Инструктор. Снова в деле

© Харвест, 2010

Глава 1

На Льва Толстого, 21 сегодня было на удивление многолюдно. Редко бывали здесь толпы народу. Да и с чего бывать здесь толпам? Разве может толпа интересоваться творчеством великого русского писателя, трепетать при одной лишь мысли, что она удостоена чести проникнуть в святая святых, дом, где творил и жил гений русской литературы? Нет, это было бы что-то из разряда фантастики.

Но сегодня здесь царило ужасающее столпотворение, как будто за день до того музей-усадьба «Хамовники» был признан восьмым чудом света. Только если бы это было правдой, здесь можно было бы увидеть репортеров, журналистов, суетливых телевизионщиков, обилие ментов, охраняющих общественный порядок и сдерживающих напор страждущих попасть внутрь. Но ничего этого не было. Было просто столпотворение туристов. Еще несколько дней назад здесь было относительно спокойно. Немногие любители творчества Толстого бродили по музею, с любопытством осматриваясь вокруг себя, как будто представляли, каково здесь было жить раньше, и прикидывали, а что если бы здесь сделать евроремонт на энную сумму денег и заселиться самому?

Только вот Тихий Аркадий Николаевич и подумать так никогда не смел. Вы что! Он бы скорее себя кипятком ошпарил, чем позволил бы себе такие кощунственные мысли об этом музее-усадьбе. Для него «Хамовники» были целой жизнью, символом ушедшей молодости, ускользавшей зрелости и подступавшей старости. С грустью думал иногда Аркадий Николаевич о том, что придет и его время уходить на пенсию, уступать дорогу молодым. Тихо пошаркивая подошвами начищенных до блеска туфель, которые носил уже лет пять, он обходил музей, переходя из комнаты в комнату, оглядывая все, присматриваясь к посетителям. Аккуратно ли обходятся с музейными экспонатами, не допускают ли какой-нибудь дурацкой шалости, чтобы похвастаться своим невежеством перед девушкой или приятелями. Было раз, когда один сорванец сел на хрупкий старинный стул, словно на кухне на табуретку. У Тихого сердце в груди застучало как бешеное. Не привык он скандалить, кричать и ругаться. Спокойный был, тихий, интеллигентный, всегда старался со всеми ладить. Не мог он работать в музее классика русской литературы и быть при этом склочным, желчным, крикливым. Вдумчивый был, рассуждать любил и рассказывать. Могло даже показаться, что и родился он в музее этом, и живет в нем, в нем и умирать будет. Его жизнь настолько тесно сплелась с «Хамовниками», что он был как ветвь от дерева. Обруби ветку – дерево дальше жить будет, а вот если наоборот – все тогда, неминуемый конец, ветвь высохнет, срубят ее и на дрова пустят.

Аркадий Николаевич очень любил свою работу. Так сильно любил, что, пожалуй, из-за работы от него и ушла жена. Она все время попрекала его тем, что мало зарабатывает и что вместо того, чтобы воспользоваться таким чудесным моментом, как крах СССР, и поступить как многие ушлые ребята, начавшие торговать на рынках джинсами и кроссовками, он сидит в своем музее с утра до ночи. «Что ты там находишь?» – кричала она в очередной раз, когда выяснялось, что до конца месяца надо как-то жить целых пятнадцать дней, а денег совсем не оставалось. Тихий молчал, улыбался скромно и смотрел себе в ноги, словно признавал свою вину перед ней за то, что нет денег, но в то же время не мог уйти из «Хамовников» И куда бы он ушел, если вся его жизнь прошла здесь! Самое смешное, что и с женой он познакомился тоже в «Хамовниках». Она приезжала сюда молодой студенткой, откуда-то из-под Ярославля. Тихий тогда был видным мужчиной. Подтянутый, гладковыбритый, с мягкой, располагающей к себе улыбкой, с размеренными и неторопливыми движениями и бархатным голосом, он походил больше на сердцееда, который каким-то непонятным для него образом очутился в музее, когда ему следовало одеваться по последней моде и, расчесав свои густые вьющиеся волосы, отправиться на покорение женщин. Тихий регулярно отслеживал публицистику, касающуюся гения русской литературы, чтобы порадовать своих слушателей новыми фактами, интересными подробностями. Он чувствовал радость, находя отклик в глазах экскурсантов. Но по большей части натыкался на колючие равнодушные взгляды туристов, приехавших взглянуть на музей, чтобы потом похвастаться перед кем-нибудь тем, чего они так и не поняли. На этом их интерес ограничивался. Женщины, жадно ловившие каждое его слово, все равно не слушали и мечтали, чтобы этот красавец обратил на них свое внимание. Вот Тихий и обратил. Нашел свою судьбу в «Хамовниках». Только вышло все как-то криво, как в жизни часто и бывает. Быстро выяснилось, что жена подобного пиетета перед творчеством Льва Толстого не испытывает и до мозга костей практична. Но Тихий на нее не обижался. «У каждой женщины, да и почему только у женщины, у всякого человека свои интересы бывают. Не буду ей мешать», – решил он. И он действительно ей не мешал, не заставлял, не насаждал своих взглядов, знай пропадал себе в музее с утра до ночи. Не мог он без него, как родной ребенок ему были «Хамовники». А она его «отблагодарила» за такую заботу, как часто водится в таких случаях, заимела себя любовника, да еще такого, которого Тихий и содержал, сам того не зная. Вот и попрекала его деньгами, потому что любовник был ушлый, в картишки поигрывал да горькую попивал, вот и доил ее постоянно. А Тихий и не догадывался, так как давно отстранился от реальности, даже цен не знал в продуктовом магазине, и смотрел на жизнь рассеянно, будто бы она в одни «Хамовники» и упиралась, а все другое – то, что он видит перед собой каждый день, за стенами усадьбы, – его не касается. Только вот потом его часто стали посещать малоприятные мысли о пенсии…

Тихий вздохнул. Утер платком лоб, мягко улыбнулся своему отражению, словно приободрял себя, и пригладил то, что осталось от его некогда пышной шевелюры. «Еще лет пять – и спишут в утиль», – с грустью подумал Тихий.

Поправил пиджак; еще раз взглянул на ноги: начищены ли туфли; пальцем прошелся по пуговицам голубой рубашки. Он всегда так проверял себя перед тем, как проводить экскурсию. Не то чтобы он был неаккуратен, нет, как раз таки наоборот, потому он и оглядывал себя для пущей уверенности, чтобы предстать перед экскурсантами в лучшем виде. Уже один тот факт, что он работает в музее, где раньше жил величайший гений, возлагал на него серьезные обязанности, прежде всего перед самим собою. Никогда от него не было слышно ни запаха алкоголя, ни табака, всегда аккуратный, причесанный, Тихий говорил так, будто бы дарил в каждом слове частичку своего «Я». Он старался воплотить в себе тот дух, который, по его мнению, царил в «Хамовниках» раньше. В его движениях, словах сквозила умиротворенность. Говорил Тихий просто и ясно, без лишних ужимок и уверток.

Аркадий Николаевич, взглянув на часы, убедился, что пора начинать. «Уже две минуты прошло», – подумал он и заспешил к дверям, навстречу первым экскурсантам. Как он ждал этого заветного мига! Пускай и не все слушают, отвлекаются, но обязательно найдется пара глаз, которая будет следить за каждым его движением, пожирать глазами все вокруг себя, словно желая запечатлеть в душе навечно всю обстановку. Тихий всегда украдкой поглядывал на экскурсантов и радовался тому, когда во взгляде, движениях человека обнаруживал искренний, неподдельный интерес, натыкался на его жадный, требующий познания взгляд.

Хлынул поток первых туристов, и Тихий увлек их за собой. Во избежание сутолоки всех сразу не пускали, да и шум бы стоял неимоверный. Тихий дирижировал группкой из тридцати человек, словно оркестром. Вел их за собой, словно пастух ведет отару овец, попутно показывая, останавливая, где надо, и безостановочно рассказывая, словно дорожил каждой минутой, пока экскурсанты рядом с ним, как будто они для него особенные и лучше их музей больше никогда не увидит.

– Прошу вашего внимания, молодые люди. То, что я вам расскажу, очень интересно, и вы больше этого нигде не услышите.

Молодые люди ухмыльнулись и затихли с таким видом, словно заранее знали, что в который раз им доведется выслушать очередную сентиментальную муру выжившего из ума культурного деятеля.

Тихий, чувствуя особую торжественность момента, начинал:

– Еще триста лет назад Москва со всех сторон была окружена небольшими поселками и деревнями. Их звали слободами или слободками, а тех, кто там жил, называли «слободскими людьми». Занимались они разнообразнейшими ремеслами и торговлей. Название этого музея теснейшим образом связано с названием слободы. Действительно, почему «Хамовники», а не иначе? А все потому, что раньше в этой слободе жили «хамовники», то есть скатерщики, полотнянщики, которые занимались «хамовным делом». Хамовники поставляли на царский двор льняные полотна, скатерти, подкладки для сукна и тем зарабатывали себе на жизнь…

Тихий говорил, все больше воодушевляясь и все меньше замечая, что его перестают слушать, и не потому, что он рассказывал неинтересно, а оттого, что этим варварам требовалось поскорее пробежаться по усадьбе, потрогать что-нибудь руками и стремглав вылететь наружу и задымить папиросой или откупорить банку пива. Лишь несколько человек продолжали слушать с неугасающим интересом, словно Тихий отворял перед ними ворота в сказку.

– …С 1648 года слобода стала называться Хамовскою. Уже в семнадцатом веке это был район огромной площади. В восемнадцатом веке Хамовская стала простой частью города. Здесь было несколько Хамовнических переулков, улица Хамовников и переулки, которые носили фамилии купцов, дворян и служилых людей. Уже в восемнадцатом веке Хамовническая слобода располагалась между Зубовским бульваром, Большой Пироговской улицей, Москвой-рекой и болотами около Новодевичьего монастыря. Слобода Хамовников росла и развивалась. Заселялись пустыри, проезжие места, окружавшие слободу. Самое любопытное то, что весь облик района, который со временем разрастался вокруг слободы, был совершенно иным. Там была совсем другая жизнь. Слобода состояла из ряда мелких владений, а в окружавшем ее районе располагались крупные землевладельцы. Улица Хамовников, нынешняя улица Льва Толстого, на которой вы имеете честь быть, уже с семнадцатого века заселялась представителями московской знати и богатыми людьми. Здесь устраивались дачи с загородными садами и огородами. В то время эта территория еще находилась за пределами «Земляного города» и пришлось даже ограничивать для чиновничества распространение загородных дворов, так как их количество значительно возросло.

Тихий едва слышно откашлялся. Раньше было гораздо легче проводить экскурсии. Мог говорить часами и ни разу не кашлянул бы. А с возрастом то и дело приходилось откашливаться, ничего не поделаешь, годы брали свое, а если и не годы, то сквозняки, и Тихий спасался от них тем, что в отсутствие посетителей наматывал на шею шарф и поддевал под пиджак свитер. Но такой роскоши в присутствии экскурсантов он себе позволить не мог. Торжественность момента не должна была быть испорчена неэстетичностью его внешнего облика. После некоторой паузы, едва не забыв, что он хотел сказать, до того досаждала ему мысль о грядущей старости, Тихий продолжал свое повествование, взглядом обращаясь к наиболее заинтересованным слушателям. Два парня-близнеца в спортивных костюмах, будто только что сошли с арены греко-римских борцов, тоскливо озирались по сторонам, словно в поисках возможности убежать из «Хамовников» и никогда больше не возвращаться.

– Раньше территория этой усадьбы входила в обширное владение стольника Венедикта Хитрово. Стольниками называли смотрителей за царским столом. Это был придворный чин. К сожалению, точных сведений, как распоряжались этой землей, возводились ли на ней какие-нибудь постройки, не сохранилось. Известно лишь то, что эта земля могла сдаваться в аренду мелкому люду: суконщикам, коробейщикам, житникам, шубникам и другим слободским поселенцам. Венедикт Хитрово был женат на княжне Екатерине Шаховской. Больше о хозяине этой усадьбы в конце семнадцатого века добавить нечего. В восемнадцатом и девятнадцатом веках эта усадьба часто сменяла своих владельцев. Восемнадцатый век больше богат сведениями об этой усадьбе, чем все предыдущие столетия. Здесь мы уже можем увидеть планы усадьбы и граничащих с ней владений, проследить за тем, как менялись ее границы, состояние хозяйства, изучить быт ее обитателей. Не стоит углубляться, поверьте, эти имена и даты вряд ли скажут вам что-то интересное, но никак нельзя обойти вниманием несколько чрезвычайно любопытных фактов.

Как известно, во времена войны с Наполеоном, в сентябре 1812 года, случилось великое московское пожарище. После пожара был составлен «Генеральный план» Москвы, и выяснилось, что почти весь Хамовнический район не пострадал. Может быть, именно потому, что деревянные строения были расположены далеко друг от друга и утопали в зелени садов, которые и спасли их от неумолимого пламени. Свою роль сыграли и французы. Здесь они устраивали зимние квартиры для своей армии. Эта усадьба часто меняла своих владельцев до тех пор, пока не была куплена Толстым у коллежского секретаря Арнаутова.

Тихий вновь откашлялся и двумя пальцами поправил тугой воротничок рубашки с галстуком, который в последнее время сдавливал шею, словно удавка. Но он не расстегнул воротничок, осторожно отдернув руку и подумав, что это будет неприлично. Сдержав это навязчивое желание, он продолжал, предварительно достав из кармана небольшой, сложенный пополам листок. Раньше он наизусть помнил целые письма Толстого и декламировал их с такой гордостью, словно сам был великим писателем в прошлой жизни и они выходили из-под его пера. Но теперь неизвестно почему он как-то забывал слова и терялся и потому больше всего боялся конфуза. Тогда и приходил на помощь лист бумаги с заранее подобранными цитатами.

– «Так сделай же мне доброе – выпиши меня скорее. Я так славно займусь в Москве окончанием моих дел писательских, и покупкой, и перестройкой дома, и, главное, так радостно будет знать, что ты в хорошем воздухе с маленьким»… – Тихий обвел глазами присутствующих, словно ожидая увидеть на их лицах отпечаток немого восторга. Но лица зевали и покашливали, смотрели на часы и ждали, когда же перестанут грузить их ненужными подробностями. – Вот что писал Лев Николаевич своей жене Софье Андреевне об этом доме. Решение о покупке, очевидно, было принято семьей Толстых в конце июля 1882 года. В тот день Арнаутов получил залог 2000 рублей и для ускорения проведения ремонтных работ подал прошение в Московскую городскую управу с просьбой исправить печи, потолки и крыши. Чтобы ускорить проведение ремонта, Лев Николаевич приехал в Москву в сентябре того же года. Его жена оставалась в Ясной Поляне, и он писал ей письма о ходе проведения строительных и ремонтных работ. Переезжать планировалось первого октября, но работы продвигались медленнее, чем ожидалось, потому члены семьи Толстых вселились в дом только восьмого октября.

– Извините, можно вопрос? – перебила Тихого одна из девушек, стоявшая в первом ряду. Все время, пока он рассказывал, она жгла его своим любопытным взглядом, то ли, может, потому, что хотела смутить, что было маловероятно, то ли потому, что была увлечена его талантом рассказчика.

Тихий обрадовался и посветлел лицом. Машинально потянулся рукой к верхней пуговице рубашки, желая ослабить воротник, но опять отдернул руку. Первый вопрос значительно облегчил его положение. Значит, не зря он все-таки рассказывал! Есть, значит, те, кто проникся атмосферой усадьбы.

– Да-да, задавайте свой вопрос, – с торопливой радостью ответил он, словно боялся, что девушка может передумать. – Я вас слушаю. И наперед хочу сказать, чтобы вы не стеснялись и задавали мне любые вопросы. Я буду очень рад, если смогу вам чем-нибудь помочь.

И Тихий снова теплым взглядом посмотрел на невысокую девушку, лет двадцати семи, ее русые волосы аккуратно спускались по плечам, щеки горели, как будто она волновалась.

– Это правда, что Толстой не хотел здесь жить? – выпалила она на одном дыхании, словно и сама сознавала, какое кощунство говорит.

Но Тихий улыбнулся и ничуть не рассердился.

– Да, это абсолютная правда, девушка. Хорошо, что вы мне напомнили, я как раз хотел об этом сказать. Покупка дома и вся суета по его обустройству, переезд всей семьи из деревни в город – это было только ради интересов семьи. Жена Толстого считала, что жизнь в городе вызвана необходимостью учить детей. На сей счет у вас не должно возникать никаких заблуждений, как будто бы московская жизнь соответствовала взглядам, настроениям или желаниям Льва Николаевича. Увы! Переезжая, он чуть ли не плакал, со злостью глядя на то, что его окружало. Вы можете представить, каково ему было, особенно если учесть, что ремонт проводился под его руководством. Усадьба Толстых по своей роскоши не могла сравниться с богатыми княжескими или графскими усадьбами. Если у иных князей в залах красовались полотна знаменитых художников, скажем голландцев или итальянцев, то усадьба Толстого была среднего достатка, не захиревшая, но и не богатая. Не было пышной свиты. С семьей жили только самые необходимые люди: повар, кухарка, буфетчик, лакей, экономка. Кроме того, при детях проживали постоянно гувернантка и временами гувернер.

– Разве этого мало? – по толпе побежал чей-то насмешливый шепот.

– Прислуга была в большинстве своем яснополянскими уроженцами, – невозмутимо продолжал Тихий, прекрасно поняв брошенные кем-то слова. Он любил делать вид, как будто бы не расслышал, а затем неожиданно наносить контрудар. Это была своеобразная игра, в которую он любил играть с менее осведомленными, скорыми на выводы экскурсантами. Разве они могли догадаться, что он проработал в этом музее всю жизнь, изучил сотни источников о своем любимом писателе? Тихий пользовался этим своим преимуществом сполна. Оно приносило ему некую сатисфакцию, дарило осознание собственной значимости, и, как бы ни складывался дальше день, уже благодаря этой маленькой победе он чувствовал себя воодушевленным и готовым на подвиги, которых в его жизни и не было. Быть может, за исключением одного, если в наше циничное время не все меряется деньгами, – жизнь отдана на откуп музею. Впрочем, он не видел никакого трагизма в сложившейся ситуации, и, если бы ему дали возможность прожить жизнь заново, он снова бы вернулся в «Хамовники» с тем чувством, что успеть надо больше и сделать лучше. – Весной усадьба пустела, и слуги вместе с хозяевами уезжали в Ясную Поляну. Там они не только служили, но еще и следили за своим хозяйством, а осенью вместе с хозяевами возвращались в Москву. На самом деле Лев Николаевич Толстой не любил «Хамовники». Шумная и суетливая жизнь обитателей дома отвлекала от работы, поэтому весной писатель как можно раньше уезжал в Ясную Поляну. Уезжал он туда и зимой. Имел также привычку заглядывать и в Никольское Обольяново. Но, несмотря на то что обстановка не располагала к работе, Лев Николаевич Толстой трудился и в своем хамовническом кабинете. Обдумывал, переосмысливал, выправлял или переписывал – словом, не переставал творить. Из наиболее известных произведений, над которыми он здесь трудился, следует упомянуть «Крейцерову сонату» и «Воскресение»…

Тихий все больше воодушевлялся, чувствуя чуть ли не юношеский восторг, до чего чудесно сегодня рассказывалось. Слова вылетали сами собой, он даже не раздумывал, не запинался, а говорил легко и непринужденно, словно накануне готовил целую речь.

– По утрам в сарае Лев Николаевич колол дрова и относил их по черному ходу в свой кабинет. Захаживал в сторожку к дворнику и к кучеру, заглядывал в кухню к повару. А в садовой беседке Толстой правил корректуры «Воскресения». Из садового колодца зимой на санках, а когда вокруг была грязь – на тележке Лев Николаевич возил на себе воду и разливал ее на кухне в бочки или в клозетные баки. На дворе можно было увидеть Толстого в тулупе, собиравшегося на лошади с бочкой на Москву-реку за водой или уже возвращавшегося. На этом дворе Толстой обучался езде на велосипеде. Любил проехаться верхом на Красавчике, а позже на Тарпане по круговой аллее сада, а то и выезжал прогуливаться по Москве и, случалось, даже за город. Зимой на площадке сада Лев Николаевич катался с детьми на коньках или наблюдал за детьми, съезжавшими на санях или больших подносах с ледяной горки. Владел этой усадьбой Толстой сравнительно недолго – всего десять лет, с 1882 по 1891 год. В доме перебывало множество известных лиц того времени. Однако часто приходили и простые люди. Толстой притягивал к себе людей разных классов и мировоззрений. Кто только не захаживал в гости к Льву Николаевичу! Репин, Суриков, Фет, Васнецов, Соловьев, вдова Достоевского – Анна Григорьевна, издатель Сытин, Лесков, адвокат Кони, композитор Скрябин, драматург Островский. Талантливейшие люди того времени!

Тихий водил экскурсантов и просто-таки благоговел при мысли, что когда-то здесь ходил сам Толстой, а теперь он, Тихий, словно проводник между прошлым и настоящим, посвящает экскурсантов в жизнь любимого писателя. Он водил их по всем комнатам. Показал переднюю, комнату учителя, столовую, детскую мальчиков, девичью, некоторое время тактично помолчал, словно желая оставить экскурсантов наедине со своими мыслями. Обошел с ними весь первый этаж и закончил комнатами верхнего этажа: залой, гостиной, кабинетом, комнатой барышень и двумя людскими. Тихий рассказывал, наверное, одно и то же тысячу раз, только каждый раз у него выходило по-новому, да и любил он воодушевлять новые лица, не обращая внимания на тех, кому до Толстого нет никакого дела.

– 7 июля 1892 года усадьба перешла во владение сына Толстого – Льва Львовича. Тем не менее перемена собственников на жизнь в усадьбе не повлияла. Лев Николаевич продолжал жить в доме сына, где главной хозяйкой была его жена – Софья Андреевна, следившая за хозяйством, воспитывавшая детей и занимавшаяся книгоиздательством. Семья Толстых была достаточно большой. До середины 90-х годов 19 века она состояла из десяти человек. Писатель жил в «Хамовниках» так, как привык раньше, совмещая тяжелый физический труд, занятия ремеслом, умственную работу и общение с людьми. Не оставлял он и занятий спортом. В его рабочей комнате на полу возле умывальника или на подоконнике лежали гантели, а у парадной лестницы стоял велосипед. Любил также Лев Николаевич прогуляться по ночной Москве и по Девичьему полю.

Тихий едва замолк на какую-ту сотую долю секунды, как его перебила все та же бойкая девушка, за все время экскурсии уже задавшая ему не один десяток вопросов. «Неуемное любопытство», – подумал Тихий, впрочем, без какой-либо злости, а, наверное, даже с ностальгией, оттого что вспомнил себя в ее годы.

– Простите, а о чем писали Толстому?

– Вы все время идете на шаг впереди меня, – улыбнулся Тихий. – Я как раз хотел упомянуть этот момент. Письма Льву Николаевичу писали разные. Просили денег, покровительства, помощи в нахождении службы, спрашивали совета по житейским вопросам, начинающие писатели присылали ему свои рукописи. Толстой в своих письмах обсуждал вопросы философии, науки, литературы и искусства. Некоторые коллекционеры просили его об автографах и портретах. Были и недоброжелатели, угрожавшие убийством, бранившие Толстого и пробовавшие его поучать. Но это были редкие письма, в основном многочисленные поклонники превозносили его талант. В некоторые годы переписка особенно разрасталась. Это было связано с такими событиями, как борьба против голода в 1898-1899 годах, в которой Лев Николаевич принимал активное участие, по случаю переселения в Канаду преследуемых русским правительством духоборов, а также в связи с опубликованием романа «Воскресение» в журнале «Нива»…

Когда первая группа экскурсантов схлынула, Тихий почувствовал необычайную усталость, не то чтобы он утомился рассказывать, нет, это было что-то другое, только, что именно, он понять не мог. Просто чувствовал какое-то опустошение, словно сдулся в один миг, как воздушный шарик. А ведь была только одна группа. «Сколько еще этих групп будет, – вздохнул он, и двери снова распахнулись. Хлынул скупой свет пасмурного дня. Зашумели голоса. Тихий смотрел на новых экскурсантов слегка напряженным и уставшим взглядом, словно пытался их пересчитать, но все время сбивался со счета. Утер лоб платком и, сложив вчетверо, сунул платок в карман. Узел галстука давил нестерпимо, и костюм казался каким-то железным панцирем. Неужели он устал? Устал работать и так же, как остальные, хочет на пенсию? Подумав так, Тихий вздрогнул от испуга, словно впервые узнал себя с новой стороны. «Нет, не может быть. Я не могу устать от этого места. Может быть, мне просто нездоровится? В последнее время голова что-то кружилась и ноги подкашивались. Да, да, это потому у меня такие странные мысли в голове». – Тихий умел себя убеждать в одно мгновение, впрочем, как и разубеждать тоже. И его проникновенный голос вновь полился среди экскурсантов, то утихая, то возвышаясь.