Даниэла. Дар Вечной. Клятва, которую можно лишь исполнить. Отмены не будет

Иллюстратор Александр Николаевич Перелетов

© Северин Ворон, 2026

© Александр Николаевич Перелетов, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0071-0077-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Побег

Тревога в крепости поднялась с опозданием — будто сама тьма удерживала её, не давая прорваться наружу, пока не стало слишком поздно. Кто-то из дозорных наконец заметил разгорающийся огонь и закричал: «Пожар!» Голос его прозвучал над двором, резкий и испуганный, как крик раненой птицы. Но когда стражники, сбив пламя, ворвались в зал, их охватил суеверный ужас — холодный, липкий, сковывающий кости.

То, что они увидели, не было обычной резнёй, не было и делом рук человека. Это была казнь, совершённая чем-то потусторонним, словно сама ночь обрела форму и голос, чтобы произнести приговор. Капитан рассыпался в прах — не осталось даже пыли, способной сохранить очертания тела; он просто перестал быть, будто время сожрало его целиком. Помощник бея застыл с лицом, искажённым не болью, а абсолютным, всепоглощающим ужасом, — казалось, он умер от того, что увидел нечто, чего разум не способен вынести. Солдаты судорожно молились, бормоча молитвы на разных языках, не понимая, что столкнулись с силой, которую сами же и пробудили, когда ломали чужие судьбы, не задумываясь о цене.

Но было поздно. Зверь вырвался на свободу.

Даниэла бежала по узким улочкам Арты, крепко прижимая к себе Романа. Её шаги не гремели по камню — они растворялись в шуме города, в скрипе ставен, в шёпоте ветра. Сзади уже нарастал топот и крики: «Держи! Лови!» Факелы в руках стражников метались, как безумные светлячки, превращая ночь в театр теней, где каждый угол казался ловушкой, а каждый проём — западнёй.

Она свернула в тупик, прижавшись к стене, сливаясь с темнотой, становясь её частью. Их было слишком много, и даже её новая сила не могла противостоять целой крепости. Но её главная задача была не в том, чтобы сражаться, а в том, чтобы спасти Романа.

Закрыв глаза, она сосредоточилась, позволив тьме внутри себя стать инструментом. На стене тупика, словно отражение в мутном стекле, возник мерцающий образ бегущей женщины с ребёнком — призрак, сотканный из полутеней и отблесков. Стражники увидели его.

— Вон они! За угол! — раздался крик, и погоня устремилась за призраком, слепо бросаясь в ловушку, которую сама же и создала своей паникой.

Тем временем настоящая Даниэла бесшумно перемахнула через забор в соседний двор. Её движения были плавными, почти невесомыми, будто она не бежала, а текла, как река сквозь камни.

Впереди блестела в лунном свете река Арахтос — её поверхность казалась зеркалом, в котором отражались и звёзды, и сама вечность. Мост был перекрыт, на нём стояла усиленная охрана: силуэты часовых чётко вырисовывались на фоне неба, копья поблескивали, как острые зубы. Даниэла почувствовала пробуждение голода — запах жизни от солдат был таким манящим, таким густым, что внутри неё что-то взвыло, требуя насыщения. Но она подавила его железной волей. Рисковать было нельзя. Роман был важнее любой силы, любого голода, любой тьмы.

Вместо этого она потянулась к их разуму — не грубо, не ломая, а мягко, как ветер шевелит траву. Часовым вдруг стало не по себе. Одному показалось, что за спиной кто-то есть — он резко обернулся, но там была только тень, которая тут же растаяла. Другой ощутил ледяной ужас, словно сама смерть дышит ему в затылок, и его рука невольно потянулась к амулету на груди.

— Ты слышал? — один солдат ткнул другого локтем, голос его дрожал.

— Смотри! В воде!

В тёмных водах Арахтоса им действительно мерещились тени, тянущиеся к поверхности, — длинные, гибкие, похожие на руки утопленников. Они поднимались и снова исчезали, оставляя после себя круги, которые расходились по воде, как шёпот древних проклятий. Началась паника. Солдаты, теряя остатки рассудка, начали беспорядочно стрелять в реку, и вспышки выстрелов на мгновение разрывали ночь, обнажая их собственный страх.

В этот момент Даниэла с Романом проскользнула мимо них по узкой тропе вдоль берега. Их шаги тонули в шуме воды, в криках, в грохоте выстрелов. Они двигались по колено в ледяной воде, но её новое тело не чувствовало холода — холод стал её союзником, её частью.

Вскоре они выбрались на илистый берег ниже по течению. Здесь пахло тиной и сыростью, воздух был густым и тяжёлым, но он был свободным. За их спинами оставались огни Арты — они горели, как глаза крепости, следившие за ними с бессильной яростью, — и крики обезумевшей стражи, которые постепенно тонули в расстоянии.

Роман, утомлённый событиями ночи, снова заснул на её руках. Его дыхание было ровным, тёплым, и этот тихий звук был для Даниэлы дороже любого золота. Она прижала его чуть крепче, но осторожно, словно он был самым хрупким сокровищем мира.

Даниэла шла вперёд, углубляясь в предгорья. Камни под ногами были острыми, тропа — узкой и коварной, но она не чувствовала усталости. Её тело теперь принадлежало не только ей — оно служило щитом, крепостью, живым бастионом между сыном и всем злом этого мира.

Она знала: это только начало пути. Впереди их ждали новые опасности, новые враги, новые испытания. Но теперь у неё есть сын, и она сделает всё, чтобы защитить его — даже если для этого придётся стать самой тьмой, даже если придётся забыть, кем она была раньше.

Луна медленно клонилась к закату, уступая место рассвету, Даниэла повторяла как мантру обещание: пока она дышит, пока её сердце бьётся в такт с дыханием Романа, никакая сила не сможет их разлучить.

Холодный ветер хлестал Даниэлу по лицу, срывал с плеч остатки плаща и путался в распущенных волосах. Она прижимала к груди двухлетнего Романа, стараясь укрыть его поплотнее, и на ходу использовала последние крохи новых способностей: путала следы, создавала ложные отпечатки ауры, скрывала их истинное присутствие от преследователей.

Они бежали в дикие горы Эпира — туда, где скалы обрывались в море, а ущелья тонули в вечном тумане. Каждый шаг давался всё тяжелее. Силы были на исходе, но страх за жизнь сына давал новые ресурсы — она буквально переступала через собственные пределы.

— Тише, мой хороший, тише, — шептала Даниэла, укачивая Романа. — Мы почти на месте.

Это был суровый край — скалистые отроги Пиндских гор, спускающиеся к Ионическому морю. Здесь не было величественных пиков, лишь бесконечные ущелья, заросшие густым, колючим кустарником и дубовыми рощами, да голые известняковые скалы, раскалённые солнцем днём и ледяные ночью. Воздух пах сухой полынью, морской солью и прелой листвой.

Остаток ночи они провели в расщелине между двумя валунами. Даниэла кутала Романа в свой плащ, но он всё равно дрожал. Ему было всего два года. Он не понимал, почему мир вдруг стал таким страшным, почему мама несёт его куда-то в темноту и почему она сама такая холодная. Он плакал тихо, почти беззвучно, уткнувшись ей в шею, и этот тихий плач разрывал ей сердце сильнее любого голода.

Даниэла прижала сына к груди, укачивая и шепча:

— Тише, Рома, тише… Всё будет хорошо. Я с тобой.

Она знала: нужно найти более надёжное убежище. Расщелина защищала от ветра, но не от холода и не от возможных преследователей.

На рассвете, едва первые лучи солнца коснулись вершин гор, Даниэла поднялась. Роман спал, уткнувшись в её плечо. Она осторожно поправила плащ, укрывавший его, и огляделась. Вокруг были горы. Она поправила свою нехитрую амуницию и решительно шагнула вперед.

На исходе очередной ночи этого казалось бесконечного пути она нашла неглубокую ложбину, которая оканчивалась мрачным ущельем. Вдалеке, в глубине ущелья, она заметила тёмный проём — вход в пещеру, частично скрытый свисающими ветвями можжевельника.

Осторожно, стараясь не разбудить сына, Даниэла двинулась вперёд. Каждый шаг давался с трудом: ноги дрожали от усталости, ее новая сущность с трудом принималась организмом. Руки затекли от долгого держания ребёнка. Но она шла, переступая через острые камни и колючие кусты, пока не достигла цели. Наконец она увидела то, что искала: узкий тёмный лаз в скале, прикрытый свисающими ветвями можжевельника. Пещера. Внутри пахло сыростью и гуано летучих мышей, но это было лучше, чем открытое всем ветрам ущелье.

Пещера оказалась глубже, чем казалось издалека. Внутри было прохладно, пахло сыростью и гуано летучих мышей, но здесь не задувал пронизывающий ветер.

Даниэла осторожно опустила Романа на пол, на ворох сухих колючих веток, которые натаскала с таким трудом. Измученный и продрогший до костей, мальчик наконец уснул, завернувшись в её плащ. Она села рядом, прислушиваясь к дыханию сына и к звукам снаружи — не идут ли за ними?

Но худшее было впереди.

Даниэла посмотрела на сына и похолодела. Его губы посинели, ресницы дрожали во сне, а щёки были ледяными. Ледяной ужас сковывал её сильнее, чем холод гор. Её тело было холодным — мёртвым. Обнять его сейчас — всё равно что ему прижать к себе глыбу льда. Он умрёт к утру.

Она медленно, словно боясь разбудить сына собственным решением, сняла с себя остатки изодранного платья и закутала в них Романа. Оставшись в одной нижней рубахе, Даниэла легла рядом с мальчиком. Её кожа была бледной и ледяной на ощупь.

— Прости меня, — прошептала она, хотя он не мог её слышать. — Прости за то, что мы сейчас не дома, не в тепле. А здесь в этих горах… Так надо.

Она обняла его, притягивая к себе. Его маленькое живое тепло соприкоснулось с её мертвенным холодом. Роман инстинктивно прижался к ней в поисках тепла, и Даниэла почувствовала, как его дрожь на мгновение усилилась от контакта с её кожей.

Она не могла согреть его своим телом. Но она могла стать для него щитом. Даниэла накрыла сына трофейным плащом, а затем — своим собственным телом, как живым одеялом. Она закрыла его от сквозняка, проникавшего из глубины пещеры, от холода каменного пола. Она стала барьером между ним и враждебным миром.

Голод был звериным. Она ощущала, как его маленькое тёплое тельце пульсирует жизнью всего в нескольких сантиметрах от её ледяных рук. В какой-то момент инстинкт зверя что жил теперь в девушке затмил сознание. В глазах появилась багровая пелена. И тогда, в момент абсолютного ужаса и отчаяния, что-то внутри неё щёлкнуло. Это не была мысль. Это был древний, животный инстинкт матери, усиленный той самой силой, что текла в её венах. Материнский инстинкт оказался сильнее вампирской природы. Пересилив и отодвинув зверя Даниэла прижала к себе Романа. Она чувствовала его тепло сквозь тонкую ткань рубахи и понимала: пока она здесь, пока она закрывает его собой, он будет жить.

Не осознавая, что делает, Даниэла прокусила своё запястье. Чёрная маслянистая кровь выступила на коже — не алая, как у живых, а тёмная, почти непрозрачная, будто впитавшая в себя саму ночь, всю тяжесть теней и холод беззвёздного неба. Смочив палец в ней, она начертила на лбу спящего младенца символ — полумесяц, оплетённый корнями. Линии ложились неровно, дрожали, но сила, заключённая в крови, сама выравнивала узор, заставляя его вспыхивать тусклым, пепельным светом, прежде чем угаснуть.

Это была не печать контракта с Лилиэн, не сделка, требующая расчёта и платы. Это была Печать Крови — клятва матери на древнем языке, которую её тело поняло раньше разума: «Моя кровь — твоя защита». Слова не прозвучали вслух, но смысл их отозвался в самой кости, в ритме сердца, в каждом атоме её существа.

Роман вздохнул во сне и прижался к ней ещё ближе, будто даже в забытьи чувствовал: теперь между ним и холодом есть щит. Его дыхание стало ровнее, щёки чуть порозовели, словно кровь снова начала бежать по жилам, согревая его изнутри, прогоняя тот леденящий озноб, что сковывал его тело. Даниэла закрыла глаза, прислушиваясь к биению его сердца — тихому, но уверенному, как обещание, что он выживет.

На этом дареная сила Лилиэн закончилась. Даниэла ощутила это как внезапную пустоту, как обрыв нити: магия, что подпитывала её, иссякла, оставив лишь собственную волю и эту новую, пугающую природу. Теперь предстояло пытаться выжить самой. Она крепче прижала к себе сына, вслушиваясь в ночь.

Где-то далеко внизу, в долине, выли волки — их вой был похож на песню холода и одиночества, на голос самой земли, не знающей жалости. Но здесь, в пещере, было тихо. Только где-то шебуршалась какая-то мелкая живность — возможно, летучие мыши, шуршавшие крыльями в глубине, да дышал рядом её сын — её единственная причина идти дальше, её единственный свет в этой непроглядной тьме.

И вдруг среди этого безмолвия в её сознании вспыхнул обрывок воспоминаний — строки из потрёпанной книги, которую, когда-то показывала ей старая бабушка — кормилица у Ионы в доме. Пожелтевшие страницы, выцветшие чернила, осторожные пометки на полях. «Печать Крови, — шептали в памяти слова старухи, — не даёт власти. Она не призывает бури и не рушит стены. Но она держит тьму на расстоянии, когда всё остальное уже сломалось. Она — последняя дверь, которую мать запирает за собой, чтобы ребёнок остался в тепле».

Теперь Даниэла поняла, зачем старуха так настойчиво заставляла её заучивать эти строки, повторять узор снова и снова, пока пальцы не запомнили его лучше, чем собственное имя. Печать крови — это та самая, которую нашла мать Ионы, и которую она описала в своей книге. Это практически договор матери с силой. Своей силой. Для ребёнка этот договор становится самым мощным оберегом. Эта Печать позволяет ему пользоваться силой матери. Вот она то и пригодилась. Даниэла поблагодарила провидение за то, что не выбросила из памяти те долгие, казавшиеся бессмысленными уроки. В тот миг, когда разум померк от ужаса, тело вспомнило то, что было вбито в него долгими вечерами над старой книгой.

Утром Даниэла оглядела пещеру — их новое пристанище. Узкий лаз надёжно скрывал вход: его почти не было видно за свисающими ветвями можжевельника, а если и заметишь, то легко принять за естественную складку скалы. Внутри оказалось достаточно просторно, чтобы укрыться от ветра и непогоды, но пространство дышало древностью и чуждостью — словно пещера помнила сотни жизней, промелькнувших сквозь неё, и не спешила принимать новых гостей.

Это место стало их единственным безопасным убежищем, и нужно было обустроить его как можно скорее, пока преследователи не взяли след, пока тьма, служившая ей союзницей, ещё могла скрывать их. Даниэла принялась за работу, двигаясь тихо, но целеустремлённо, будто сама спешка могла привлечь беду. Она расчистила место для сна, убрав острые камни и разложив толстый слой сухих веток и мха — грубый, но тёплый настил, способный удержать хоть немного тепла в этом каменном чреве. Рядом сложила хворост для костра: пусть огонь будет небольшим, едва тлеющим, но он даст тепло и отпугнёт диких зверей — Даниэла их не боялась, но вот когда она отлучалась из пещеры и Роман оставался один, эта мера была нужна. А ещё огонь прогонял ощущение пустоты.

Холод пробирал до костей, словно пытался добраться до самой души, выстудить из неё последние крохи тепла. Запасы еды были ничтожно малы — горсть сухих ягод да несколько лепешек, которые она положила в мешок в крепости. А страх за ребёнка сжимал сердце стальным обручем, не давая дышать полной грудью.

Даниэла стиснула зубы и взялась за дело. Огонь нужен был не ей — Роману, который спал сейчас в глубине пещеры, укутанный в плащ, похожий на маленький свёрток надежды. Она опустилась на колени у расчищенного места, разложила щепки, сухие травинки, кусочки коры — всё, что могло вспыхнуть. И принялась добывать огонь трением, как когда-то учил её муж. Когда они задержались в горах куда выбрались по ее просьбе. Брус к бруску, усилие за усилием, снова и снова.

Она никогда еще сама это не делала, но знала, что добыть огонь трением — задача непростая: потребуется много терпения, правильная древесина и сноровка. Суть в том, чтобы создать достаточно сильное трение между двумя кусками дерева, в результате чего в месте контакта появится тлеющая древесная пыль.

Первые попытки закончились неудачей: дерево лишь скрипело, не желая отдавать тепло. Пальцы кровоточили, ладони покрылись мозолями, которые тут же лопались, но она не сдавалась. Пот заливал глаза, смешиваясь с ледяной крошкой ветра, но Даниэла не замечала боли — она стала частью реальности, такой же обыденной, как холод или страх. Снова и снова она тёрла дерево, вкладывая в каждое движение не просто силу, а волю, упрямство, материнскую ярость, не позволявшую ей признать поражение. Между двумя кусками дерева, которые уже стали от трения более-менее плоскими она вложила скатанные в шарик выдранные из своего платья кусочки волокон.

И наконец — тонкая струйка дыма. Серая, едва заметная, она поднялась над деревом, как робкое обещание. Она, отложив деревяшку аккуратно раздула крохотный уголек. Ещё несколько мгновений — и появилось пламя. Оно было слабым, дрожащим, будто само боялось этого каменного пространства, но оно было! Настоящее, живое, тёплое. Даниэла подбросила в него тонкие веточки, и огонь, словно обрадовавшись, жадно вцепился в них, разросся, обрёл голос. Тёплые отблески легли на стены пещеры, отогнали тьму хотя бы на несколько шагов, и в этом свете Даниэла вдруг почувствовала, что они ещё не проиграли.

Когда костёр разгорелся и начал отдавать тепло, она посидела минуту, глядя на пламя, позволяя себе эту короткую передышку. Но времени на отдых не было.

Чтобы перебить затхлый запах пещеры, она развесила пучки сушёных трав, которые удалось собрать неподалеку: душицу, чабрец, можжевельник. Их терпкий, пряный аромат понемногу вытеснял сырость и запах гуано летучих мышей, сплетаясь с дымом и создавая странное, почти домашнее ощущение среди чужого камня.

Роман, согревшись, проснулся и с любопытством осмотрелся. Его глаза расширились от удивления: он впервые оказался в таком необычном месте, где стены были шершавыми, пол — колючим, а воздух пах не домом, а лесом и дождём. Мальчик поднялся, сделал несколько неуверенных шагов, потрогал шершавую стену пещеры, словно проверяя, настоящая ли она, поднял камешек и внимательно его изучил, будто в этой серой гальке скрывалась какая-то важная тайна.

Даниэла улыбнулась ему сквозь слёзы облегчения. Это были не слёзы радости, а слёзы усталости, прорвавшейся наружу, когда опасность чуть отступила. Она быстро порылась в доставшемся ей вещмешке и вытащила оттуда лепешку. Ребенок увидев еду радостно протянул руки. Даниэла подождала пока он насытится.

Она опустилась на колени рядом с сыном, обняла его, прижала к себе, чувствуя, как его маленькое сердце бьётся ровно и спокойно, и начала рассказывать первую сказку — не для того, чтобы отвлечь, а чтобы вернуть ему ощущение мира, где есть не только страх, но и чудеса.

— Знаешь, Рома, — тихо заговорила она, и её голос звучал здесь иначе, мягче, будто пещера впитывала резкость и оставляла только тепло, — звёзды, которые мы видим ночью, когда-то были детьми, игравшими на небе. Они бегали и прыгали, смеялись и веселились, а потом устали и решили отдохнуть. Так они и остались там, наверху, сияя для нас, напоминая, что даже в темноте есть свет.

Роман слушал, заворожённый, и в его глазах отражались отблески костра — маленькие золотые искры, пляшущие в глубине зрачков. Он прижался к матери, чувствуя её спокойствие, которое она старалась передать ему, словно пыталась укутать его не только плащом, но и своей уверенностью.

Даниэла продолжала говорить, придумывая на ходу, сплетая слова, как плетут корзину, чтобы в неё ничего не просочилось — ни страх, ни холод, ни воспоминания о том, что было. Она рассказывала про луну, которая была усталой нянюшкой, убаюкивающей звёзды, про ветер, который шептал деревьям сказки, про горы, которые стояли на страже, чтобы никто не обидел тех, кто спит.

И пока она говорила, сама понемногу успокаивалась. Её пальцы, всё ещё холодные, сжимали плечи сына, но в этом прикосновении не было напряжения — только желание удержать, защитить, сохранить. В пещере становилось теплее не только от костра, но и от этого тихого, хрупкого уюта, сотканного из слов и близости.

Где-то в глубине пещеры шевельнулась летучая мышь, тихо щёлкнули крылья, и звук этот растворился в шёпоте сказки. Снаружи ветер играл с ветвями, и казалось, что сама природа прислушивается к этому голосу, к этой истории, к матери, которая пыталась собрать мир заново — по кусочкам, по словам, по дыханию своего ребёнка.

Когда Роман наконец задремал, прижавшись к её плечу, Даниэла ещё долго сидела, глядя на огонь. Пламя танцевало, отбрасывая дрожащие тени на стены, и в этих тенях ей мерещились не враги и не преследователи, а те самые звёзды дети из сказки — они кружились в своём вечном танце, напоминая: даже если мир стал суровым, в нём всё ещё есть место чуду.

Она осторожно поправила плащ на сыне, провела ладонью по его волосам, коснулась едва заметного узора на лбу — Печати Крови, теперь ставшей почти невидимой, словно впитавшейся в кожу. Даниэла не знала, надолго ли хватит её защиты, не знала, сколько дней они смогут прятаться здесь, не знала, что ждёт их за следующим перевалом.

Но сейчас у них было это мгновение. Тёплый костёр, запах трав, тихое дыхание сына и сказка, которая на одну ночь сделала мир чуть менее страшным. И этого было достаточно, чтобы перевести дух — и быть готовой к следующему шагу.

В горах росли съедобные коренья, ягоды, грибы — но нужно было знать, какие из них безопасны, а какие убьют быстрее, чем голод. Она тщательно проверяла каждую находку, вспоминая уроки бабушки — те долгие прогулки по лесам и склонам, когда старуха показывала ей, как отличить жизнь от смерти в зелёном ковре травы.

— Смотри не на цвет, а на форму листа», — говорила бабушка, наклоняясь к земле и проводя морщинистой рукой по стеблям. — Смерть часто наряжается в красивые платья. Вот эти ягоды можно есть — они кисловаты, но дадут силы. А те, с глянцевым блеском, — ядовиты. Этот гриб годится для супа, а тот вызовет отравление, от которого не поможет ни молитва, ни отвар.

Каждый шаг давался нелегко. Голод подтачивал силы, вытягивал из неё то немногое тепло, что ещё оставалось в ней. Холод сковывал движения, делая их неуклюжими, а страх за Романа не давал расслабиться ни на минуту. Он шёл с ней, как тень, шептал на ухо: «А если ты не вернёшься? А если заблудишься? А если кто-то найдёт пещеру, пока тебя нет?» Но в такие моменты она давала себе клятву, жёсткую и холодную, как лезвие: что бы ни случилось, она защитит его любой ценой. Даже если придётся снова стать чудовищем. Даже если придётся отдать всю себя без остатка.

Она собирала коренья, срывала ягоды, проверяла какие-то грибы, складывая добычу в край плаща. Руки дрожали, но пальцы помнили, как отличать безопасное от смертельного. Когда узел стал достаточно тяжёлым, Даниэла повернула назад. Идти было тяжелее — не только из-за усталости, но из-за груза ответственности. Каждый корешок, каждая ягода были не просто едой, а шансом. Шансом прожить ещё один день. Шансом дать Роману ещё одну ночь без страха.

Вернувшись в пещеру, она осторожно развязала узел, разложила находки и принялась готовить. Костёр тихо потрескивал, согревая воздух, и этот звук был сейчас самым дорогим в мире. Даниэла обжаривала и варила коренья, добавляла ягоды, стараясь сделать похлёбку хоть немного вкуснее, чтобы Роман не морщился, не пугался незнакомого вкуса. Когда еда была готова, она разбудила сына.

— Вот, Рома, — прошептала она, протягивая ему миску. — Попробуй. Это вкусно.

Роман смотрел на неё большими глазами, в которых ещё таился страх, но он доверял ей. Он взял ложку и начал есть, медленно, осторожно, а потом — чуть быстрее, потому что голод оказался сильнее осторожности. Даниэла смотрела на него, и её сердце, казалось, сжималось и разжималось в такт его глоткам. Она почти не ела сама — оставляла ему больше, убеждая себя, что её новая природа выдержит.

Когда Роман доел и снова задремал, прижавшись к её боку, Даниэла посидела, глядя в огонь. Пламя отбрасывало на стены причудливые тени, и ей вдруг показалось, что среди них мелькают лица тех, кто учил её выживать: строгий, спокойный взгляд отца, мудрые, чуть насмешливые глаза бабушки. Они словно говорили ей: «Ты справишься. Ты знаешь, что делать».