Даниэла. Дар Вечной. Клятва, которую можно лишь исполнить. Отмены не будет

Она провела ладонью по лбу сына, коснулась едва заметного узора Печати Крови. Та не светилась, не пульсировала, но Даниэла чувствовала её — тонкую, прочную нить, которая держала тьму на расстоянии.

Ночь тянулась медленно, но в пещере было тепло. Не от огня — он уже почти угас, оставив лишь тлеющие угли. Тепло было от дыхания Романа, от его доверия, от того, что сегодня они выжили. И Даниэла знала: завтра будет новый день, новые испытания, новые страхи. Но пока её сын спит спокойно, она будет стоять между ним и всем злом мира. Даже если для этого ей придётся снова и снова добывать огонь из дерева, искать еду среди ядовитых трав и смотреть в глаза самой смерти — и не отводить взгляда.

Горы здесь не прощали ошибок. Они не были ни добрыми, ни злыми — просто равнодушными, как вечность, выточенная ветром и льдом. В этих скалах водилось достаточно дичи для того, кто умел охотиться, но горы будто нарочно прятали её за отвесными стенами и узкими карнизами, испытывая каждого пришельца на прочность.

Горные козлы — кри-кри с лёгкостью прыгали по самым неприступным уступам, будто издеваясь над теми, кто не мог последовать за ними. Их силуэты чернели на фоне блёклого неба, они замирали на узких карнизах, прислушивались, втягивали воздух, чуяли опасность — и исчезали, растворяясь среди камней, словно их и не было.

Даниэла училась. Она лежала часами неподвижно среди валунов, сливаясь с серым камнем, пока мышцы не начинали ныть от напряжения, пока тело не становилось чужим от неподвижности. Она запоминала тропы, угадывала маршруты, прикидывала, где животное остановится, чтобы напиться, где сделает короткую передышку, где потеряет бдительность хоть на мгновение.

Охота оказалась сложнее, чем она думала. Голод притуплял инстинкты, делал движения резкими и шумными, выдавал её каждому чуткому уху. К полудню ей удалось загнать в расщелину старого горного козла кри-кри — дерзкое, сильное животное с витыми рогами, в котором, казалось, застыла сама упрямая воля этих гор.

Она преследовала козла почти полдня: карабкалась по осыпающимся склонам, цеплялась за колючие кусты, сдирая кожу до крови, скользила, падала, вставала и снова шла вперёд, упрямо наступая на собственную слабость. Когда наконец смогла подкрасться к нему по обрыву, используя тень и ветер, чтобы скрыть свой запах, она прыгнула — и вцепилась когтями и зубами в его шею.

Животное повалилось набок, забилось, пытаясь сбросить её, но хватка была железной, неумолимой, выкованной отчаянием и необходимостью. Борьба была короткой и грязной. Козёл брыкался, бил копытами, пытался достать её острыми рогами. Даниэла действовала руками, чувствуя, как трещат кости под пальцами, как мир сужается до одного ритма — ударов сердца добычи и собственного, бешеного.

И вдруг красная пелена застлала ей глаза. Она каждой клеткой почувствовала адский голод — не просто потребность в пище, а древний, звериный зов, который требовал утоления любой ценой. Даниэла впилась козлу зубами прямо в шею. Вонючая шерсть загривка заполнила ей рот, но она не могла остановиться. Она терзала добычу, как тигр терзает оленя, и эта ярость будто дала ей сил, наполнила пустоту внутри чем-то горячим и живым.

Это было убийство ради выживания, жестокое и необходимое. После недолгой борьбы козёл затих.

Насытившись и отпустив добычу, Даниэла упала на колени и застонала. Спазм в желудке был таким болезненным что на глаза должны были навернуться слёзы. Слёзы изнеможения. Но их не было. Даниэлу вывернуло, и она затихла рядом с поверженным жителем гор.

Немного придя в себя, она перевернулась на бок и попыталась встать. Руки дрожали, в груди не хватало воздуха, а перед глазами всё плыло. Но она знала: эта туша — не просто мясо и кровь, так необходимые ей. Это тепло, это сила, это ещё один день жизни для Романа.

Что это за красный туман и можно ли с ним бороться, она пока старалась не думать. Сейчас было важнее другое.

Со временем она научилась ставить силки на зайцев и куропаток, изучила, какие травы можно добавлять к мясу, чтобы оно не портилось быстро: душицу, чабрец, можжевеловые ягоды. Они не только сохраняли мясо, но и придавали ему терпкий, пряный вкус, который Роман, к удивлению, даже полюбил. Она знала, где искать родники с чистой водой — те, что били из-под камней, холодные и прозрачные, как стекло, и никогда не зарастали тиной. Она выучила, какие ягоды и грибы безопасны.

Теперь охота стала не только борьбой, но и ритуалом. Даниэла двигалась по горам, сливаясь с ландшафтом, становясь его частью. Она чувствовала, как меняется воздух перед дождём, как ветер шепчет о приближении грозы, как земля дрожит от шагов далёкого стада. «Язык теней» становился всё яснее, а её инстинкты — острее. Иногда ей казалось, что она уже не столько человек, сколько дух этих гор — холодный, терпеливый, безжалостный к врагам, но бережный к тем, кого любит.

Однажды вечером, вернувшись с охоты, она разложила мясо на плоских камнях, чтобы подсушить его на ветру, и присела рядом с Романом. Мальчик уже не вздрагивал от каждого шороха, не прижимался к ней так отчаянно, как в первые дни. Он рос, учился замечать детали: показывал на птицу, спрашивал, куда она летит, тянулся к цветам, но теперь уже останавливался, если Даниэла тихо говорила:

— Не трогай, Рома. Этот цветок опасен.

— Смотри, — сказала она, показывая ему пучок трав. — Это чабрец. Он помогает мясу не испортиться. А вот эти листья — нельзя есть. Они красивые, но злые.

Роман серьёзно кивал, стараясь запомнить. В его глазах уже не было только страха — в них появлялось любопытство, жажда познания мира, даже такого сурового.

Даниэла смотрела на него и чувствовала, как в груди разгорается не просто любовь, а железная решимость. Она не просто выживала — она строила для него убежище в этом враждебном мире. Каждый высушенный кусок мяса, каждый найденный родник, каждый изученный куст становились кирпичиками этой защиты.

Ночью, когда Роман уже спал, она выходила из пещеры и смотрела на горы. Луна заливала склоны серебром, и скалы казались застывшими волнами, навеки окаменевшими в своём вечном движении. Даниэла вдыхала холодный воздух, слушала тишину — и понимала: горы больше не были для неё чужими. Они стали её союзниками, её учителями, её крепостью.

Она знала: впереди будут дни, когда дичь уйдёт дальше, когда дожди смоют следы, когда холод станет таким пронзительным, что будет казаться, будто он проникает прямо в кости. Но теперь она умела отвечать на вызовы этого края. Не как чужеземец, не как беглянка, а как та, кто приняла его законы и научилась говорить на его языке.

И пока она могла ставить силки, находить воду, отличать безопасные травы от ядовитых, пока её сердце билось в такт с дыханием сына — у них был шанс. Не просто выжить, а прожить. И однажды, возможно, даже назвать эти горы домом.

Постепенно Даниэла начала замечать, как её силы меняются — не по её воле, а словно сама земля и небо переписывали её изнутри, подстраивая под этот суровый край. Будто горы не просто принимали её, а перековывали, выжигая лишнее и оставляя только то, что нужно для выживания.

В полнолуние она чувствовала прилив энергии: движения становились легче, будто гравитация теряла над ней власть. Зрение обострялось настолько, что она различала каждый камешек на тропе в лунном свете, каждую трещину в скале, каждый изгиб тени. Слух делался тоньше — улавливал даже шорох ящерицы в траве за десятки шагов, тихий хруст сухой веточки, едва слышное дыхание зверя. В эти ночи она могла пройти вдвое больше, не чувствуя усталости, и шагала по горам, как по знакомой дороге, хотя раньше эти ущелья были ей чужды. Луна будто вливала в неё холодную силу, и Даниэла принимала её — не как дар, а как обмен: ты берёшь эту мощь, но платишь за неё частью себя.

Однажды, оказавшись в незнакомом ущелье, где скалы смыкались над головой, а тропа терялась среди нагромождения камней, она вспомнила Слово ключ «Эларин». Она произнесла его шёпотом, почти беззвучно, так, чтобы даже ветер не унёс его раньше времени, и прислушалась к себе. И вдруг ощутила слабое, но чёткое направление — не как стрелку компаса, а как тягу внутри груди, как лёгкое покалывание в кончиках пальцев, указывающее путь. Это чувство вело её вперёд, настойчиво, но терпеливо, будто само ущелье подсказывало, где искать выход.

Так она нашла чистый родник, спрятанный среди скал: вода в нём была ледяной, звенящей, будто собранной из лунных лучей, и стекала по камням тонкой, непрерывной нитью. А рядом обнаружился скрытый проход — узкая, но надёжная тропа, по которой можно было спуститься в долину, минуя опасные обрывы, где один неверный шаг стоил бы жизни. Даниэла замерла на мгновение, вглядываясь в эту тропу, и поняла: горы не были ни врагами, ни друзьями. Они были испытанием, и она наконец начала понимать, как его пройти.

Со временем она начала понимать «язык теней» — смутные образы и ощущения, которые раньше казались просто игрой страха или усталости. Теперь они складывались в систему, в карту мира, которую никто другой не мог прочесть. Тень, падавшая под странным углом, могла означать, что за выступом скалы прячется зверь. Внезапный холодок вдоль позвоночника предупреждал о чужом присутствии. Едва уловимый запах железа или пота, которого не должно быть в горном воздухе, говорил о приближении человека. Эти сигналы приходили не как мысли, а как инстинкты, как рефлексы, отточенные болью и необходимостью выжить.

Она научилась ощущать присутствие живых существ на расстоянии. Когда поблизости бродил дикий зверь или приближался человек, её кожа покрывалась мурашками, а в груди возникало странное покалывание. Эти знаки приходили как внезапный холодок, едва уловимый запах или странный звук, которого не должно быть в тишине гор. Однажды ночью, когда Роман крепко спал, Даниэла вышла из пещеры, подняла лицо к полной луне и прислушалась к своим ощущениям. Она закрыла глаза и представила, что её сознание расширяется, охватывая окрестности, растекается по ущельям, скользит по склонам, прячется в расщелинах.

И вдруг увидела — не глазами, а внутренним взором — силуэт волка, крадущегося у подножия скалы. Услышала отдалённый стук копыт горного козла. Уловила запах дыма от костра, разожжённого где-то далеко в долине. Мир раскрылся перед ней, как карта, сотканная из звуков, запахов и теней.

«Я становлюсь частью этих гор», — подумала она, и в этой мысли не было страха, только принятие. Не восторг, не гордость, а спокойное осознание: она больше не чужая здесь.

Благодаря этому она успевала укрыться с Романом до того, как их обнаружат. Они прятались в расщелинах, замирали среди камней, сливались с тенями, становясь частью пейзажа, и опасность проходила мимо, не замечая их. Иногда казалось, что сама гора прятала их: ветер менял направление, заглушая их шаги, птицы умолкали, словно давая знак затаиться, а тени ложились так, что ни один взгляд не мог выцепить их из каменного узора.

Однажды вечером, когда Роман уже спал, Даниэла села у костра и посмотрела на сына. Он мирно дышал, свернувшись клубочком, как маленький зверёк, ищущий тепла, его щёки порозовели от жара углей, а ресницы чуть подрагивали во сне — наверное, ему снилось что-то хорошее, далёкое от этих гор, от холода и погони. Она осторожно поправила плащ, укрывавший его, подоткнула края, чтобы ни один сквозняк не добрался до его кожи, и прошептала в тишину пещеры:

— Я справлюсь. Мы справимся. Я научусь всему, что нужно, чтобы защитить тебя.

И в этом шёпоте не было бравады. Только твёрдая, выстраданная решимость. Теперь она была здесь, в каждом движении, в каждом вдохе, в каждом шаге по этим суровым склонам.

Пламя костра трещало, выплёвывая искры, которые взмывали к своду пещеры и гасли, не долетев, — будто сами попытки вырваться в темноту были заранее обречены. Огонь отбрасывал на стены танцующие тени, и в их причудливых очертаниях Даниэле чудились то фигуры стражей, что когда-то стояли на страже древних тайн, то силуэты волков, то смутные лица тех, кто когда-то учил её выживать. Тени жили своей жизнью: они скользили, меняли форму, шептали о прошлом, но Даниэла больше не позволяла им пугать себя.

Где-то далеко завыл волк — одинокий, протяжный вой, полный тоски и холода. Он прокатился по ущельям, отразился от скал и растворился в ночном воздухе. Но здесь, внутри, было тепло и спокойно. Не от огня — он уже почти угас, оставив лишь тлеющие угли, мерцавшие тусклым красным светом, словно остывающие угольки чьей-то угасающей ярости. Тепло шло от дыхания Романа, от его доверия, от того, что он спал, зная: мама рядом, и значит, бояться нечего. В этом доверии была самая хрупкая и самая крепкая правда.

Даниэла закрыла глаза, прислушиваясь к дыханию сына и к новым ощущениям, пробуждающимся в ней. Она чувствовала, как в её венах течёт не только кровь, но и сама суть этих гор — их холод, их упрямство, их вековую тишину. Это не было ни благословением, ни чудом: это была переплавка. Горы брали её прежнюю, мягкую, привыкшую к свету и теплу, и выковывали из неё что-то новое — твёрдое, как камень, чуткое, как натянутая струна.

Она училась слышать эту тишину, различать в ней малейший сбой, который мог означать угрозу: едва уловимый хруст камешка под чужой ногой, внезапную паузу в крике ночной птицы, странный, неуместный запах железа. Теперь тишина говорила с ней на своём языке, и Даниэла начинала его понимать.

Она знала: впереди ещё много испытаний. Будут дни, когда голод будет резать изнутри, а холод — сковывать движения так, что даже шаг станет подвигом. Будут ночи, когда погоня будет подбираться так близко, что можно будет услышать стук чужих сердец, тяжёлый и злой, совсем не похожий на ровный ритм сердца её сына. Будут моменты, когда тьма внутри неё станет слишком громкой, слишком настойчивой, пытаясь заглушить материнскую волю, обещая лёгкость силы в обмен на человечность.

Но теперь у неё есть силы встретить их лицом к лицу. Не как жертва, не как беглянка, а как та, кто знает эти горы, кто слышит их голос, кто понимает язык теней и умеет превращать страх в оружие. И пока Роман спит, пока его сердце бьётся ровно, она будет учиться, расти, становиться сильнее — не ради мести, не ради власти, а ради одного: чтобы однажды он смог проснуться в мире, где ему не придётся прятаться. Где можно будет просто быть ребёнком, смеяться, тянуться к цветам и не слышать тихого, предостерегающего шёпота матери: «Не трогай. Этот цветок опасен».

Даниэла понимала: здесь им придётся либо научиться жить по законам гор, либо умереть. Горы не прощали ошибок, не жалели слабых и не делали исключений даже для матери с ребёнком. Они требовали уважения — и платы. Но она была готова платить. Готова была становиться холоднее, жёстче, внимательней. Готова была сливаться с тенями, дышать в такт ветру и чувствовать землю подошвами, чтобы ни один неверный шаг не стоил Роману жизни.

И в этой готовности не было ни торжества, ни отчаяния. Только спокойная, выстраданная твёрдость — как у скалы, которая столетиями выдерживает удары волн, не потому что не чувствует их, а потому что научилась быть достаточно крепкой.

Для двухлетнего ребёнка жизнь в пещере должна была стать кошмаром — сплошной чередой страхов, холода и голода, где каждый шорох — угроза, а каждый тёмный угол — ловушка. Но дети удивительно быстро адаптируются к обстоятельствам, особенно когда рядом есть любящая мать, чья уверенность становится для них щитом, прочнее любой каменной стены.

Даниэла соорудила загородку у входа в пещеру, где Роман мог играть, не рискуя внезапно быть обнаруженным. Вглубине тёмной пещеры, где тени сгущались и будто шептали о неведомых опасностях, для Даниэлы и Романа было намного безопаснее. Она тщательно проверила каждый колышек, убедилась, что конструкция устойчива и безопасна: ни один сучок не должен был поранить его нежную кожу, ни одна ветка не должна была подломиться. Для неё в этом не было мелочей — каждая деталь была частью защиты, кирпичиком в стене, которой она ограждала сына от этого сурового мира.

Чтобы отвлечь Романа от постоянного чувства голода и холода, Даниэла рассказывала ему сказки — бесконечные истории о волшебных зверях, горных духах и смелых путешественниках, которые шли сквозь бурю и не сдавались. Её голос становился мягче, когда она описывала тёплые края, полные фруктов и цветов, где деревья гнулись под тяжестью спелых плодов, а воздух был сладким от аромата жасмина. Но потом она всегда возвращалась к реальности, крепко обнимая Романа и глядя ему прямо в глаза:

— А мы с тобой — самые смелые путешественники, Рома. Мы покорили эти горы!

Его первыми игрушками стали гладкие речные камни разных размеров — тёплые от солнца, прохладные от воды, с округлыми боками, которые так приятно было перебирать пальцами. И ещё — вырезанные матерью деревянные фигурки животных. Даниэла потратила целый вечер, аккуратно выстругивая из ветки очертания козла, зайца и птицы. Лезвие ножа скользило по дереву, снимая тонкую стружку, и она старалась сделать каждую фигурку не просто узнаваемой, а живой: чуть заострить ушки, наметить клюв, выточить горб на спине козла. Роман с восторгом рассматривал каждую, гладил пальцами выточенные детали, будто хотел запомнить их на ощупь, и пытался повторить звуки, которые, по словам матери, издавали эти звери: «Бе е е», «Пи пи пи», «Чик чик чик». В его голосе было столько старания, столько искреннего желания быть частью этого мира, что у Даниэлы сжималось сердце.

Он быстро понял главное правило новой жизни: когда солнце высоко и его лучи били по скалам, обжигая камни, нужно сидеть тихо в тени, почти не дыша, чтобы не привлечь внимание ни людей, ни хищников. Днём они прятались в глубине пещеры, где было прохладнее, где воздух был густым и неподвижным, и даже тишина казалась надёжнее. Даниэла учила сына различать звуки, переводя язык гор на язык, понятный ребёнку:

— Слышишь, как ветер свистит в расщелине? Это он играет на своей флейте. Красиво, правда? А вот это — камнепад, он далеко, нам не опасен. Слышишь, какой у него голос? Он как большой жирный великан, который недоволен и ворчит.

По вечерам, когда жара спадала и скалы, накалённые за день, начинали отдавать тепло, они выбирались наружу. Даниэла показывала Роману звёзды, учила находить Большую Медведицу, водила пальцем по небу, рисуя воображаемые линии между огоньками.

— Видишь? Это большая чаша. А вот тут — ручка. Чаша всегда указывает на во-он ту звездочку. Она нужна чтобы мы могли найти дорогу. А знаешь, почему звёзды такие яркие? Потому что каждая звезда — это душа предка, которая присматривает за нами. Они не дают нам заблудиться.

Мальчик поднимал голову к небу, широко раскрыв глаза, в которых отражались тысячи далёких огней, и шептал, будто боялся спугнуть это волшебство:

— Бабушка смотрит на нас?

— Да, Рома, — тихо отвечала Даниэла, прижимая его к себе. — Она смотрит. И папа тоже. Они гордятся тобой. Ты такой храбрый.

Однажды, когда Роман научился уверенно ходить по камням — переступать с одного на другой, не падая, не теряя равновесия, словно маленькие скалы сами подставляли ему свои плоские верхушки, — он нашёл у входа в пещеру необычный камень: плоский, с отверстием посередине, будто кто-то специально просверлил его, чтобы можно было продеть шнурок. Он принёс его матери и торжественно объявил, держа находку обеими руками, как самое ценное сокровище:

— Это мой амулет!

Даниэла улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности и облегчения, что она почти обожгла её изнутри. Она погладила его по голове, взъерошила мягкие волосы и сказала:

— Да, Рома. Это будет твой самый настоящий первый талисман. Он будет защищать нас.

Она незаметно проверила камень — не острый ли край, не может ли он поранить, не рассыплется ли в руках от старости. Убедившись, что он безопасен, она нашла тонкий кожаный шнурок, оставшийся от старого пояса, и аккуратно пропустила его сквозь отверстие.

— Вот так, — прошептала она, завязывая узел. — Теперь он всегда будет с тобой.

Роман тут же надел его на шею, прижал камень к груди и гордо выпрямился, чувствуя себя настоящим защитником.

С тех пор этот камень стал его постоянным спутником. Он брал его в руки, когда боялся темноты, гладил, когда хотел успокоиться, и даже шептал ему свои маленькие секреты, будто камень действительно мог слушать и понимать. А Даниэла смотрела на это и понимала: не обязательно быть большим, чтобы быть храбрым. Иногда достаточно просто верить, что у тебя есть свой талисман, своя маленькая защита в огромном и суровом мире.

И пока Роман верил в свой амулет, пока он учился слушать ветер и узнавать звёзды, Даниэла знала: она делает не просто всё возможное. Она строит для него мир, в котором даже пещера может стать домом, а горы — друзьями. В этом мире, полном опасностей и холода, у них есть самое главное — они есть друг у друга. И эта связь была крепче любой брони, надёжнее любого укрытия.

Именно эти первые, самые тяжёлые месяцы закалили их обоих. Голод, холод, постоянная опасность — всё это могло сломить, но вместо этого не просто сплотило, а переплавило их в единое целое: стаю из двух существ, выживающих вопреки всему.

Даниэла училась не просто терпеть лишения — она училась становиться частью этого края. Она научилась видеть в темноте, различать очертания скал и троп там, где для обычного глаза была лишь сплошная тьма. Ориентировалась по звёздам и запахам, читала небо, как старую карту, и предугадывала погоду по поведению птиц: по тому, как они срывались с камней, по резкости крика, по направлению полёта. Горы больше не были для неё чужими — они стали её учителем, суровым, но честным.

Роман, подражая матери, впитывал этот мир жадно и доверчиво. Он запоминал съедобные ягоды и травы, учился слушать тишину гор и понимать её язык. Он уже знал, что резкий свист горной куропатки — это тревожный крик: «Рядом опасность!», а мерное стрекотание цикад — знак, что можно выдохнуть: «Всё спокойно». В его детской памяти оседали не сказки, а правила выживания, и всё же в нём оставалось место для чуда: он верил, что камень амулет на шее действительно хранит их, и эта вера была для него такой же опорой, как материнская рука.

Они делили последний кусок мяса, последнюю горсть ягод, последнее сухое место у костра. Порой Даниэла уставала настолько, что перед глазами темнело, а ноги отказывались слушаться, и тогда Роман подходил, крепко обнимал её за ногу и говорил своим маленьким, серьёзным голосом:

— Мама, я помогу!

И от этих слов, от этой детской, но настоящей готовности стоять рядом, у неё будто открывалось второе дыхание. Силы, которых, казалось, уже не было, возвращались — не как дар, а как долг: она не имела права упасть, пока он на неё смотрит.

Так, шаг за шагом, они выстроили свой хрупкий, но упрямый порядок жизни. Не просто прятались от мира — осваивали его. Не просто выживали — учились быть сильнее обстоятельств. И именно отсюда, из этих холодных пещер, из ночей у догорающего костра, из тихих уроков среди камней и ветра, начался путь той легенды, которой предстояло стать очень длинной. Гораздо длиннее, чем целая жизнь…

Годами позже люди будут пересказывать истории о женщине, которая жила в Пиндских горах с младенцем на руках. О мальчике, который понимал язык зверей и видел опасность за много миль. О матери и сыне, ставших частью этих скал, этих ветров, этих звёзд. Слагали легенды, в которых их уже не различали по отдельности — говорили просто: «те, кого горы приняли».

Но пока они просто сидели у костра — маленький мальчик и его мать. Роман укладывался к ней на колени, тыкался носом в её плечо и засыпал, убаюканный шёпотом сказок и треском сухих веток. Даниэла гладила его по волосам, смотрела на пламя и думала: «Мы справимся. Мы выживем. И однажды расскажем нашу историю так, чтобы её запомнили на века». В этих мыслях не было ни высокомерия, ни гордыни — только упрямое, почти звериное нежелание сдаваться.

В темноте за пределами круга света шевелились тени гор, будто сами скалы прислушивались к их дыханию. Где-то далеко выла волчья стая — протяжно, тоскливо, на разные голоса, словно споря о том, чья очередь идти на охоту. Но здесь, в их маленьком мире, было тепло, было безопасно, было главное — они были вместе. И этого хватало, чтобы отогнать любую тьму.

Роман рос, привыкая к простой пище. Он с удовольствием ел мясо, которое мать готовила на костре, — солёное, с дымком, пропитанное ароматами чабреца и можжевельника. Горстями собирал дикие ягоды, которые сам учился находить, и радовался каждой находке так, будто это был драгоценный камень. Даниэла могла есть обычную еду, но это не сильно насыщало её. Сила, что текла в её венах, требовала иного, и человеческая пища была для неё не более чем горьким напоминанием о том, кем она стала.