узором, как зимнее окно. На мои пальцы реагирует плохо.

— Ну, ладно. Мы пошли. До завтра, — Ксюня хватает брата за рюкзак и тянет за собой к выходу.

— Пока, — бросает он небрежно, поначалу пятясь, а потом разворачивается к моему облегчению.

Когда дверь мастерской захлопывается, я падаю в кресло-мешок и накрываю лицо ладонями. Хочется разреветься, а не получается.