Даниэла. Дар Вечной. Клятва, которую можно лишь исполнить. Отмены не будет

Она ловила себя на том, что смотрит на сына, когда он ест, и завидует его простому удовольствию от пищи. Ему хватало горсти ягод и куска мяса, чтобы чувствовать себя счастливым. В этом была своя чистота, своя правда, которой ей уже не коснуться.

— Мама, попробуй! — Роман протягивал ей горсть тёмно-красных ягод, глаза его сияли от предвкушения: вот сейчас мама откусит, улыбнётся и скажет, что это самое вкусное на свете.

— Спасибо, мой хороший, — она улыбалась, беря одну, и жевала, старательно разделяя его радость. Вкус был ярким, терпким, с лёгкой кислинкой, но насыщения не приносил. Однако в этот миг ей было важно не то, что она ела, а то, что сын хотел ею поделиться. И она кивала, чуть прищуриваясь, будто действительно почувствовала что-то особенное:

— Очень вкусно, Рома. Ты нашёл самые лучшие.

Он тут же расплывался в счастливой улыбке, довольный, что смог порадовать маму, и снова тянулся к россыпи ягод на плоском камне. А Даниэла, глядя на него, понимала: её голод можно утолить только одним — знанием, что он сыт, что он в безопасности, что его детские глаза ещё долго не узнают настоящего ужаса.

И пока волчья стая пела свою песню где-то в ущельях, пока тени скользили по скалам, пока ночь накрывала горы своим холодным плащом, Даниэла шептала про себя одно и то же, как заклинание: «Я выдержу. Ради него я выдержу всё».

Пещера, ставшая их первым домом, теперь едва напоминала то дикое, сырое убежище, которое они нашли в первые дни. Даниэла долго присматривалась к склонам, выискивая нужные растения, и в конце концов отыскала заросли терновника — колючие ветви сплетались так плотно, что заметить узкий лаз мог только тот, кто знал о нём заранее. Она бережно пересадила кусты поближе ко входу, направляя побеги, подрезая лишнее, давая им разрастаться, пока они не образовали живую стену — неприступную, ощетинившуюся шипами преграду, которая прятала их от чужих глаз.

Внутри было сухо и прохладно, а в глубине обнаружился небольшой выступ, защищённый от сквозняков нависающим козырьком скалы. Там можно было вполне комфортно ночевать. Даниэла натаскала туда сухого мха и папоротника, устроив подобие ложа: мягкое, и удобное. Теперь у них была маленькая уютная комнатка.

Она разделила пространство на зоны: место для сна, очаг, хранилище для припасов. Постепенно, день за днём, пещера превращалась из случайного укрытия в настоящую крепость. Даниэла укрепила осыпающиеся стены камнями, аккуратно подгоняя их друг к другу, словно складывая молчаливую молитву о защите. Прокопала небольшой отвод для дождевой воды: теперь влага не скапливалась на полу, а уходила по узкому жёлобу в расщелину, не оставляя сырости. Под слоем мха она устроила тайник для самых ценных запасов — тех, что должны были спасти их, если настанут совсем чёрные дни.

Каждый день она находила способ сделать их дом чуть надёжнее, чуть безопаснее. Не ради удобства — ради того, чтобы у Романа был угол, где не дует, где тепло и где никто не сможет до него дотянуться.

Иногда Роман бегал вокруг, помогая «строить крепость»: таскал камешки, раскладывал веточки, гордо объявлял, что поставил «сторожевую башню» из камней у входа. Он старательно выравнивал их, хмурил брови от усердия и оглядывался на мать, ожидая одобрения.

Даниэла смотрела на него и думала: «Он даже не понимает, насколько это всё серьёзно. И пусть не понимает, как можно дольше». В его игре была та самая надежда, которую нельзя было разрушать правдой. Для него это была забава, приключение, весёлое дело. Для неё — ежедневная, молчаливая битва за их жизнь.

И всё же она кивала, серьёзно, будто оценивая настоящую фортификацию, и говорила:

— Отличная башня, Рома. Теперь ни один волк не пройдёт мимо, не заметив нашего дозора.

Он тут же выпрямлялся, становился на цыпочки, чтобы казаться выше, и торжественно заявлял:

— Я буду охранять!

А Даниэла улыбалась, и в этой улыбке было столько нежности и боли, что она сама старалась не задерживать взгляд, чтобы не расплакаться. И пока он строит свои башенки из трёх камешков, она будет делать всё, чтобы эти камешки оставались частью безопасного мира, а не обломками разрушенного дома.

Главной угрозой были не звери. Опасность представляли люди. По этим горам бродили отряды дезертиров, разбойничьи шайки клефтов и патрули османской стражи. Любой дым от костра мог выдать их укрытие — стать предательской меткой на фоне серых скал.

Поэтому Даниэла никогда не позволяла огню гореть днём. Она училась быть тенью среди теней: двигаться бесшумно, сливаться с изломами скал, замирать так, что даже ветер не замечал её присутствия. Она знала: в этих горах выживает не самый сильный, а самый незаметный.

Однажды они едва не попались. Даниэла развела небольшой огонь ранним утром — нужно было высушить промокшие вещи. Ливень настиг их вдалеке от пещеры, и теперь вещи были хоть выжимай, а холод уже пробирался под кожу, грозя переохлаждением Роману. Она действовала быстро, привычно, и потому не заметила, как на соседней вершине появились фигуры в длинных плащах. Клефты. Они остановились, приглядываясь к тонкой струе дыма, поднимавшейся над скалами.

Сердце Даниэлы упало, будто сорвалось с уступа и полетело вниз, в бездонную пропасть. Она засыпала пламя лежащей рядом специально подготовленной для такого случая сырой землей, схватила Романа за руку и метнулась вглубь пещеры. Прижалась к стене, зажав сыну рот ладонью — не грубо, но твёрдо. Он удивлённо посмотрел на неё, распахнув глаза, но не заплакал, не дёрнулся, не издал ни звука. Понял без слов, что сейчас тишина — это щит, который держит их на краю гибели.

Они простояли так полчаса, вжавшись в холодный камень, слушая шаги наверху, шуршание камней под сапогами, гортанные голоса, перебрасывавшиеся короткими фразами. Каждый звук отдавался в груди Даниэлы тяжёлым ударом. Ей казалось, что их дыхание слышно даже снаружи, что стук её сердца выдаёт их, как барабан, зовущий охотников. Потом шаги стали реже, голоса отдалились, и наконец всё стихло. Только эхо ещё катилось по ущельям, растворяясь в тишине.

Даниэла выдохнула — медленно, стараясь не дрожать, и крепче прижала к себе сына. Его тельце было тёплым, живым, доверчиво прижавшимся к ней. Она уткнулась носом в его волосы, вдохнула этот запах — запах ребёнка, а не дыма, не страха, не гор, — и на мгновение позволила себе поверить, что опасность миновала.

С тех пор она стала ещё осторожнее. Научилась готовить еду в углублении между камнями, чтобы дым рассеивался, распадался на тонкие нити и терялся среди скал. Разводила огонь только в ветреную погоду, когда порывы рвали дым в клочья, и всегда тушила его задолго до восхода, пока небо ещё оставалось тёмно-серым, а тени — глубокими и надёжными. Если же требовался огонь днём, то для этого были заготовлены специальные угли. Они горели ровно и не давали дыма.

Она учила Романа не шуметь, не бегать у входа, прятаться по первому знаку. Сначала это было игрой: «Давай будем мышами — мыши не топают». Потом игра стала чем-то большим. Постепенно он начал понимать правила этой жестокой игры на выживание. Когда мать поднимала палец к губам, он кивал и затихал, превращаясь в маленькую, внимательную тень. Когда она шептала «тихо», он переходил на шёпот, будто боялся спугнуть саму тишину. Когда она говорила «прячься», он нырял в дальний угол пещеры, за выступ скалы, и сидел там, сжавшись, но не плача, пока она не подаст знак, что можно снова дышать.

Иногда, глядя на сына — на его серьёзное личико, на сосредоточенный взгляд, на маленькие ручки, сжимающие игрушечный нож, который она вырезала ему из ветки, — Даниэла чувствовала, как внутри что-то сжимается от боли и гордости одновременно. Он не должен был учиться этому. Не должен был знать, что тишина спасает жизнь, что дым может стать предательством, что любой незнакомый голос наверху — это угроза.

Но в то же время она знала: они выживут. Они научатся жить по законам гор, потому что у них нет другого выбора. И если для этого Роману нужно стать тише ветра, незаметнее тени, твёрже камня — она научит его и этому. Она сделает всё, чтобы он остался живым. Чтобы однажды, когда эти горы перестанут быть крепостью и станут просто землёй под ногами, он смог забыть этот урок. Или хотя бы не вспоминать его с болью.

Благодаря «Печати Крови» связь между матерью и сыном становилась всё крепче — не как тонкая нить, которую легко порвать, а как прочная, витая верёвка, сплетённая из боли, радости и тысяч молчаливых мгновений. Даниэла могла чувствовать физическое состояние Романа на расстоянии, и эти ощущения приходили к ней не как мысли, а как собственные телесные отклики, от которых нельзя было отмахнуться:

Когда он простудился после прогулки под дождём, она ощутила тянущую боль в груди ещё до того, как увидела его покрасневшие щёки, — будто холод, пробравшийся под его одежду, дотянулся и до её лёгких.

Когда он поранил ногу о камень, её собственную ступню на мгновение пронзила острая боль, такая резкая, что Даниэла невольно пошатнулась, прежде чем поняла: это не её рана.

А если он радовался, находя необычные камешки или цветы, она чувствовала лёгкое тепло в сердце, будто кто-то коснулся его тёплыми пальцами, — и от этого тепла становилось легче дышать даже в самые тёмные ночи.

Роман, в свою очередь, интуитивно понимал настроение матери. Он научился читать её без слов, улавливая малейшие перемены: замечал, когда она напряжена, и подходил, чтобы обнять за ногу, словно хотел поделиться своим маленьким запасом спокойствия. Чувствовал, когда она устала, и предлагал: «Мама, давай отдохнём», будто всерьёз верил, что его слова могут удержать её на ногах. А когда видел, что она тревожится, начинал рассказывать какую-нибудь историю — про смелого козлёнка, который не боялся волков, или про звезду, которая светила так ярко, что прогоняла тьму. И в этих сбивчивых, детских словах было столько искреннего желания защитить её, что у Даниэлы сжималось сердце.

Эта связь стала их главным оружием выживания. Не магия сама по себе, а то, как она сплелась с их любовью, превратившись в невидимую броню, которую не пробить ни стрелой, ни страхом.

Однажды они разделились на короткое время: Даниэла отправилась проверить силки, а Роман остался у пещеры собирать сухие ветки. День был тихий, воздух пах мокрой корой и свежестью, и ничто не предвещало беды. Но вдруг Даниэла ощутила резкий укол тревоги — не своей, а словно пришедший извне, чужой и в то же время до боли знакомый. Она замерла, прислушиваясь к этому чувству, и поняла: Роман в опасности.

Бросив всё, она бросилась обратно, не разбирая дороги, цепляясь за камни, перепрыгивая через расщелины. У входа в пещеру она увидела картину, от которой кровь застыла в жилах: Роман стоял лицом к лицу с молодой рысью. Животное прижало уши, оскалилось, шерсть на загривке встала дыбом, но оно не нападало — будто само колебалось, чувствуя что-то необычное в этом маленьком, неподвижном человечке.

Роман не кричал, не бежал — он стоял неподвижно, глядя зверю прямо в глаза. В этом взгляде не было бравады, но не было и слепого ужаса: только упрямое, детское нежелание показывать страх.

Даниэла медленно подошла, не делая резких движений, не нарушая хрупкого равновесия тишины. Она не произнесла ни слова, но мысленно обратилась к сыну: «Спокойно, Рома. Не шевелись. Я рядом». И он понял — даже не услышал, а почувствовал её присутствие, как чувствуют тепло очага, когда оно наконец касается замёрзших пальцев.

Она сделала ещё шаг, тихо произнесла: «Эларин» и протянула руку вперёд — не угрожающе, а спокойно, будто предлагая рыси увидеть, что здесь нет врага. Слово легло на воздух, как тихий ветер, и что-то в нём отозвалось в самом ритме гор. Рысь замерла, потом опустила хвост, перестала скалиться, развернулась и бесшумно скрылась в кустах, растворившись среди камней и теней.

Роман обернулся к матери. Глаза его блестели от слёз, но он не заплакал. Только выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать.

— Она просто хотела посмотреть, — прошептал он.

Даниэла опустилась перед ним на колени, обняла крепко-крепко, прижимая его к себе так, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни страха, ни расстояния.

— Ты был очень храбрым, — сказала она, гладя его по волосам, вдыхая запах дыма, трав и его детской кожи. — И ты знал, что я приду.

— Я чувствовал, — кивнул Роман, уткнувшись ей в плечо. — Ты была рядом, даже когда тебя не было видно.

Они стояли, обнявшись, а горы вокруг молчаливо наблюдали за ними. В этот момент Даниэла осознала: их связь — не просто дар «Печати Крови». Это сила, рождённая любовью, страхом, борьбой за жизнь. Сила, которая поможет им выжить здесь, в диких горах, где каждый день — испытание, а каждый шаг может стать последним.

Вечером, когда они сидели у костра, пламя тихо потрескивало, отбрасывая на стены пещеры танцующие тени, которые уже не казались страшными. Роман прижался к матери, уткнулся носом в её бок и спросил:

— Мама, а люди боятся гор и не идут сюда, а мы не боимся?

Даниэла улыбнулась, погладила его по голове, перебирая пальцами мягкие пряди.

— Потому что горы теперь — наш дом, Рома. А дом не может быть врагом. Он может испытывать нас, проверять, насколько мы крепкие, насколько смелые. Но если мы будем слушать его, он станет нам другом.

Роман задумался, будто взвешивал каждое слово, потом кивнул, будто понял что-то очень важное. Он зевнул, уткнулся носом в её плечо и почти сразу уснул, доверившись теплу и голосу матери.

Даниэла смотрела на его мирное лицо, на отблески огня в волосах, и в сердце её разливалась тихая, упрямая уверенность: пока они вместе, пока чувствуют друг друга даже сквозь расстояния и страхи, они справятся с чем угодно.

Где-то в вышине пролетела ночная птица, её крик прокатился по ущельям и растворился в тишине. Горы дышали вокруг, живые и древние, как сама память земли. А мать и сын, связанные невидимой нитью, спали, готовые встретить новый день.

В ту ночь, когда Даниэла начертала на лбу сына символ — полумесяц, оплетённый корнями, — мир для них обоих изменился. Печать Крови сработала как фильтр: она не дала «вирусу» Лилиэн перестроить организм Романа. Он не стал вампиром — его сердце билось ровно и спокойно, он дышал, чувствовал тепло и холод, вздрагивал от сквозняка и жмурился от яркого света.

Но Печать сделала нечто иное — она настроила его организм на «частоту» матери. Словно невидимая нить связала их, и с каждым днём эта связь крепла, обрастая новыми, порой пугающими оттенками.

Устойчивость. Уже через несколько недель Даниэла начала замечать перемены, сначала принимая их за обычную детскую выносливость. Роман меньше мёрз. В те дни, когда пронизывающий горный ветер заставлял её кутаться в плащ, стискивая зубы от холода, сын спокойно играл у входа в пещеру, собирая камешки и веточки, будто, не замечая ледяных порывов. Он мог долго оставаться без еды, не жалуясь на голод, — лишь иногда поглядывал на мать, будто проверяя, всё ли в порядке, и этого взгляда хватало, чтобы она торопилась поделиться последним куском.

Однажды они спустились к ручью за водой. Даниэла, опустила руку в ледяную воду чувствуя, как холод впивается в кожу сотней острых игл. Роман, не задумываясь, зачерпнул пригоршню и плеснул себе на лицо. Капли стекли по его щекам, сверкая на солнце, как крошечные алмазы.

— Холодно? — спросила она настороженно, почти боясь услышать ответ.

— Немного, — улыбнулся он. — Но не так, как тебе, мама.

В этой фразе прозвучало не хвастовство, а простое, детское наблюдение, от которого у Даниэлы внутри всё сжалось. Она спасла его от одной тьмы, но взамен дала ему другую силу — и теперь не знала, что тяжелее: видеть его уязвимым или наблюдать, как он становится чем-то иным.

Даниэла впервые осознала, насколько острее стали у сына органы чувств. Однажды они собирали сухие ветки для костра, двигаясь по склону медленно и осторожно, когда Роман вдруг замер, поднял голову и прошептал:

— Волк.

Она не услышала ничего, не уловила запаха — только привычный горный воздух, пахнущий сухой травой и камнем. Но через минуту из-за скал донёсся далёкий вой, протяжный и холодный, прокатившийся по ущелью, как предупреждение.

Позже это повторялось снова и снова. Роман замечал опасность: чуял дым чужого костра за много миль, различал запахи трав, которые она едва ощущала, слышал шаги косуль задолго до того, как те появлялись в поле зрения. Однажды он безошибочно нашёл родник, спрятанный под слоем камней, — просто шёл, будто ведомый невидимой нитью, и остановился у нужного места, наклонился, сдвинул плоский камень и улыбнулся:

— Тут вода.

Незримая связь. Связь между матерью и сыном проявлялась в мелочах, в тех тихих, почти незаметных знаках, из которых складывалась их общая жизнь. Когда Даниэла волновалась, сердце её сжималось от тревоги, и Роман вдруг бросал игру, подходил к ней и спрашивал:

— Ты грустишь?

Они не обсуждали это вслух, но оба понимали: между ними есть что-то большее, чем слова. Он чувствовал её страх, её усталость, её упрямую, выстраданную решимость. Она ощущала его радость, его любопытство, его растущую силу.

Конечно Роман не мог полностью понять природу матери. Он замечал странности, складывал их в своём сознании, как кусочки мозаики, которую не мог собрать до конца. Он видел, как она замирает, прислушиваясь к звукам, которых он не слышит, как её глаза в темноте блестят странным отблеском, будто в них отражается лунный свет. Замечал, как она почти не ест обычной пищи, а после долгих походов возвращается бледная и напряжённая, словно что-то внутри неё выгорело дотла.

Однажды он спросил, глядя на неё своими серьёзными, внимательными глазами:

— Мама, почему ты не мёрзнешь, как я?

Она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась тёплой и настоящей, и погладила его по голове, перебирая пальцами мягкие пряди.

— Просто я привыкла к горам, сынок.

Даниэла смотрела, как сын лазает по скалам, легко и уверенно, будто горный козлёнок, будто эти камни сами подставляли ему свои плоские верхушки. Он смеялся, когда ветер трепал его волосы, и тянул руки к солнцу, словно хотел поймать его лучи. А она стояла внизу, прижав ладонь к груди, и думала о том, что сотворила той ночью.

Она спасла его — но и изменила. Он не был вампиром. И всё же он уже не был совсем обычным ребёнком.

«Моя кровь — твоя защита», — вспомнила она слова клятвы, прозвучавшие тогда, в темноте, когда она чертила символ дрожащей рукой, не зная, сработает ли он, не станет ли хуже.

Теперь она видела, как эта защита работает. Роман рос — и рос вместе с ним дар Печати. Он был её сыном, её продолжением, её спасением. И пока между ними существовала эта связь, пока она чувствовала его дыхание, и он слышал её сердце, они могли противостоять всему миру.

Даже тьме, что когда-то коснулась её души.

Несколько лет в горах пролетели мгновенно как чайка над небольшой долиной. С каждым годом жизнь в горах становилась чуть легче — не потому, что природа становилась щедрее, а потому, что Даниэла и Роман учились понимать её язык, читать её намёки и уважать её жёсткие правила. Горы не дарили ничего просто так, но тем, кто слушал, они давали шанс.

Даниэла совершенствовала навыки охоты, и в её движениях появилась та особая, экономная точность, когда ни один шаг не делается впустую. Теперь она ловко ловила мелких животных: различных сурков, кроликов, а если везло — фазана, чей крик порой разносился по ущельям, словно предупреждение. Она изучила звериные тропы, запомнила, где камни лежат так, что создают естественный заслон, и ставила силки возле водопоя, где дичь появлялась с завидной регулярностью. Наблюдая за сезонными миграциями птиц, она запоминала, когда и где появляются стаи перелётных пернатых, чтобы в нужный момент оказаться в нужном месте.

Она учила Романа отличать съедобные растения от ядовитых, и эти уроки были не сухими наставлениями, а почти игрой, в которой каждое знание могло однажды спасти жизнь. Они вместе бродили по склонам, и мать показывала сыну:

Вот дикий чеснок — его легко узнать по острому запаху, достаточно потереть лист между пальцами, и этот резкий, живой аромат будто подтверждал: здесь есть жизнь, здесь можно держаться;

Вот эти ягоды тёмного цвета можно есть только полностью созревшими — зелёные ядовиты, и она показывала ему разницу так, чтобы он навсегда запомнил: природа не прощает спешки;

Молодые побеги папоротника, если их отварить, а потом обжарить, становятся мягкими и питательными, и в их вкусе была сама весна — свежая, чуть горьковатая, но дающая силы;

Корни рогоза, растущего у ручьёв, богаты крахмалом и могут спасти от голода, и она учила его выкапывать их осторожно, не тревожа лишнего, потому что даже в выживании нужно знать меру.

Однажды, во время очередного обхода, они нашли небольшую впадину в скале, идеально подходящую для сбора дождевой воды. Даниэла взяла острый камень и принялась аккуратно расширять углубление, действуя терпеливо, слой за слоем. Потом она показала Роману, как сделать фильтр, чтобы собранную воду можно было пить без риска.

«- Смотри внимательно», — сказала она, укладывая на дно впадины кусок грубой ткани, снятой с одной из её старых перевязок. — Это дренажный слой. Он нужен, чтобы песок и мох не вымывались, когда пойдёт вода. Если этого не сделать, весь фильтр просто унесёт потоком.

Роман склонился ниже, стараясь не пропустить ни слова.

— Дальше — мох, — продолжила Даниэла, укладывая его плотным, но не слишком толстым слоем. — Он задерживает самые мелкие частицы и немного впитывает лишнее. Но сам по себе он не справится.

— А песок? — спросил Роман.

— Песок — сверху. Только его надо сначала промыть и прокалить на огне, чтобы никакой грязи не осталось. Он будет отсеивать то, что проскочило через мох.

Они вместе принесли песок, который Даниэла заранее прогрела на плоском камне над костром. Роман старательно насыпал его ровным слоем, а потом вдруг остановился.

— Можно ещё мох сверху? — предложил он. — Чтобы ничего не попало.

Даниэла улыбнулась:

— Молодец. Иногда дополнительный слой мха сверху помогает лучше удержать пыль и листья. Но помни: слои не должны быть слишком толстыми. Вода должна проходить сквозь них медленно, но свободно. Если сделать слишком плотно, фильтр просто перестанет работать.

Когда они закончили, Роман отступил на шаг, осмотрел их работу и гордо заявил:

— Теперь вода будет чистой.

— Да, — улыбнулась Даниэла, и в этой улыбке было столько гордости, что она почти обжигала изнутри. — И ты всё сделал правильно. Ты понял самое главное: тут нельзя торопиться и нельзя пропускать ни одного шага.

Он выпрямился, стараясь казаться выше, и кивнул, будто принимая эту ответственность как что-то очень взрослое. В тот момент Даниэла вдруг отчётливо поняла: он больше не тот малыш, который прятался у неё за спиной. Он становился её напарником — не по необходимости, а по выбору, по тому тихому, упрямому желанию быть полезным, быть нужным.

С тех пор у них появился свой маленький, но надёжный источник. Когда шли дожди, впадина наполнялась, и вода, проходя через слои фильтра, становилась прозрачной и безопасной. Роман каждый день проверял его: трогал мох, смотрел, не забился ли песок, не сдвинулись ли слои от сильного ливня. И каждый раз докладывал матери:

— Всё хорошо, мама. Фильтр работает. Вода чистая.

И Даниэла кивала, стараясь не показывать, как сильно её это трогает. Потому что в этих словах было не просто сообщение — в них была забота. Он учился не только выживать, но и беречь то, что у них есть.

По вечерам, когда солнце садилось и скалы окрашивались в тёплые, почти золотые тона, они сидели у входа в пещеру и перебирали дневные находки: пучок дикого чеснока, горсть ягод, несколько сухих веток для костра. Иногда Роман доставал свой камень амулет, гладил его пальцами и спрашивал:

— Мама, а мы всегда будем жить в горах?

Даниэла вздыхала, подбирая слова так, чтобы не напугать его, но и не солгать:

— Пока нам нужно быть здесь, Рома. Но когда-нибудь мы найдём место, где будет не только безопасно, но и спокойно. Где не придётся каждый день думать о воде и еде.

— А я хочу, чтобы там тоже были горы, — тихо говорил он. — Потому что они научили меня быть храбрым.