Космология иудаизма

Пролог

Однажды, в летнюю ночь, стоя на плоской кровле старого дома в Цфате, я поймал себя на мысли, что смотрю на те же звёзды, что видели пророки, таннаи, амораи и каббалисты. Но видели ли они их так же, как я? Для меня Млечный Путь — скопление миллиардов солнц, туманности — фабрики новых миров, а мерцание планет — всего лишь отражённый свет. Для них же это были ангельские воинства, небесные врата, столпы мудрости и знамения судеб. И тогда я понял: космология — это не раздел астрономии, это зеркало культуры. Еврейский народ, рассеянный по земле, носил в себе не только Тору, но и карту неба, которая менялась от Вавилона до Испании, от Польши до Эрец-Исраэль. Но странное дело: эта карта никогда не была единой. Одни мудрецы считали, что мир имеет форму коробки, другие — что он подобен шатру, третьи — что он бесконечен. Одни видели Солнце колесницей, объезжающей мир снизу, другие — горящим шаром, движущимся по наклонной орбите. В этих спорах, в этих вычислениях, в этих дерзких вопросах («Почему Луна убывает?» — «Потому что она была наказана») сквозит не наивность, а удивительная свобода мысли. Человек Торы не боялся спрашивать, он боялся лишь одного — остановиться. И я решил написать книгу, которая бы не упорядочивала этот хаос, а показала его как живое, дышащее целое.

Зачем вообще писать о космологии иудаизма сегодня, в век телескопов и космических зондов? Затем, что даже самые точные данные не отвечают на главный вопрос: зачем мы здесь и есть ли у Вселенной смысл? Еврейская традиция предлагает не ответы, а способ задавать вопросы. Она учит, что небо — не бездушная машина, а творение, которое поёт хвалу. Она учит, что законы природы — это не случайность, а договор. Она учит, что человек, изучающий звёзды, не просто собирает факты, а выполняет заповедь. Эта книга — моя попытка восстановить ту нить, что связывала созидание мира с повседневной жизнностью: от благословения на новолуние до сложнейших расчётов праздничного календаря. Я хочу, чтобы читатель почувствовал, как билось сердце этого народа, когда он смотрел в небо, — и как это сердце продолжает биться в каждом из нас, даже если мы смотрим на те же звёзды через стекло и железо.

Структура работы строится не хронологически строго, а тематическими волнами: мы начинаем с земли, с почвы, с песков и холмов, на которых формировался взгляд наверх. Затем поднимаемся к небу — через тексты, артефакты, обряды. Затем спускаемся обратно, в быт, в календарь, в астрологию и в её запреты, в повседневность, где космос был не абстракцией, а временем молитвы и временем посева. И наконец, мы делаем рывок в сегодняшний день, чтобы увидеть, как древние идеи отзываются в современной физике, философии и даже в поисках тёмной материи. В каждом разделе я старался избегать сухости — потому что сам предмет этого не терпит. Здесь будут и длинные экскурсы в библейскую филологию, и детальные разборы талмудических дискуссий, и зарисовки из жизни средневековых обсерваторий, и даже попытка расшифровать астрономические намёки в пиютах. Я сознательно отказываюсь от деления на подглавы — пусть каждая часть будет цельным потоком, как река, которая несёт свои воды, не делясь на плёсы.

Одна из главных трудностей, с которой я столкнулся, — это разговор о «богах». Иудаизм строго монотеистичен, но это не значит, что небесные светила не персонифицировались. Солнце, Луна, звёзды — они названы «воинством небесным», они служат Всевышнему, но в народных верованиях порой обретали почти самостоятельную силу. Мы проследим эту тонкую грань между поклонением и почитанием, между астрономией и астрологией, между знанием и верой. Также мы уделим особое внимание письменным источникам: не только ТаНаХ и Талмуд, но и апокрифы, кумранские свитки, труды Саадии Гаона, Авраама ибн Эзры, Герсонида, Маймонида и многих других, чьи работы по сей день лежат в тени богословских трактатов, хотя по сути являются первостепенными астрономическими документами. Мы не обойдём стороной и каббалистическую космологию, где сфирот и парцуфим оказываются не просто метафорами, а моделями вселенских слоёв, совпадающими с некоторыми современными гипотезами о многомерности.

И последнее: эта книга написана не для того, чтобы доказать или опровергнуть что-либо. Она для того, чтобы расширить горизонт. Когда вы прочитаете её, возможно, вы уже не сможете смотреть на Луну как на безжизненный спутник — вы увидите в ней «малую светило», которое было уменьшено за свою гордыню, но которому тоже обещано восстановление. Возможно, вы перестанете воспринимать субботу как просто день отдыха, а увидите в ней космическую паузу, остановку творения, которую сам Всевышний вписал в структуру времени. И возможно, вы согласитесь со мной, что космология иудаизма — это не мёртвый груз древности, а живой диалог между человеком и бездной, который никогда не завершится.

От автора:

Все рисунки в данной книге выполнены с использованием технологий искусственного интеллекта (ChatGPT/OpenAI). Изображения созданы специально для данного издания и используется в соответствии с условиями коммерческого использования OpenAI.

Глава 1. Земля обетованная и звёздное небо над ней: географический и небесный горизонт древнего Ханаана

Тот, кто сегодня идёт по холмистым дорогам Галилеи или спускается к Мёртвому морю, видит небо почти таким же, каким оно было три с половиной тысячи лет назад. Разве что свет больших городов чуть размывает Млечный Путь, да самолёты чертят белые линии там, где когда-то пролетали лишь орлы да, может статься, ангелы. Но если отойти от поселений, если лечь на сухую землю у подножия горы Кармель или на плоской крыше старого дома в Хевроне, то ночное великолепие открывается во всей своей пугающей полноте: россыпь звёзд, густая до дрожи, и среди них — медленные странники, планеты, которые не замирают на месте, а бродят по зодиакальному поясу, как пастухи, отставшие от стада. Именно это небо, именно этот горизонт стал первым учебником для народа, который ещё не называл себя Израилем, но уже носил в своей памяти имена праотцев и обещание земли, текущей молоком и мёдом.

Ханаан — так называлась эта узкая полоса между Средиземным морем и пустыней, между Египтом и Месопотамией, между великими реками и великими песками. Место, где климат жесток и щедр одновременно: дожди идут только в определённые месяцы, лето выжигает всё до жёлтой колючки, а весной земля взрывается зеленью, которую не успеваешь окинуть взглядом. Но именно такая резкая смена сезонов заставляла человека вглядываться в небо с особой тревогой: когда начнутся дожди? когда можно сеять? когда нужно убирать урожай? И если над Египтом разлив Нила был предсказуем, как восход Сириуса, то в Ханаане всё зависело от тучи, которая могла прийти, а могла и не прийти, и от ветра, который был то западным, влажным, то восточным, иссушающим. Земледельцы, пастухи, торговцы — все они смотрели наверх, но видели там не просто погоду. Они видели знаки, письмена, угрозы и обещания.

Рисунок. Распространение древних иудеев времен первых переселенцев в Ханаане

В те времена, во втором тысячелетии до нашей эры, Ханаан не был пустым. Здесь жили ханаанеи, амореи, филистимляне, хетты — множество племён и народов, у каждого свои боги, свои храмы на высоких местах, свои обряды. И все они строили свои святилища с таким расчётом, чтобы проёмы ворот или алтари смотрели на восход Солнца в день Солнцестояния или равноденствия. Археологи находят в Мегиддо, в Гезере, в Араде каменные круги и жертвенники, ориентированные по кардинальным точкам. Это не случайность: человек древности знал, что небо — это не просто купол, а механизм, который можно измерить, если быть внимательным. И хотя до нас не дошло ни одного ханаанского трактата по астрономии, следы их наблюдений остались в архитектуре, в керамике, в ритуальных предметах. Например, знаменитая табличка из Гезера с календарём земледельческих работ — это не только список месяцев, но и попытка привязать сезон к положению светил. «Два месяца собирания олив», «два месяца сева», «месяц жатвы ячменя» — всё это диктовалось движением Солнца по эклиптике, хотя сами ханаанеи вряд ли знали такое слово.

Но для нас важно другое: именно в этом котле цивилизаций, на этих склонах и равнинах, формировались первые космологические интуиции будущего Израиля. Патриархи — Авраам, Исаак, Иаков — не были отшельниками в пустой степи. Они жили среди ханаанских городов, торговали с ними, иногда воевали, но неизменно смотрели на те же звёзды. И вот что любопытно: когда Всевышний говорит Аврааму: «Посмотри на небо и сосчитай звёзды, если сможешь их сосчитать», это не просто метафора множества потомства. Это приглашение к астрономическому акту. Авраам должен был знать, что звёзды можно пересчитать? Нет, он должен был почувствовать их бесконечность. Но также он должен был понять, что каждая звезда имеет своё место, свой порядок, свою волю, которая подчинена единому Творцу. И этот жест — взгляд вверх — становится решающим для всей библейской теологии: небеса не божественны, они сотворены. Они не управляют судьбой, они лишь указывают на Того, Кто управляет всем.

Однако между этим библейским монотеизмом и древними ханаанскими культами лежит пропасть, но пропасть не абсолютная. Ханаанеи почитали Шепеша — богиню Солнца, и Яриха — бога Луны, а также Аштарет — богиню утренней звезды. Эти светила были для них живыми существами, которые рождались, умирали, вступали в браки и вели войны. В угаритских текстах, найденных на севере Сирии, мы читаем о том, как богиня Шапаш освещает подземный мир, как Ярих рождается у отца своего, как звёзды — это воинство, которое сопровождает высших богов. И когда еврейские пророки позднее будут яростно обличать поклонение «воинству небесному», они будут иметь в виду именно эту, ханаанскую, картину мира, где каждое светило — это личный бог, требующий жертв и повиновения. Но даже в этой борьбе Израиль не мог полностью отбросить само наблюдение. Он лишь переиначил его смысл: звёзды — не боги, а создания, которые славят Творца псалмами, которых Творец пересчитывает по именам (Псалом 147:4). И в этом переломе, в этом переопределении, заключена вся космологическая драма.

Попробуем представить себе обычный день жителя Ханаана времён Судей или ранней монархии. Он встаёт до рассвета, потому что утренняя прохлада — лучшее время для работы. Он видит, как восток начинает светлеть, и знает: где-то за горами Моава Солнце поднимается из-за края земли. Он не думает о шарообразности планеты — для него земля плоская, как лепёшка, накрытая твердью, как медный купол. Он слышал от старейшин, что над твердью есть воды, которые иногда проливаются дождём, а иногда задерживаются. Но это знание — не продукт абстрактной философии, а результат каждодневного опыта: он видит, как тучи собираются на западе, как ветер гонит их к востоку, как дождь барабанит по сухой земле — и он связывает это с волей небесного Владыки. Но также он замечает, что дожди приходят всегда в одно и то же время, если год нормальный, и что это время совпадает с тем моментом, когда Солнце проходит через определённые звёзды. Так рождается календарь — не отвлечённая таблица, а жизненная необходимость.

В Ханаане, как и во всём древнем мире, календарь был лунно-солнечным. Месяц начинался с новолуния, когда тонкий серп появлялся на вечернем небе. Это событие праздновали, потому что оно означало обновление, возвращение света из тьмы. Но чтобы земледельческий цикл не сбивался, время от времени приходилось вставлять добавочный месяц — и вот здесь начиналась астрономия в строгом смысле. Кто решал, когда вставлять месяц? Сначала, вероятно, жрецы, которые следили за положением созвездий. Если ячмень ещё не выколосился к моменту, когда по лунному счёту наступала весна, они объявляли дополнительный месяц. Этот метод, чисто эмпирический, требовал систематического наблюдения за восходами и заходами ярких звёзд — Плеяд, Ориона, Сириуса. И хотя нам не известно, как именно это делалось в Ханаане до вавилонского плена, косвенные данные из соседних культур позволяют восстановить картину. Например, в Угарите существовал ритуал, связанный с появлением звезды Атаргу (Венеры) в определённом созвездии, и этот ритуал регулировал жертвоприношения.

Но вернёмся к небу над Ханааном. Оно имело особый характер, потому что эта земля лежит примерно на 32-й параллели северной широты. Это значит, что Полярная звезда здесь видна почти в зените, а Южный Крест уже не поднимается над горизонтом. Но зато хорошо видны все планеты — Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн — и их перемещения среди неподвижных звёзд были заметны даже невооружённым глазом. Особенно Венера, которая ярко сияет то вечером, то утром, как двуликое божество. В ханаанской мифологии она была Астартой, богиней любви и войны, и её появление на небе связывали с судьбой царей и битвами. Когда еврейский народ начинал формировать свою уникальную теологию, он должен был либо демонизировать эту планету, либо переосмыслить её — и мы видим оба подхода в разных слоях традиции. В книге пророка Исаии падение царя вавилонского сравнивается с падением «денницы, сына зари» (Ис 14:12), что является прямым намёком на Венеру как на божество, низвергнутое с небес. Так космический объект становится символом гордыни и наказания.

Но самым важным для людей того времени было Солнце. Оно давало свет, тепло, жизнь — и, как всякий жизненно важный объект, обожествлялось всеми соседями. В Ханаане солнечное божество Шепеш, возможно, почиталось на вершинах гор, где устраивали святилища бама. И даже после того, как Израиль утвердил единобожие, народные массы с трудом отказывались от почитания Солнца. Пророки постоянно обличают «кланяющихся на крышах воинству небесному» (Соф 1:5), а царь Иосия, проводя реформы, разрушает колесницы Солнца и коней, посвящённых этому светилу (4 Цар 23:11). Эти свидетельства показывают, что астрономические объекты были вовсе не отвлечёнными шарами, а могущественными участниками повседневной религиозной жизни. И в этом смысле космология была не наукой о расстояниях и массах, а наукой о могуществе, о страхе, о надежде.

Что же касается Луны, то она занимала особое место. Её цикл — 29 с половиной дней — был главным мерилом времени для всех семитских народов. Имя «Иерихон» (Ярихо) происходит от имени бога Луны Яриха, и это говорит о том, что культ Луны был особенно силён в этих местах. Для еврейских мудрецов Луна станет символом общины Израиля, которая убывает и возрастает, которая иногда затемняется грехами, но обязательно снова засияет. Но это понимание придёт позже, через века. В ранний период, в бронзовом веке, Луна была просто часовой стрелкой, по которой люди сверяли свою жизнь. И когда Библия говорит о том, что Бог создал «два великих светила» — Солнце для управления днём и Луну для управления ночью — это не просто поэтическое украшение. Это конституционный акт: светила назначаются «правителями», но не самовластными, а подотчётными Творцу. И эта мысль, если вдуматься, революционна для того времени: небесные тела не являются автономными богами, они — чиновники, которые выполняют поручение.

Археология раскрывает нам ещё один пласт: ханаанские города были построены с учётом астрономических ориентиров. Ворота Мегиддо обращены к восходу Солнца в день летнего Солнцестояния, а в храме Ахера в Телль-Дан были найдены каменные стелы, расположенные так, чтобы отбрасывать тени в определённые дни. Это говорит о том, что существовала некая жреческая наука, которая передавалась устно из поколения в поколение. Еврейские священники, левиты, несомненно, были знакомы с этими традициями, но они трансформировали их: вместо того, чтобы поклоняться светилам, они использовали их как средство для вычисления праздников. И это различие — между поклонением и вычислением — станет фундаментом всей дальнейшей еврейской астрономии. Мы увидим, как в талмудических дискуссиях рабби будут яростно спорить о моменте новолуния, но при этом они никогда не назовут Луну богиней. Для них она — творение, которое подчиняется законам, установленным в начале времён.

Однако не будем забегать вперёд. Нам важно зафиксировать тот момент, когда народ ещё не имел письменного свода законов, ещё не построил Храм, ещё кочевал между колодцами и пастбищами. Их космос был не системой, а набором впечатлений, страхов и надежд. Они видели падающие звёзды и думали о душах умерших. Они видели кометы и думали о голоде или войне. Они видели радугу и вспоминали завет с Ноем. И все эти явления не были для них «природными» в нашем смысле — они были знаками, которые требовали прочтения. И именно эта способность читать небо, истолковывать его движения, вплетать их в ткань повседневности и станет тем семенем, из которого вырастет уникальная еврейская космологическая традиция. Не как научная дисциплина среди других, а как способ бытия в мире, где небо говорит, а земля слушает.

Земля Ханаана, её холмы и долины, её засухи и ливни, её звёздные ночи и огненные закаты — всё это работало как огромная обсерватория, открытая для каждого, кто умел смотреть. И смотреть учили не в школах, а в семьях, у костров, во время долгих переходов. Когда Авраам выходил из шатра ночью и ему говорили: «Посмотри на звёзды», он не мог не заметить, что одни звёзды ярче, другие тусклее, одни неподвижны, другие движутся. Он не знал, что Млечный Путь — это наша галактика, но он знал, что есть «небесное воинство» — слово, которое подразумевает порядок, иерархию, подчинение. Именно этот порядок, увиденный в небе, становится для него доказательством того, что мир не случаен, что у него есть Хозяин. И хотя для нас, людей XXI века, этот аргумент может казаться наивным, для древнего человека он был непреложным: там, где есть часы, должен быть часовщик. А небо было самыми грандиозными часами, какие только мог видеть человек.

Итак, первая встреча с космосом в иудаизме происходит не в кабинете учёного, а на открытом воздухе, среди оливковых рощ и виноградников, под шум ветра и крик шакалов. Это встреча человека, который ещё не отделяет себя от природы, но уже чувствует себя призванным отличать Создателя от творения. И эта встреча навсегда определит тон всей последующей традиции: в ней будет место и точному расчёту, и поэтическому полёту, и суровой полемике с идолопоклонством, и тихому восторгу перед бесконечностью. Мы не найдём в библейских текстах систематического изложения астрономии, но мы найдём её живой нерв — и этот нерв бьётся в каждой главе, в каждом псалме, в каждом пророческом обличении. Земля обетованная и звёздное небо над ней — вот два полюса, между которыми разворачивается всё действие. Один полюс — это дом, данный в наследие, другой — это завет, обещанный навечно. И между ними — человек, который должен научиться видеть в небе не судьбу, а волю, и в земле — не просто территорию, а испытание.

Теперь, когда мы установили этот географический и культурный горизонт, мы можем двинуться дальше — к тем письменным источникам, которые сохранили для нас первые шаги еврейского взгляда на Вселенную. Но прежде чем перелистнуть страницу, стоит ещё раз задержаться на одном образе: пастух, лежащий ночью на склоне, смотрит вверх. Он видит бесконечное множество точек света. И он начинает считать — не потому, что хочет проверить, можно ли их сосчитать, а потому, что счёт есть начало осмысления. Сосчитав, он начинает различать. Различив, он начинает давать имена. Дав имена, он начинает рассказывать истории. И из этих историй, из этого счёта, из этого различения и рождается та сложная, противоречивая, захватывающая ткань, которую мы называем космологией иудаизма. Она не могла родиться в другом месте, кроме как здесь — на этой земле, под этим небом, в этой точке пересечения всех караванных путей древнего мира. И она не могла родиться в другое время — когда империи поднимались и падали, когда письменность только входила в обиход, когда богов было столько же, сколько городов. В этом хаосе, в этом столпотворении народов и вер, выделился голос, который сказал: «В начале сотворил Бог небо и землю». И с этого слова, простого и всеобъемлющего, начинается наше путешествие.

Глава 2. Между Евфратом и Иорданом: как среда обитания формировала первые представления о мироздании

Представьте себе человека, который никогда не видел моря. Он родился в глубине материка, где горизонт замкнут холмами, а река, если и есть, то неширокая и спокойная. Для него мир имеет границы, и эти границы — видимые, осязаемые, они там, где небо смыкается с землёй за дальней грядой. А теперь представьте человека, который живёт в устье великой реки, где вода смешивается с солёной бездной, где горизонт теряется в дымке и где небо кажется таким же бескрайним, как и море. У этих двух людей будут совершенно разные представления о том, что такое мир, где он кончается и есть ли у него край. Еврейский народ, формировавшийся между Евфратом и Иорданом, между двумя великими речными системами, между пустыней и морем, оказался в уникальной географической точке, где все эти впечатления смешались, создав космологию, которая впитала в себя и месопотамскую упорядоченность, и египетскую цикличность, и пустынную безбрежность. Но чтобы понять эту космологию, нужно сначала почувствовать землю под ногами — её запахи, её температуру, её способность быть то матерью, то мачехой.

Между Евфратом и Иорданом лежит не просто территория — это мост между двумя очагами цивилизации, между Шумером и Египтом, между Аккадом и Ханааном. Здесь проходили древнейшие торговые пути, здесь сталкивались армии, здесь смешивались языки и боги. Но самое важное, что здесь, на этой узкой полосе, человек никогда не мог чувствовать себя полностью защищённым. Пустыня с востока дышала жаром и сухостью, море с запада приносило влагу, но также и штормы, а реки — Иордан, Ярмук, Киссон — были то полноводными, то пересыхали до ручьёв. Эта нестабильность, эта непредсказуемость природы заставляла людей искать устойчивость не в земле, а в небе. Потому что, в отличие от земли, небо было постоянным — Солнце всходило и заходило каждый день, луна проходила свои фазы с неумолимой точностью, звёзды не меняли своего положения веками. Иными словами, если земля была полна хаоса и неожиданностей, то небо являлось образцом порядка. И этот порядок был для древнего человека доказательством того, что существует высший закон, который не отменяется ни засухой, ни наводнением.

Мы должны отдать себе отчёт, что для жителя Междуречья, для шумера или вавилонянина, небо было не просто куполом — это был план, чертёж, по которому можно было прочитать волю богов. Евреи, выйдя из Ура Халдейского, из этого самого Междуречья, несли в своей памяти весь этот багаж. Они знали, что есть созвездия, которые называются «Вол» и «Лев», что есть планеты, которые бродят по особым путям, что есть затмения, которые предвещают гибель царей. Но когда они пришли в Ханаан, они встретили другую традицию — более земную, более связанную с сельскохозяйственным циклом, где главными божествами были Ваал, хозяин дождя и грозы, и Астарта, хозяйка плодородия. Здесь небо воспринималось не как абстрактный чертёж, а как непосредственный поставщик влаги, как мужское начало, оплодотворяющее женскую землю. И этот синтез — вавилонская наблюдательная астрономия и ханаанская природная мифология — стал тем горнилом, в котором ковалась еврейская космологическая мысль.

Возьмём, к примеру, понятие «небесные воды». В месопотамском эпосе «Энума элиш» мир создаётся из двух первоначальных вод — пресной и солёной, Апсу и Тиамат. Из их слияния и борьбы рождаются боги, а потом из тела Тиамат строится небо и земля. В еврейской книге Бытия мы видим отголосок этой идеи: «земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Здесь тоже есть вода как первоматерия, но нет борьбы богов, нет кровавого мифа. Вода становится просто материалом, который Творец упорядочивает Своим словом. Но в то же время сохраняется древняя память о том, что над твердью есть воды — «воды, которые выше неба». И это представление не было просто абстракцией: оно отражало реальный опыт человека, который видел, как дождь проливается сверху, и знал, что где-то там, наверху, есть огромный запас влаги, который периодически открывается. Этот образ «небесного океана» проходит через всю Библию и даже через талмудические дискуссии о том, откуда берётся дождь — из высших вод или из низших. И за этим спором стоит не просто наивная гидрология, а глубокое убеждение, что мир устроен как слоёный пирог, где каждый слой выполняет свою функцию.

Реки тоже сыграли свою роль. Евфрат и Тигр на востоке были символами цивилизации, порядка, градов и письменности. Иордан же был скромнее, он не разливался так грандиозно, как Нил, но он был границей, рубежом, который нужно перейти, чтобы войти в обетованную землю. Переход через Иордан в книге Иисуса Навина — это событие космологического масштаба: воды расступаются, как когда-то расступилось Красное море. Это значит, что река не просто природный объект, а участник истории, союзник или противник в зависимости от воли Всевышнего. И когда еврейские дети спрашивали: «Что это за камни?», ответ всегда включал память о том, как вода превратилась в стену, как сухое дно стало дорогой. Таким образом, река становилась живым напоминанием о том, что законы природы не абсолютны, что Творец может их переменить, и это — краеугольный камень библейской космологии, которая никогда не была деистической: мир не предоставлен сам себе, он находится в постоянном диалоге с Создателем.