30 вопросов, чтобы влюбиться
- -
- 100%
- +
— Ох, Лера, Федя, дорогие вы мои, — Светлана Павловна вздыхает так, будто нас уже не воскресить. И Анжелика очень кстати стучит каблучком, словно вбивает последние гвозди в наши гробы. — Что же мне с вами делать?
Она качает головой, как будто носит кокошник, а там, на самом деле, просто очень сложная прическа с двумя начесами и пучком. Потом зыркает на меня и Анжелику, на Григорьева и Валентина.
— А ну-ка, ребят, Лика, Валя, поменяйтесь с ними. Покажите им, как надо. Посмотрим, что выйдет.
У меня сердце взрывается конфетти. Господи, я такого подарка судьбы даже в день рождения не ожидала. Валентин. Будет. Со мной. Танцевать.
Да, понимаю, всего один раз, исключительно для демонстрации моей деревянности, и, скорее всего, останется мной недоволен. И все-таки это победа.
Учительница смотрит на часы и добавляет:
— Остальные молодцы. Свободны. Встретимся завтра на балу.
Во всем зале остаемся только мы впятером. Анжелика бесстыдно морщится, когда Григорьев к ней подходит. Бедный парень сразу сутулится и что-то мямлит.
Глупая, он же от нервов еще больше вспотеет и будет вонять сильнее.
Я переключаюсь на Валентина, который шагает ко мне благородной поступью. Он даже в джинсах и кардигане выглядит элегантно. Ему и костюм не нужен.
Валентин, как обычно, собран и сдержан. Не улыбается и не смотрит в лицо. Все время куда-нибудь в сторону, вправо, влево, вниз, вверх, только не прямо.
Ох, не чокнуться бы. Сердце уже взбесилось. Такие сальто крутит там, под ребрами. Во мне все вибрирует.
Но когда Валентин кладет руку на мою талию сзади, я замираю. Становлюсь масляной. Можно на хлеб намазывать. Меня обдает свежим ароматом бергамота. Чистый кислород. Кашляю с непривычки. Или от волнения.
— Расслабься, — тихо говорит Валентин и сглатывает. — Ты опять зажата.
Да как тут? Ты же так близко.
Я гляжу на него снизу, все пытаюсь выловить взгляд, не знаю зачем. Просто… Для меня это такой интимный момент. Хочется его прочувствовать, что ли. Понять, наконец, вызываю ли я в Валентине хоть что-нибудь. Он вообще за девушку меня принимает? Парни обычно тушуются в танцах.
Валентин, конечно, в себе уверен и безупречен, но… все равно, мне хочется его волновать. Как он меня.
Он ведет меня за руку по кругу. У меня ладони такие мокрые. Железы активизировались резко, вырабатывают пот литрами. Пальцы вот-вот выскользнут. Откуда во мне столько?
Я опять пытаюсь посмотреть Валентину в глаза, а он постоянно ими бегает по кругу и сглатывает.
Ему противно? Наверное, ему неприятны мои потные руки… Может, я и сама воняю, как Григорьев?
Блииин!
Нам приходится много притоптывать и крутиться. Навстречу друг другу и обратно. Каждый раз, когда он приближается, у меня падает сердце. Затем немного приподнимается на отдалении и грохается опять, еще сильнее. Я не могу долго выдерживать такой ритм. Любовь к Валентину меня доконает.
— Все, я больше не могу! — раздается поверх музыки. — Мне пора бежать.
Анжелика, вырвавшись из объятий Григорьева, несется к выходу и, только там оборачиваясь на хореографа, добавляет:
— Извините, до свидания.
Светлана Павловна сильно поджимает губы, так, что щеки медленно сдуваются, но и Григорьева тоже отпускает. Он уходит, совсем сгорбившись.
— Пока, Федя, — кричу я вслед, но парень то ли не слышит, то ли не желает реагировать.
Мы с Валентином встречаемся глазами. Наконец. Всего лишь на секунду. Он пожимает плечами.
— У вас-то будет еще пять минут? — учительница бросает на нас тяжелый взгляд. — У меня все равно сейчас следующий класс. Дольше не задержу.
Я молю ее глазами задержать нас подольше, но Светлана Павловна, кажется, не разбирает мое послание. Я здесь хоть до ночи готова торчать, лишь бы с Валентином. А он просто послушно кивает.
Мы снова пускаемся в пляс. Хотела бы я назвать его безудержным. Но нет. Я за Валентином периодически не поспеваю и топчу его белоснежные кроссовки. Он вежливо молчит, хотя сжимает челюсти каждый раз плотно.
Со скрипом дверей и гоготом в зал заваливается целая толпа. Очевидно, следующий класс. Я за секунду понимаю чей. Конечно, Бархатова, который громче всех. Опять рассказывает, что посмотрел вчера. Точнее, показывает. Изображает монстра, что-то между Годзиллой и Тираннозавром.
— Лер, не отвлекайся, — ворчит Валентин.
Я на секунду возвращаю ему взгляд, а потом опять смотрю на Бархатова. Потому что он спотыкается о собственный шнурок и шмякается на пол. Я не выдерживаю и хохочу в голос. Мой тонкий смех тонет в табунном ржаче его одноклассников.
Валентин опускает руки и отходит. Затем и музыка глохнет. Светлана Павловна тоже недовольна.
— Я цел, не паникуйте, — бурчит Слава, отряхиваясь.
Белкина протягивает ему руку. Дегтярев легко подтягивает друга за подмышки и ставит на ноги.
— Так, одиннадцатый «В», давайте, сегодня без этих выступлений. Генеральная репетиция все-таки, — такой злой я Светлану Павловну еще не видела. Нам с Валентином повезло, что она решила спустить всех собак на ребят. — И без хип-хопа этого вашего. Бархатов, сними бейсболку, будь добр.
Слава ловко встает по струнке смирно, но выдает слабую попытку воспротивиться, сжимая козырек двумя пальцами, как джентльмен шляпу.
— Я без нее не крутой, Светлана Павловна. Вы мой авторитет роняете.
— Ты его сейчас сам закопаешь этой самой бейсболкой! — хореограф, конечно, женщина воспитанная, и даже не рыпается в сторону хулигана, но ревет как Годзилла.
— Понял.
Бархатов отшвыривает бейсболку к вещам и попадает на чей-то рюкзак.
Светлана Павловна, наконец, обращает на нас с Валентином внимание.
— Ладно, Лера, идите. Спасибо тебе, Валя.
Мы с Валентином по краю двигаемся к выходу и рефлекторно останавливаемся, когда слышим громкий выкрик Дегтярева.
— О, Барх, фанатка твоя!
Двадцать с лишним пар глаз утыкаются в меня копьями.
Я благодарю вселенную за то, что хотя бы Анжелика ушла раньше. Но и Валентин смотрит вопросительно, хмурится, приподнимает бровь.
Бархатов улыбается и тычет в меня большим пальцем.
— Она больше не моя фанатка. Я повысил ее статус до бета-слушателя.
Многоголосье одноклассников протягивает одобрительное «Ооо». Только Белкина фыркает. Я краснею, но в последнее время делаю это так часто, что для меня, скорее, обычное состояние стало непривычным исключением. А сейчас я опять в своей шкуре.
— Твой фандом[8][1]— РПГ[9][2], что ли. Качаться надо? — смеется кто-то.
Я толкаю Валентина за локоть аккуратно, чтобы шел вперед, будто мы идем по узкой тропинке над пропастью, и я не могу его обойти. Он не сопротивляется.
— Лер, пока телефон в ремонте, с компа сиди в моем ТикТоке, — кричит Бархатов. — Седня новье выйдет. Не пропусти.
Мне так и хочется его заткнуть. Даже если он ни о чем не подозревает и не должен. Как и Валентин. На этот раз мы не останавливаемся.
— И вы все тоже, зайдите, зацените. Я Билли Айлиш ремикснул.
— Одиннадцатый «В» построились! — командует Светлана Павловна.
Ребята суетятся, переговариваются, каждый ищет своего партнера. Я оборачиваюсь и легко выслеживаю в этом муравейнике Славу. Он лыбится девице с золотой косой в голубом сарафане, приглашая ладонью на танец. Называет ее сударыней. Ласково, без издевки. Оттого, наверное, она и светится вся, будто месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит.
Закатываю глаза и выхожу вслед за Валентином. Дверь от нервов захлопываю так громко, будто ухожу навсегда и со скандалом. Валентин вздрагивает и останавливается в нескольких метрах. Оборачивается и впивается в меня взглядом. Таким странным, туманным, не просчитываемым. Впрочем, я и раньше его глаза никогда не умела читать. Боюсь смотреть в них слишком долго, чтобы не утонуть. Все равно в них мало… чувств. Порой мне думается, Валентин специально копит эмоции в обыденной жизни, чтобы потом выплескивать их на сцене.
В коридоре тихо и светло. Одна лампа в конце мигает и тихо щелкает. Я делаю два нерешительных шага вперед.
— Не знал, что ты фанатеешь от Бархатова, — он хмыкает и тоже движется к гардеробу.
Звучит вроде беспристрастно, а рождает ощущение, что меня обвиняют в проституции. Толком не могу понять, почему. Стыд не успел испариться, как снова в меня впитался.
— Я и не фанатею, — пожимаю плечами. — Это ему так хочется. У него звездная болезнь.
— Хм.
Минуту до самого гардероба мы молчим. Я все еще пристыженно озираюсь по сторонам, идя чуть позади Валентина. Он и темп держит ровным, не замедляется и не ускоряется.
— Ты сдала телефон в ремонт? Так сильно разбился? — он внезапно поворачивает ко мне лицо.
Меня это шугает и я, как дурочка, стопорюсь у входа, дав Валентину войти в гардероб первым. Лишь когда он теряется в куртках и вешалках, осмеливаюсь ответить:
— Ну, да. Слава сказал, что у него друг — умелец. Вроде как починит.
— Слава?
Между пустыми рейками я вижу, как Валентин слегка мотает головой.
— Ну, Слава. Бархатов, — поправляюсь и зачем-то добавляю. — Ксюнин брат.
— Хм.
Опять гнетущее молчание. Я судорожно пытаюсь сообразить, как бы нам пойти вместе. А еще лучше прокатиться на самокатах. Но, прежде чем нахожу подходящие слова, Валентин мне бросает через вешалку:
— Ладно, пока, — и уходит.
Я даже попрощаться в ответ не успеваю.
Глава 13
В пятницу с утра все обсуждают бал. А я, только придя в школу, с ужасом осознаю, что платья у меня нет. Остались считаные часы что-нибудь придумать. Или придется явиться в старом.
С мамой мы до сих пор не разговариваем. Она стала приходить еще позднее. Я успеваю и поужинать, и приготовить еду на следующий день, и уроки сделать к ее приходу. Она долго сидит на кухне, точно ждет, когда я засну. А я подолгу не могу уснуть. Смотрю Славины ролики в ТикТоке, потом другие, свайпаю до бесконечности. Хочется забить мозг под завязку хламом, лишь бы не зацикливаться на важном.
Выключаю ноутбук, когда слышу, что мама умывается в ванной. Значит, готовится ложиться. Отворачиваюсь к стенке и накрываюсь одеялом, а сама еще лежу и вслушиваюсь в ее тихий плач. Задаюсь вопросом, из-за меня это или нет.
С утра мама уходит рано. Мы тоже не пересекаемся. Странно. У нас такая маленькая квартирка, казалось бы, не столкнуться невозможно, а мы с мамой ухищряемся. Видимо, люди умеют отдаляться даже вблизи и в тесноте. Возможно, именно вблизи и в тесноте получается отдаляться гораздо глубже, чем на расстоянии.
Погода продолжает мое настроение. Нагнетает тучами. Без дождя еще терпимо, хотя все равно гнусно. Наверное, из-за предвкушаемого позора.
— Без паники! — Ксюня бодра и позитивна, можно сказать, полна вдохновения. Глаза светятся, улыбка искрит. Мне все еще непривычно видеть ее такой… раскрытой.
Мы обедаем в полупустой столовой, оттого голоса разлетаются эхом.
— У нас в мастерской там куча брошей. Ремень еще какой-нибудь подгоним. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
Это «мы» очень меня утешает. Приятно, что в беде я остаюсь не одна, что кому-то есть дело до моих тряпок и нежелания позориться.
— Спасибо тебе, Ксюня, большое, — я расплываюсь в улыбке.
Она вскидывает брови.
— Мы еще ничего не сделали.
— Для меня это уже много.
— Да брось.
Ксюня качает головой и попадает подбородком в ложку, которую хотела проглотить. Содержимое супа плюхается обратно в тарелку. Мы обе смеемся, причем она громче. И шире, аж булочные крошки летят в стороны: под стол, мимо супа, мне в лицо.
— Ой, прости, — Ксюня на секунду затихает, но тут же прыскает еще громче.
Я деликатно отворачиваюсь. Что-то у них со Славой есть общее, наверное, наследственное.
— Ммм! — вскинув брови, она проглатывает воду, которой набрала полный рот, и восклицает. — Можешь меня макияжем отблагодарить. У тебя классно получается.
— Да? — удивляюсь.
— Ну, грим ты прикольно делаешь для спектаклей. Ну, и себя тоже.
Ксюня всматривается в мое лицо и кивает.
Себя я крашу вынужденно. Даже не думала, что это кто-то оценит. Я ведь просто рисую себе черты лица и немного дополняю оттенками для выразительности.
— Хорошо.
Интересно попробовать на ком-то еще. Ксюня сама по себе красивая, но кожа проблемнее, чем моя. Даже азарт просыпается.
Через урок на большой перемене я, как обычно, занимаю очередь. На этот раз прихожу седьмой. И передо мной, по уже не кажущемуся случайным стечению обстоятельств, компания Бархатова. Он как раз последний из всех. Я пользуюсь моментом, пока он меня не замечает, и изучаю его поднос. Там опять ватрушка с творогом.
Ха, кажется, любимое блюдо есть.
Я машинально тянусь за телефоном и, только прощупав пустой карман пиджака, понимаю, что его у меня нет. Он торчит как раз из Славиного бомбера. Даже хочется потянуться за ним, взять на пару секунд и вернуть. Но будет слишком палевно. Интересно, он уже починенный?
Бархатов, действительно, невнимательный. Я ему в спину дышу, где-то между лопатками, а он меня никак не замечает. Так увлеченно слушает Белкину, что меня это даже злит. Ну, неужели я настолько незаметная? Да он меня в коридорах школы в многолюдной толпе вылавливает, а тут…
Потом я себя успокаиваю тем, что так даже лучше. Анжелике не надо знать, что мы… общаемся.
— Барх, гляди, фанатки за тобой уже в очередь выстраиваются, — горланит Деготь.
Бархатов оборачивается и шарахается, будто призрака увидел.
Я наносила макияж с утра, интересно?
— Ты мне запретила исподтишка подкрадываться, а сама-то! — бурчит Слава и отходит поближе к Белкиной, таща за собой поднос по металлическому выступу, обрамляющему всю витрину столовой. Рыжая выглядывает из-за его широких плеч и прищуривается на меня. Тоже чем-то недовольна.
— Я просто в очереди стою.
Руки — крест-накрест, подбородок — в сторону. На месте остаться не получается, приходится двигаться за ним, а то сзади подталкивают.
— Она рассматривала твою еду, — доносит Дегтярев, уходя от кассы. — Берегись, а то подсыплет чего-нибудь, породнишься с унитазом. Фанатизм до добра не доводит.
— Да за кого вы меня?.. — от возмущения я даже закончить не могу.
Слава выдавливает смешок и махает рукой.
— Я же сказал, она теперь моя бета, а не фанатка.
Не хочется признавать, но гордость во мне просыпается, когда Бархатов это произносит. Бета звучит лучше. Как бы… достойно.
— Пардоньте, — Дегтярев кланяется мне головой, а у самого усмешка не слезает с лица. — Ты на нее значок повесь, что ли. Чтоб все видели.
Двое других парней в компании смеются. Белкина фыркает. А самая первая в очереди девчонка уже спешит занять стол.
Я двигаюсь за Славой к кассе без подноса.
— На правах беты позволь поинтересоваться, творожная ватрушка — это твое любимое блюдо? Ты постоянно ее берешь.
Откуда во мне столько смелости? Просто… просто… просто берется и все.
Я нагло заглядываю через парня в его поднос.
— Ты что следишь за мной? — он корчится.
— Я говорю, берегись, — Дегтярев склоняет голову набок и кивает настойчиво.
Все никак не сядет за стол. Ребята там уже расселись по кругу. Вообще-то.
— Следила. Когда была твоей фанаткой, — поразительно, я даже не краснею. Почему-то уверена, что Бархатова ничто не напряжет. Он явно смирился с издержками популярности. И даже наслаждается этим.
Невозмутимо открываю витрину и беру стакан с чем-то красным. Потом разберусь, что там.
— Я люблю лазанью. Но здесь такого не подают, — Бархатов цокает и движется вперед медленно. — Если ты собралась ее готовить для меня, пожалуйста, побольше сыра.
— Еще чего, — отпрянув, жду, когда он сам отойдет подальше.
— Но не рассчитывай. Путь к моему сердцу лежит не через желудок, — Слава скалится.
— А через что? Селезенку? — делаю глоток из стакана. Кисло.
Белкина, словно по моему приказу, хватает его за шиворот и тащит с собой на кассу. Больше они на меня не реагируют.
И слава богу.
Анжелика и остальные прибегают с опозданием. Мне приходится пропустить двух человек, чтобы их дождаться. Мы садимся за стол в противоположном конце зала. Я специально такой выбираю, чтобы не пересекаться с Бархатовым и его друзьями. Мало ли, ему приспичит опять что-нибудь выкинуть в мою сторону.
Расстояние не мешает Коростылевой поедать его глазами. Слава вообще кремень. Кажется, на него можно в упор смотреть, он все равно не почувствует. Валентин что-то опять рассказывает. Кузьмин громко чавкает. Еловская вздыхает.
Мы встаем, только когда компания Бархатова поднимается. Ребята несут подносы с грязной посудой к специальному окну. Я ставлю с краю пустой стакан и жду остальных. Слежу за Славой и его друзьями от нечего делать. Они почти исчезают в проеме, как Бархатов вдруг оборачивается и машет мне смартфоном. Моим. Уже без трещин.
— Кстати, Лер, держи, — парень замахивается, словно собрался метнуть им в меня.
— Только не кидай! — вскрикиваю суетливо, наблюдая за его рукой, которая готовится к броску, и за секунду оказываюсь рядом.
Слава, смеясь, передает мне телефон спокойно в руки, целым и невредимым, как обещал.
— Да я же не конченый придурок, не боись.
Только держа устройство в ладонях, я выдыхаю. И только тогда понимаю, что спалилась. В спину меня сверлит убийственный взгляд Анжелики. Я не вижу, но не сомневаюсь.
— Спасибо. Ксюне. Передай, — давлю пискляво каждое слово. Про себя сокрушаюсь, что не могу его даже поблагодарить нормально, по-человечески.
— Сама передашь, — бросает Бархатов и бежит за своими друзьями.
Когда их голоса стихают в коридоре, Анжелика впивает коготки в мое плечо.
— Поболтаем?
Она тащит меня в гардероб — ближайшее укромное место, где никого не должно быть. Остальные недоумевают, но не задают лишних вопросов. Анжелика не оставляет им возможности, так быстро уходит, что я еле поспеваю.
Там, за вешалками, она впечатывает меня в угол толчком в плечо. Аж сустав хрустит. Или что-то еще. Коростылева надвигается грозно, как анаконда. В беззвучии ее шагов лихая опасность. Никогда не знала, где та самая ложечка, под которой сосет от страха, и вот почувствовала. Так явно, что теперь никогда не забуду, где она у меня находится.
Звонок действует как дефибриллятор. Я резко пробуждаюсь и начинаю оправдываться.
— Лик, не думай, ничего такого. Это Ксюня мне решила помочь и отдала брату мой телефон на починку. Я его буквально пару дней знаю. И все. Мы с ним…
Анжелика останавливается в полушаге и топает ногой так, что я шугаюсь и скрючиваюсь. Я реально ее боюсь. Плечо до сих пор чувствует острые ногти.
Господи, сколько в ней силы? Да я тростинка по сравнению с этим бамбуком. Она меня переломает одной левой.
— Никаких васс ним, — твердит Коростылева по слогам, и я перестаю дышать. Смотрю в карие глаза — в них сама тьма. — Иначе, ты же понимаешь, твой секрет узнает не только Валентин. Уж я постараюсь, чтобы это стало достоянием общественности. Слава не сможет не увидеть.
Выдыхай. Выдыхай. Выдохни уже.
Страх выплескивается из меня кашлем. Анжелика хмыкает и отступает.
— Это даже к лучшему, — она улыбается в окно, почесывая подбородок указательным и большим пальцами. Ногти сверкают алым блеском, а мне мерещатся дьявольские огоньки. — Сегодня на балу познакомь нас. Я как раз буду сногсшибательна.
— Что? — я проваливаюсь в угол, ссутулившись, и чуть скатываюсь по стене. — Но я… не настолько… хорошо его знаю…
— Не мои проблемы. Пусть сестра нас познакомит. Мне без разницы.
Почему я раньше не замечала, насколько вампирская у Анжелики улыбка? Ей даже клыки не нужны. Она кровь телекинетически выпить может.
— Задание все равно остается. Мне нужно больше информации, — ее костлявый палец тычет мне в грудную клетку. — На одних экшенах с комедиями далеко не уедешь. Давай добывай скорее. Кто его кумир? Какое место в городе любимое? Кого он недолюбливает? Мне все это нужно вчера!
Резкий рывок, и я прячу голову за руками машинально. А сама готова разреветься. Хочется возразить и затопать ногами. Я ведь столько о нем узнала всего-то за неделю.
Интересно, сколько она до этого по нему томно вздыхала, и номера телефона не зная?
Но я зажата в угол. Силенок не хватит даже блок поставить. Вынуждена молчать в тряпочку и со всем соглашаться.
— На балу, будь любезна, представь нас друг другу. Только никакого палева, ясно? — Анжелика опять придвигается и взглядом высасывает из меня душу. — Я хочу, чтобы это онза мной бегал.
— Ясно.
Глава 14
Я весь урок просиживаю на полу в углу гардероба. Меня, как лего, развалили на кусочки и бросили. Никак не собраться обратно.
Географичка, надеюсь, поверит в то, что у меня болел живот, и я провела урок в туалете. Лишние проблемы с учебой мне не нужны. Мама и так постоянно гнобит за безалаберность. И классная за каждую тройку устраивает целую лекцию. Причитает, какая раньше я была прилежная ученица, все успевала, старалась. Никак не поймет, что со мной стало. Раньше и учеба, вообще-то, проще была. А сейчас, блин, об одну алгебру с ее логарифмами мозг сломаешь.
Но сейчас я решить эти уравнения не могу по другим причинам. Их сразу тысяча. В голове все в кашу. Бал, платье, бал, Слава, бал, Валентин, бал… Анжелика.
Ох, за что мне это? И все из-за дурацкого силикона. Какая-то слишком большая жертва красоте получается.
После уроков все несутся домой, готовиться к балу, а я — в мастерскую. По той же причине. Ксюня прибегает через минуту, но сразу предупреждает:
— У меня есть максимум час, потом надо домой, переодеваться, все дела, — она извиняется глазами.
А мне неловко. Она и так слишком много для меня делает. И все бескорыстно. Даже не подозревает, почему я вообще изначально решила ей помочь с платьем. Так стыдно.
Блиин.
— Спасибо большое за телефон, — я тычу пальцем в новенький экран. Он отзывается моментально. Как будто даже система тормозить перестала. Может, тот умелец и в мозгах его покопался? Мне жутко некомфортно, что я так нагло воспользовалась Ксюниной щедростью.
— Давай я заплачу? А то как-то неудобно. Ты мне вон и с балом помогаешь. И экран наверняка денег стоил…
Ксюня бросает рюкзак под стол и подходит к зеркалу с другой стороны.
— Ой, да мне это тоже ничего не стоило. Славка там с другом расквитался. Не парься.
Слава… Хм.
Ловлю идиотское выражение лица в отражении. Отворачиваюсь. Пытаюсь вернуть себе серьезность. И сосредоточенность. Вздыхаю.
Надо будет его поблагодарить нормально.
— Итак, — Ксюня деловито сдувает челку со лба и упирает руки в бока. — У нас есть квадратный кусок органзы. И две полоски… — она щупает гардину, — скажем так, плотной ткани. Нам надо сделать из этого платье. Без единого шва. Ага.
— Еще вон броши, — я указываю на стол.
Там валяются в ряд всякие насекомые из эмали, жемчужинки, солнышки, ягодки и просто непонятные формы, которые мы использовали для костюмов в разное время. Я все детали бережно храню. Часто пригождается, не по разу. Потому коморка и превратилась в склад — накопилось.
— Ксюнь, можно я на тебе покручу? Со стороны как-то виднее, — наконец решаюсь спросить. Саму себя не повертишь как угодно перед зеркалом. Толком не рассмотреть вид сзади.
— Ну, окей.
Ксюня снимает с себя все тяжелое: джинсы, толстовку и встает перед зеркалом, не глядя в него.
Отлично, так гораздо удобнее.
Теперь я наворачиваю круги, а Ксюня вертится за мной. Я прикладываю к ней ткань, перематываю через талию, через шею, через плечи, по-разному. То одну полоску использую, то вторую. Пока не додумываюсь взять сразу обе. И вот оно!
Почему я сразу так не сделала?
Все думала, что одной гардины мне хватит. Да, материала много, но ее не перевязать толком, чтобы все было закрыто, и спина, и плечи. А две можно перекрестить и получить симметричный верх. И даже вырез снизу. Тюль сложу в несколько слоев, и будет шаль. Смогу накрыть плечи при необходимости. В любом случае лямки будут достаточно широкими. Узлы на плечах свяжу бантиками. Должно получиться нарядно.
Мы с Ксюней торопимся поменяться, пока она не ушла. Она перевязывает мне одну гардину под подмышкой и связывает два конца на противоположном плече. А на талии стягивает полы булавкой. Со второй гардиной делает то же самое с другой стороны. Вырез получаетcя ровно посередине. Но ткани много, она спадает до самого пола и там еще укладывается волнами. Открытой остается лишь небольшой треугольник снизу.
— Супер! — восклицает Ксюня, отходя подальше. Смотрит таким экспертным взглядом, брови приподнимает по очереди, прикусывает верхнюю губу.
А я… не знаю. Получилось… платье. Да, на платье это точно похоже. И сам фасон оригинален. И, наверное, смотрелось бы неплохо. Будь я повыше. И пофигуристее. Не выглядело бы таким мешком, как на мне. Ткани многовато. Все лишнее убирается только в складки и в ненужный шлейф. Как в таком танцевать? Еще и с Григорьевым. В краковяке, как назло, много прыжков, не высоких, но частых.