Ты самая лучшая, Танча

Часть первая. Иван.

С Иваном мы познакомились 1-го сентября перед нашей первой торжественной школьной линейкой. Я пришла с обоими родителями, которые в важные для меня моменты каждый раз заключали негласное короткое перемирие. Они никогда не состояли в браке и не жили вместе, и в прошлом не очень хорошо расстались; мама игнорировала все отцовские слова, относящиеся к ней лично, но при этом не препятствовала моему с ним общению. Повзрослев, я удивлялась и не понимала, как ей удавалось разделить свой собственный негатив, связанный с отцом, и одобрение его частого присутствия и участия в моем воспитании. Долгие годы горькая обида на отца была словно совсем недавней, хотя мама и не говорила о ней, но я точно знала, что обида была жива.

Ваню сопровождала вся его семья, в то время состоящая из обоих родителей, бабушки и младшего брата.

Оказалось, что наши отцы были коротко знакомы по службе, и, увидев друг друга, удивились оба и этой встрече, и тому, что дети случайным образом оказались зачисленными в один класс. Нас всех представили друг другу, а для своего удобства отцы семейств, чтобы пообщаться и поделиться впечатлениями о событиях в жизни, не упуская никого и ничего из виду, поставили нас, первоклашек, в пару. После линейки и посвящения в младших школьников, шагая за учительницей в класс, Ванька взял меня за руку. Это было так давно, но я отчетливо помню, как в ту минуту я почувствовала себя гораздо уверенней.

Мы подружились сразу и надолго. Чтобы попасть в этот класс, летом мы прошли отбор, своеобразный экзамен-собеседование с несколькими педагогами. Этот класс планировали вести с повышенным уровнем сложности и выбирали детей, которые уже умели читать, считать, ориентироваться в нестандартных ситуациях, поддерживать разговоры на заданные не самые простые темы. Об этом мы узнали гораздо позже от своих родителей, а в то время и я, и Ваня успешно прошли все тесты, после которых были зачислены в тот класс.

Несмотря на сложность и повышенные требования, мы всегда были в числе лучших учеников. Но не только это объединяло нас. Мы по-доброму конкурировали друг с другом, соревнуясь, кто окажется первым, лучшим в учебе, но только среди нас двоих. И еще, мы хулиганили. Мы хулиганили тайно, скрываясь от наших одноклассников и, конечно, от учителей. Но… мы хулиганили не просто так, мы мстили нашим обидчикам за что-то ими допущенное, отчего один из нас или мы оба оказывались или считали себя пострадавшими сторонами. Главного зачинщика среди нас не было, в этих занятиях мы были равны. Мы подкладывали кнопки на стулья одноклассникам и учителям, приклеивали указки к доске, проникали за закрытую дверь школьной технической службы и сбивали время звонков на урок, запускали стаю мышей, купленных накануне в зоомагазине, в кабинет к завучу, меняли учебные карты и плакаты на постеры с Микки Маусом и Дональдом Даком, размазывали клей под столом учителя, подкладывали лягушек в портфели самых вредных одноклассниц, и многое, и многое другое. Мы были бандой, долго скрывали это ото всех и гордились собой. Мы были уверены в том, что вершили справедливость. Конечно, до определенного момента, пока нас не засекли одноклассники и не сдали директору школы. Когда все вскрылось, и мы были раскрыты, случился грандиозный скандал с участием педагогического коллектива, наших с Ванькой родителей и, конечно же, нас. Мы держались стойко, признали за собой совсем уж очевидные проступки, но чаще всего мы молчали, друг друга не выдавали и не перекладывали вину друг на друга. После скандала и долгих разбирательств мы дали клятвы нашим родителям больше не развлекаться таким образом, а между собой решили в самом деле больше не заниматься тайным вредительством, но только потому, что исчезла наша тайна. При этом мы были и оставались одними из самых лучших учеников с самыми высокими оценками и знаниями. Впоследствии, в течение учебного года, при возникновении подобных инцидентов от наших подражателей, директор школы, еще не разобравшись до конца и не найдя зачинщиков, первыми в школу вызывал моих и Ванькиных родителей. После всех разборок обнаруженных наших выходок, чтобы нейтрализовать ситуацию, задобрить директора и педагогический коллектив, и заодно решить вопрос с тем, чтобы нас с Ванькой не выгнали из школы, нашим родителям пришлось принять на себя финансовый удар и поучаствовать в оборудовании компьютерного класса. Хорошо еще, что оба отца были в достаточной степени состоятельными, и эти траты не сильно подкосили семейные бюджеты. Нам позволили остаться в школе и классе, но воспитывали каждую свободную минуту. Родители были шокированы нашим поведением и неуправляемостью, а учителя всякий раз провожали нас настороженными взглядами. После всего случившегося мы продолжали дружить, сидели за одной партой, не болтали на уроках, всегда тянули руки, чтобы ответить учителю на заданные вопросы или чтобы пойти к доске, и мы перестали давать списывать домашнюю работу одноклассникам.

Все это случилось и продолжалось примерно до седьмого класса, когда я стала ловить на себе оценивающие взгляды девчонок. Тогда я поняла, что они завидуют мне, потому что Ванька предпочитает дружить, болтать, смеяться, делиться сокровенным со мной. У Ваньки были приятели, но на первом месте по части дружбы была я. У меня же был только один друг – он, Иван.

Ванька был самым красивым мальчиком в школе. Мои же внешние данные никогда не имели ничего общего с понятиями о красоте. До этого возраста я мало обращала внимания на себя, отмахивалась от замечаний, старалась забыть брошенные мне в спину слова о том, что я толстая, жирная, страшная, косолапая, в жутких шмотках; на меня что ни надень, все плохо; можно не пытаться причесать или постричь, а просто побрить наголо, и это меня не сильно испортит, потому что хуже быть не может; мне стоит всегда ходить в шапке, чтобы скрыть лопоухие уши, но в этом я могу найти большой плюс – не придется тратить деньги на серьги, потому что с серьгами я стану походить на жирного папуаса; если я бы посмотрела на себя хоть раз в зеркало, то свалилась бы в глубокий обморок; мной можно пугать маленьких детей: если не будут послушными, станут похожими на меня, и еще много других всегда обидных слов. А уж что мне пришлось испытать в течение года, пока я носила брекеты, которые заставил меня установить отец… «Железный зуб» – это было мое прозвище в то время, меня так называли, не глядя мне в глаза, но со старанием быть услышанными. И никогда мне не говорили обидных слов, никогда, если Ваня был рядом. Гадости говорили только в спину, исподтишка. Из всех этих слов что-то было похоже на правду, что-то может быть и нет, но они копились в моей памяти как снежный ком, давили на меня, а я чувствовала, что порой кому-то было очень нужно оторваться именно на мне, выплеснуть свою злость на того, кто не может ответить. Я со своей некрасотой почему-то должна была принимать и терпеть словесные удары от тех, чей внешний облик заметно отличался от моего: был гораздо более привлекательным и приятным глазам, обращенным на них. Порой я чувствовала зло от очень красивых людей, не понимала, откуда оно у них возникает и не могла ничего сказать в ответ. Я страдала про себя. Передо мной возникало множество вопросов: «А что же будет со мной дальше? Я растолстею еще больше? Меня никто не полюбит? Придет время, Ваня заметит, какая я, и перестанет со мной дружить?» В один момент я надолго задумалась. Видимо, пришло время обратить внимание на все те сказанные в мой адрес слова, внимательно рассмотреть себя в зеркале, сравнить себя не в свою пользу с Оксаной, самой красивой и модной девочкой из параллельного класса. Когда сплетничали, ее называли «наша кукла» или «кукла наследника Тутти». Оксана в самом деле была похожа на персонажа из старого фильма «Три толстяка», отрывок из которого нам однажды включили на уроке. Менее заметные девочки тоже завидовали ей, а уж что говорить обо мне... Оказалось, что я действительно совершенно некрасивая, не в меру упитанная, нехаризматичная, не изящная, не эффектная, не яркая, не модная, не заботящаяся о своем внешнем облике… Частица «не» стала моей основной составной частью. У меня начало стремительно развиваться недовольство собой, мама после одного случая застала меня в слезах и заставила поделиться всем, что я чувствовала последнее время, а точнее – последние два года. Да, прошло два года с тех пор, как я начала переживать свое несовершенство.

Я поведала маме о своих страхах, но не рассказала о том, что произошло в тот день.

На перемене, спускаясь по лестнице с рюкзаком на плече, я почувствовала, как кто-то идет за мной шаг в шаг, на минимальной дистанции, ставя ногу на ступень, с которой я едва успевала убрать свою. Идущий сзади заставлял меня идти скорее, но такой возможности не было, потому что я тоже шла вслед за кем-то. Я обернулась и увидела старшеклассника, Виталика, по которому сохли мои одноклассницы. Он всегда и на всех смотрел наглым оценивающим взглядом, полным непонятного превосходства над другими и часто цеплялся к симпатичным девчонкам, которые в большинстве своем всегда были рады откликнуться и смеяться вместе с ним. Я лишь пару секунд смотрела на него, и он, столкнувшись со мной взглядом, не сильно, но грубо толкнул рукой меня в голову, я споткнулась, но удержалась, на ходу прикоснувшись рукой к стене, потом я снова оглянулась, и снова он ладонью толкнул меня в голову, уже сильнее и еще грубее. Я не устояла на ногах, потому что преследователь настигал меня своими шагами сзади; я упала и оказалась на ступенях вблизи своего нелегкого рюкзака, который соскочил с плеча во время моего падения. Виталик с мерзкой ухмылкой обернулся, пнул ногой мой рюкзак, а в лицо мне бросил свое отвращение: «Уродина!» Почти не заметив боли от падения, я почувствовала острую боль от несправедливости и жестокости. С того момента я ощущала ее в себе как инородное тело, не знала, как от нее избавиться и продолжала жить, дышать и ходить с ним, носить с собой везде эту постоянно ощутимую массу. Я не помню, как долго я пребывала в таком состоянии и когда оно прошло, но с того дня я не приближалась к классу Виталика и к нему самому, когда видела издалека, и отходила в сторону, чтобы не слышать его имени, когда собирались в группу одноклассницы, чтобы посплетничать. В следующем учебном году я с облегчением заметила, что Виталика уже не было в нашей школе.

Маме я сказала только о том, что очень и очень несчастлива. Ей не удалось успокоить меня, и она позвонила моему отцу. Отец всегда реагировал почти немедленно на все мои проблемы. И в этот раз так же. Он внимательно выслушал меня, мои истории (не все) и жалобы, после чего сказал, что предстоит серьезный и долгий взрослый разговор с глазу на глаз.

Я не ожидала, что ОН будет так жесток со мной. Он сразу подтвердил то, что я давно уже знала. Я некрасива, точнее, я считаюсь некрасивой в настоящих стандартах социума. Услышав эти слова от него, я громко завыла, закрыв лицо руками. Горькие и безутешные потоки слез потекли по моим щекам и рукам. Отец протянул мне свой носовой платок и продолжал говорить и говорить самые неприятные для меня вещи. Я рыдала долго, но он не успокаивал меня, а спокойным голосом продолжал наш разговор обо мне, о моих чувствах, моем отношении к себе, о воспитании себя, находящейся в не самых лучших начальных условиях, которые в настоящее время сложно, но не невозможно изменить. Он говорил о воспитании в себе личности, целостности, построении авторитета, воспитании независимости от чужих суждений, развитии внутренней красоты. Он сказал: «Подумай, ты же не будешь рыдать каждый раз, когда кто-то что-то неприятное скажет о тебе. Тебе стоит задуматься совсем о другом и начать строить внутреннюю опору». Понемногу я успокоилась и начала вникать в его слова. Когда он замолчал, я спросила: «А я смогу все это?» Отец сразу ответил: «Да». Он повторил это свое твердое «да» несколько раз и добавил, что при рождении я собрала самые лучшие гены своих родителей, что я умная и способная, с большим потенциалом для развития; еще он сказал, что очень любит меня с тех пор, как только увидел первый раз, и это навсегда. Тогда я поверила его словам, и то был важный поворотный момент, после которого я начала понемногу верить в себя. Я рассказала ему по очень большому секрету, что давно уже влюблена в Ваню, а тот продолжает ко мне относиться как к самому надежному другу, но это совсем не похоже на любовь и далеко от романтики, от всего того, чего так робко хотело мое сердце. На это отец ответил, что может так случиться, что с таким чувством придется жить, что его не нужно отвергать в себе, но и не пытаться насильно осчастливить своей вдруг раскрывшейся любовью свой обожаемый объект. Он сказал, что нужно учиться быть сдержанной, не проявлять открыто свои чувства, чтобы не стать жертвой насмешек и не страдать потом самой, но при этом позволять чувствовать любимому человеку свою поддержку. Я пыталась осмыслить все, что услышала в тот раз. А самым важным советом для меня стали его слова о том, что никогда не стоит торопиться с выводами и решениями.

Доверие к отцу, его внимание ко мне, его и мамино участие в моих проблемах и переживаниях сыграли значительную роль в то время. Я становилась эмоционально сдержаннее, не позволяла себе впадать в уныние надолго, отвлекала себя чтением, помощью маме по дому, и я начала выбирать свою будущую профессию. Хотя я до конца не поняла, о чем отец говорил мне, я однозначно решила для себя прислушаться к его словам хотя бы потому, что больше ни с кем не могла обсуждать неудовлетворенность собой и все связанные с этим проблемы. Впоследствии только с ним я обсуждала все свои планы на жизнь, на него я вываливала свои переживания о весе, оттопыренных ушах и прыщах на носу, делилась подробностями своей дружбы с Ванькой, обсуждала разговоры с мимолетными подружками, отношения с учителями и прочее, и прочее. Как гораздо позднее мне сказала мама, мои отношения с отцом и его искреннее и заботливое отношение ко мне стали для нее полной неожиданностью, потому что еще до моего рождения с ней он поступил довольно жестко. Но об этом потом…

***

После того, как мы с Ванькой закончили школу и разбежались по разным университетам, одновременно выбрав профессию юриста, я чувствовала тоску по прошедшим временам, по нашей детской дружбе, откровениям, нашему ежедневному трепу, по нему. Я думала о том, что сейчас согласилась бы долго и молча смотреть на него. Я хотела, чтобы он просто был рядом. Но Ванька погрузился в учебу, в новые знакомства, новые впечатления от новых событий. Мы созванивались все реже и реже, а нечастые встречи превратились в эксклюзивные события, по крайней мере, для меня: о них я думала, к ним готовилась и о них вспоминала. Так продолжалось года четыре. Учеба, новые знакомства, наставления отца и почти полное отсутствие Вани в моей жизни – все вместе повлияло на меня. Я сильно изменилась. Я научилась владеть собой в любой ситуации, не переходить к разговорам обо всем со своими знакомыми и держать собственные границы; но это потому, что никто другой так и не смог привлечь мое внимание, моя дружба и тем более любовь оставались невостребованными. У меня появились довольно интересные знакомые, но основой наших отношений скорее были общие интересы, связанные с учебой, чем дружба. Круг таких знакомых не был широким, но зато был постоянным. Одна из моих университетских подруг как-то сказала: «У нас немало отличников, но какие бы соревнования они между собой ни устраивали, ты – первая среди всех, Таня». Я мало верила в это, часто была недовольна собой и подвергала себя изнуряющей внутренней критике, но сказанные слова и внимание однокурсников были всегда неожиданными и приятными. Папа как-то сказал мне, что я самая лучшая, и не только среди его детей, а лучшая в принципе, объективно. Лучшая в его понимании – это учиться на отлично, заниматься самовоспитанием и не делать глупостей. К тому времени я уже знала, что требования отца равняются на идеал, сомнительно достижимый как для него, так и для меня. Но отец и не стремился быть идеальным: к себе он относился снисходительно и позволял отступления от правил, о чем как-то разговорился со мной. А вот меня он умело направлял, воспитывал, хвалил и ругал, и все для того, чтобы я не впадала в уныние и ценила себя и свои достижения. А его слова: «Ты самая лучшая, Танечка» я вспоминала в самые неудачные моменты и повторяла про себя, вздыхая и не очень-то веря в них.

По окончании учебы у меня был выбор, у меня было больше всех предложений о работе среди студентов на нашем потоке. С одобрения отца я выбрала крупную производственно-коммерческую компанию, в которой уже успела немного поработать, проходя практику. Я занималась юриспруденцией, финансами, налогами и необходимой для этой области аналитикой. Сначала было очень сложно, но интересно. Я ничем не выделялась среди коллег, как обычно это происходило со мной, пока я училась. Я ощутила колоссальную разницу между учебой и работой, и мне пришлось нарабатывать свой собственный опыт и новый багаж знаний. Так прошло лет пять или немногим меньше, пока меня не командировали представлять интересы компании в суде. Рабочая ситуация сложилась таким образом, что я нашла ошибку в расчетах претензии, предъявляемой нашей компании, договориться не получилось, возник иск и нам предстояло судебное разбирательство. Я была уверена в себе, но все равно очень сильно волновалась. В зале суда мои волнения исчезли, я и сопровождавший меня еще более молодой юрист абсолютно спокойно, словно такими задачами мы занимаемся каждый день, предоставили необходимые документы и расчеты, и я указала на допущенную ошибку. Суд встал на нашу сторону. Я была довольна результатом, но ощутила его в полной мере тогда, когда была вызвана нашим генеральным для отчета. Меня сдержанно поблагодарили за работу. Генеральный поинтересовался деталями дела, и пришлось в очередной раз пересказать все с мельчайшими подробностями, потому что в том вопросе было важно все, каждый шаг. Это заняло довольно много времени, я забыла о том, что докладывать следует кратко и емко, не превышая пятнадцатиминутный лимит. Наш с ним разговор продолжался около часа, немногим меньше, чем время, проведенное в суде. В конце генеральный спросил, что я чувствую, выиграв суд у налоговой, на что я ответила, что по-своему смотрю на нашу победу: это не противостояние, а всего лишь проявление человеческого фактора, случайности и ошибки, которую допустил и вовремя не распознал наш оппонент, а ошибиться может каждый. Мой непосредственный начальник, зайдя ко мне сразу после моего возвращения от генерального, сказал, что я могу считать и победу в суде, и последующую за ней долгую беседу с генеральным своим личным триумфом. Мне было приятно услышать его слова, но в тот момент я не придала им большого значения. Тем не менее, с этого дня я почувствовала иное отношение к себе. Меня не повысили в должности, но стали приглашать на некоторые важные рабочие совещания. Я еще пару раз выигрывала суды, но вскоре моя работа кардинальным образом изменилась. Я начала работать в группе по инвестициям, которую генеральный курировал лично, а еще через два года возглавила ее. Работа вдохновляла меня, я чувствовала внутренний рост и огромную ответственность. Мой отец был очень горд, постоянно ставил меня в пример своему сыну и моему брату Стасу, и мама тоже радовалась за меня. Ванька интересовался моими успехами, но от случая к случаю, редко- редко, потому что мы стали еще реже видеться с ним, но из своего сердца я его не выпускала.

***

Отец не переставал уделять мне внимание, всегда был в курсе моих дел, сомнений, увлечений и разочарований. У меня появилась возможность лучше ухаживать за собой, и при поддержке отца я отправилась к пластическому хирургу. Решаясь на вмешательство в свою внешность, я опасалась, что результат мне не понравится, и станет еще хуже, чем было. Я успокаивала себя тем, что хуже быть просто невозможно… настолько я не любила свое лицо… Спустя время стоит сказать: это было правильное решение. Красавицей я не стала, но черты лица стали выразительнее, и новый образ подвел меня к изменению привычной стрижки и оттенка волос. Даже генеральный отметил мое преображение, сказав: «Не понимаю, что произошло, но ваш новый облик очень хорош». Все, что я делала с собой, я делала для того, чтобы отражение в зеркале хоть немного нравилось мне. После всех процедур я все еще была недовольна собой, но то, что я видела в зеркале, явно стоило всех затрат: и материальных, и эмоциональных. Конечно, мне хотелось быть красивой…

***

С Ванькой мы все же встретились. Он вернулся из одной из своих командировок, позвонил и в этот же день приехал ко мне на работу. Мы отправились ужинать в ресторан и после он сказал, что проводит меня.

В то время я жила отдельно от мамы, потому что у нее наконец-то сложилась личная жизнь, и я сначала сняла для себя квартиру, а чуть позже купила. Мне хотелось, чтобы мама наслаждалась своей личной жизнью и хорошими отношениями с мужем, а не выслушивала каждый день мои рассказы о работе после девяти или десяти вечера, когда я обычно возвращалась домой.

Ванька уверенно пошел за мной, сказав, что мы еще не наговорились. Я ждала от него хотя бы пары слов о том, как я выгляжу теперь. Но он словно не заметил изменений во мне, и про себя я подумала, что как была я страшная, так и осталась… Мой внутренний критик зло шипел мне на ухо о том, что на мою основу невозможно привить даже малую каплю красоты…

Все время, с момента нашей встречи, мы говорили в основном обо мне, моем отце, маме, его родителях и брате, и о моей работе, но у меня дома Ванька помрачнел и сообщил, что от него ушла жена, что он уже пережил это, но все равно осталась какая-то боль, с которой он пока не справился. Ваня замолчал… Я не прерывала его молчания и не стала выражать сочувствия по поводу его развода, не стала говорить, что все пройдет, как это делают все и всегда. Я ждала, когда заговорит он. И Ваня сказал вдруг: «А ты помнишь, как в школе…», и с этими его словами я почувствовала, что он тоже помнит нашу дружбу, теплоту в отношениях и мою детскую любовь к нему… Он положил голову мне на плечо и говорил, и говорил… вспоминал… с тоской, с жалостью, что все прошло и настали времена, в которых неуютно, в которых не всегда знаешь, что правильно, а что нет, но при этом нужно соответствовать и не уронить лицо, репутацию и… и не всегда знаешь, кому можно доверять…он вдруг смахнул слезу, я не удержалась и спросила, все ли с ним в порядке и не случилось ли еще что-то, о чем он не говорит… он внимательно посмотрел мне в глаза, по-доброму, как прежде, и сказал «нет»… потом погладил меня по голове, как будто расправляя мои волосы и поцеловал меня… Первый раз он поцеловал меня… Я не могла не ответить на его поцелуй, ведь все, что происходило в тот момент, всегда было моей мечтой… Поцелуи становились все настойчивее и настойчивее… и… у нас случилось все, что только может случиться. Но я не теряла голову, я все понимала про себя и про то, что через миг все может оборваться, но сопротивляться не хотела… Проснулась я уже одна. Я не услышала, как он ушел. Накрывшись с головой одеялом, которое еще хранило Ванькин запах, я вдыхала его и вспоминала его голос и слова: «Ты самая лучшая, Танча. Таких, как ты, больше нет. Танча…»

Танча – это мое имя из нашего школьного детства, так называл меня только он…

Ваня позвонил днем и спросил, не обидел ли он меня, и я, натренированная годами на сдержанность, ответила, что все в порядке. У меня было сложное эмоциональное состояние, я понимала, что продолжения, романтики, свиданий и поцелуев под луной, как в кино, как бы я не хотела, не будет. Я переживала множество противоположных чувств, а радость и грусть слились в одно целое. Но появилось еще кое-что, и это было ликование от того, что я случайно наконец-то отхватила от жизни то, что хотела: Ивана и его какую-никакую, но любовь ко мне… может быть, не ту, в которой я нуждалась, но все-таки то было любовью, потому что он был очень и очень нежен со мной… и по-другому я думать отказывалась…

***

Через два месяца я обнаружила, что беременна. Я почувствовала растерянность – состояние, которое было совсем не свойственно мне настоящей. Немного подумав, я позвонила Ване, попросила о срочной встрече, я не хотела говорить по телефону и хотела видеть его глаза в тот момент, когда правда будет сказана. Нужно было догадаться самой: известие его удивило, но не настолько, чтобы растеряться, как я. Он взял меня за руки и начал говорить о том, что продолжение беременности вряд ли возможно, на его взгляд, потому что это будет не ожидание долгожданного ребенка, а начало всех проблем, которые только могут случиться с нами; что хорошо, что я сказала ему и не принимала решений за его спиной; о том, что такие вопросы нужно решать вместе. Он говорил, что я для него настоящий и самый лучший друг, и это никогда не изменится, о том, что дети должны расти с обоими родителями, а он не видит во мне жену, поэтому…Глупо улыбаясь, я спросила, как он представляет себе свою жену, с учетом уже полученного опыта, на что он ответил: «Высокая, красивая блондинка… наверное…» Про себя я подумала, что эти параметры точно не мои, и что в его коротком списке «Критерии выбора жены» нет «самая лучшая» и «таких больше нет». А уж о том, что он выбирает внешнюю красоту в женщине, а не меня, несуразную и любящую его, и говорит об этом со мной, не беспокоясь о том, что эти слова могут ранить меня, он не задумывался. Конечно, тогда я не подумала, что его слова про образ потенциальной жены – те, которые первыми пришли ему в голову, – штамп социума, то, что всплывает как навязчивая реклама.