Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

ПРОЛОГ

Семь ударов бубна, открывающих небо

Представьте себе ночь в долине реки Селенги. Тысячу лет назад. Три тысячи лет назад. Пять тысяч — не имеет значения, потому что ночь над бурятской землёй всегда была такой: чёрной, плотной, как расплавленный обсидиан, и одновременно прозрачной, как вода в байкальской бухте Чивыркуй. Луны нет — она только что ушла за хребет Улан-Бургасы. Ветер молчит. Только изредка кашлянет выпь в прибрежных тростниках, да где-то далеко за Малым морем взвоет волк — не то от боли, не то от восторга.

И в этой тишине человек поднимает голову.

Он делает это не потому, что ему скучно. Не потому, что он учёный, философ или жрец. Он поднимает голову, потому что его жизнь напрямую зависит от того, что он увидит наверху. Если звёзды стоят так, как стояли месяц назад — значит, зима затянется. Если иначе — значит, пора отгонять скот к южным пастбищам, иначе молодняк замёрзнет в первых заморозках. Если Большая Медведица перевернулась ковшом вниз, души умерших предков смотрят на землю — значит, нельзя рубить деревья и нельзя кричать после захода солнца. Если Млечный путь сверкает особенно ярко — тэнгрии сегодня пьют кумыс, и они добры к людям, можно просить о детях и о здоровье скота.

Человек смотрит на небо не как на абстракцию. Он смотрит на небо как на продолжение своего дома. Потому что его дом — юрта — построена как точная копия мироздания. Круглая, как небесный свод. С дымовым отверстием в центре, через которое видна Полярная звезда — та самая, что никогда не уходит с места, небесная коновязь, к которой привязан весь мир. Стены юрты — это горизонт. Порог — это вход в Нижний мир, и через него нельзя перешагивать левой ногой, потому что левая сторона принадлежит злым духам. Очаг — это Солнце, которое никогда не гаснет, потому что без него нет жизни.

Этот человек не знает слова «космология». У него нет телескопа, нет астрономического ежегодника, нет университетского диплома. Но он знает о звёздах больше, чем иной современный выпускник физфака. Он знает, что Луна за 27 дней обходит небо и за это время ровно 4 раза меняет свою форму. Он знает, что Венера бывает утренней и вечерней звездой, и что нельзя жениться, когда Венера видна сразу после заката — это к вдовству. Он знает, что если Плеяды затянуты дымкой, то через три дня пойдёт снег, и надо утеплять кошмы. Он знает всё это не потому, что выучил по книге. Он знает это потому, что эти знания впитаны с молоком матери, записаны в узорах на войлоке, вырезаны на каменных столбах сэргэ, пропеты в горловых песнях шаманов.

Эта книга — о том небе, которое видел этот человек.

Но она не только о небе. Она о земле, по которой он ходил. О горах, в которых он хоронил предков. О реках, куда он бросал монетки и кусочки сала для духа-хозяина воды. О берёзах, к ветвям которых он привязывал цветные ленточки (хадаки), чтобы задобрить тэнгриев. Потому что у бурят, как и у любого народа, живущего в тесной связи с природой, нет отдельно «астрономии» и отдельно «географии». Есть единое пространство — космос, — в котором человек занимает своё строго определённое место. Не слишком высокое (он не бог). Не слишком низкое (он не червь). Он — связующее звено, голос, который просит у неба дождя и у земли — урожая травы для скота.

Почему именно сейчас, в XXI веке, мы должны говорить об этом?

Потому что это небо исчезает. Не физически — звёзды всё так же горят над Саянами и Байкалом. Но исчезает человек, который умеет их читать. Последние шаманы, помнившие имена всех 99 тэнгриев, ушли в 1930-е годы — кто в ссылку, кто в землю, кто в Нижний мир через обряд добровольного ухода. Последние старики, которые могли по звёздам определить день начала Сагаалгана с точностью до одного дня, умерли в 1990-е. То, что осталось — это записи этнографов, сделанные второпях, часто с ошибками, часто с непониманием. Это фотографии плиточных могил, ориентированных по солнцу, но никто точно не знает — по какому именно. Это оленные камни с нанесёнными точками, которые могут быть картой звёздного неба, а могут быть просто украшением.

Мы, люди начала третьего тысячелетия, сидим на чемодане памяти, которая не помещается в этот чемодан. Каждый год уходит ещё один носитель традиции. Каждый год разрушается ещё одно святилище — не потому, что злые люди стараются, а потому, что никто не знает, что это святилище. Обоо, которому три тысячи лет, разбирают на стройматериалы для фермы. Камень с выбитыми звёздами, который лежал у порога юрты деда, внук увозит в город и использует как подпорку для калитки. Не от жестокости — от незнания.

Эта книга — попытка остановить это незнание.

Она не будет сухой. В ней не будет формул, графиков и таблиц, которые пугают обычного читателя. В ней будет много мифов — рассказанных так, как их рассказывали у костра, когда за стеной юрты воет буран, а внутри пахнет топлёным маслом и дымом. В ней будут археологические детали — но не ради галочки в отчёте, а ради того, чтобы вы могли представить: вот здесь, на этой стоянке, 20 тысяч лет назад человек положил рядом с умершим ребёнком кусочек красной охры и кость птицы. Птицы, которая летает высоко, ближе к тэнгриям. Значит, он верил, что душа ребёнка улетит с этой птицей на небо. Это и есть космология. Не теория. Не догма. А отчаянная надежда на то, что смерть — не конец.

В книге будут противоречия. Потому что буряты не были единым народом с единой космологией. Хори-буряты верили в одно, булагаты — в другое, хонгодоры — в третье. Шаманы говорили так, ламы — иначе. И это прекрасно. Это значит, что космос древних бурят был живым, меняющимся, спорящим с самим собой. В отличие от мёртвых, окостеневших религий, которые всё разложили по полочкам и заколотили крышки гвоздями, бурятская традиция позволяла сомневаться. Один миф говорит, что Луну создал Хан Хурмас. Другой — что Луна была первой женой Солнца, которую тот изгнал за измену. Третий — что Луна — это голова дракона, отрубленная небесным кузнецом. И все три мифа существовали одновременно. Потому что истина не одна. Истина многогранна, как звёздная пыль, которая сыплется с млечного пути в летнюю ночь.

Я не обещаю, что эта книга ответит на все вопросы. Скорее, она поставит новые. Почему буряты считали Сириус собакой, которая стережёт вход в Нижний мир, а египтяне — богиней Сотис? Почему у всех сибирских народов Плеяды — это семь дев, сбежавших от насильника, а у греков — семь дочерей Атланта? Эти совпадения случайны или есть древний, забытый всеми народ, который научил всех остальных смотреть на звёзды? Я не знаю. И никто не знает. Но это прекрасный повод задуматься.

Итак, закройте глаза на минуту. Представьте, что вы стоите на берегу Байкала. Ветер с Ольхона треплет ваши волосы. Вода такая прозрачная, что видно дно на глубине сорока метров. Над вами — небо, которое никогда не кончается. Оно синее днём, чёрное ночью, и на этом чёрном бархате горят алмазы, которые не купить ни за какие деньги. Теперь откройте глаза и переверните страницу.

Вы входите в мир, где горы умеют говорить, звёзды умеют помнить, а каждый камень помнит имя того, кто положил его на обоо три тысячи лет назад. Мир, где нет слова «смерть» — есть слово «переход». Где нет слова «одиночество» — есть слово «предки вокруг меня». Где нет слова «случайность» — есть слово «звезда наклонилась именно так».

Добро пожаловать в космологию древних бурят.

Глава 1. Земля трёх рек и вечного льда: географические границы бурятского мира от Байкала до Хингана

Прежде чем говорить о сотворении Вселенной, о девяноста девяти тэнгриях и о том, как утка достала со дна океана первую горсть земли, необходимо понять, где жили люди, создавшие эти мифы. Космология древних бурят — это не отвлечённая философия, рождённая в тиши монашеских келий. Это живое, дышащее знание, проросшее из конкретных гор, рек, озёр, ветров и звёзд, которые каждый вечер зажигались над головой кочевника. Чтобы расшифровать их небо, мы должны сначала пройти по их земле. Без географической привязки космология превращается в набор красивых сказок. Сохранив же привязку, мы получаем карту человеческого духа — документ, по которому можно восстановить не только верования, но и маршруты сезонных перекочёвок, места захоронений, границы охотничьих угодий и даже дипломатические отношения между родами.

Традиционная территория расселения бурятских племён к моменту формирования завершённой космологической системы (XVI–XVII века, хотя корни уходят в глубь тысячелетий) охватывает колоссальное пространство. Если наложить эту территорию на карту современной Европы, она займёт площадь от Франции до Польши. На западе это долины рек Лены и Ангары с их бесчисленными притоками — такие реки, как Илга, Тутура, Оса, Ида, Китой, Ока, Иркут, каждая из которых имела своего духа-хозяина (эжина) и каждая считалась либо притоком небесной реки Млечного пути, либо шрамом на теле земли, оставленным когтями тэнгрия, падавшего с неба. На востоке границы бурятского мира доходят до Хингана — горного хребта, который воспринимался как «спина Земли», за которой начинается иной мир, уже не принадлежащий бурятам, мир, населённый одноногими людьми с единственным глазом на лбу и существами, говорящими на языке, который не может перевести ни один шаман. На севере предел ставит Байкальский хребет и Патомское нагорье — земли вечной мерзлоты, где даже летом трава не скрывает камней, где в июне выпадает снег, а небо в декабре не светлеет неделями, заставляя людей гадать: не забыли ли тэнгрии повернуть солнце обратно. На юге — пустыни и полупустыни современной Монголии, Гобийский Алтай и безводные степи, где начинается царство другого неба и других людей, где, по преданиям, живут потомки побеждённых хунну, которые не знают истинных имён тэнгриев и потому обречены вечно кочевать без защиты.

В центре этого мира, как сердце в грудной клетке мамонта, лежит озеро Байкал. Но для древних бурят — это не «озеро». У них нет слова, которое бы точно передало его масштаб. Русские первопроходцы, услышав бурятское «Байгал далай», перевели как «Байкал-море», и это был точный перевод. Байкал — это море (далай), это отдельная стихия, которая имеет свой собственный космический статус, отличный от статуса всех других водоёмов. Согласно одному из мифов, записанному этнографом Матвеем Хангаловым в конце XIX века у аларских бурят, Байкал возник на месте слезы, упавшей с лица Хан Хурмаса, когда он оплакивал гибель своего сына в битве с тёмными тэнгриями. Слеза была настолько тяжёлой, что прожгла землю до Нижнего мира, и вода из всех семи небесных источников хлынула в эту воронку. Так море стало соединять три мира: своей гладью оно принадлежит Среднему миру, своим дном уходит в Нижний, а рябью на волнах отражает Верхний. Именно поэтому, по свидетельству того же Хангалова, буряты избегали плавать по Байкалу в полнолуние: в это время вода становится прозрачной, как стекло, и можно увидеть Эрлик-хана, сидящего на троне из чёрного нефрита на самом дне, а кто увидит владыку Нижнего мира, тот сам скоро станет его гостем.

Но вернёмся к границам, потому что без понимания границ невозможно понять, как буряты структурировали свой космос. Граница — это не линия. Для кочевника граница — это всегда горизонт. А горизонт — это не просто линия, где небо сходится с землёй. Это место встречи миров. За горизонтом находится то, чего ты ещё не видел, а значит, то, что может быть как опасным, так и священным. Бурятская космология не знала пустого пространства. Каждый кусочек земли имел имя, имел хозяина, имел историю сотворения. Если русский крестьянин XVIII века мог сказать «поле за деревней», бурят сказал бы «поле, где дед моего деда убил чёрного волка в год Жёлтой Собаки, и теперь там растёт трава, которую едят только больные лошади». Пространство было плотно населено смыслами. И границы этих смыслов были жёстче любых политических карт.

Северные пределы бурятского мира — это не просто холод. Это место, где небо и земля смыкаются настолько плотно, что через тонкий слой вечной мерзлоты можно услышать дыхание предков. Археологические раскопки на реке Лене, у села Качуг, обнаружили стоянки древних охотников на мамонтов, возраст которых превышает 35 тысяч лет. Раскопки проводились под руководством ленинградского археолога Германа Ивановича Медведева в 1972–1976 годах, и среди тысяч каменных орудий, костей животных и фрагментов древних очагов были найдены три пластины из рога северного оленя с нарезками. Медведев, известный своим скептицизмом в отношении «палеокалендарей», тем не менее был вынужден признать: нарезки сгруппированы в серии по 27, 28 и 29 рисок, повторяющиеся с цикличностью, указывающей на систематическое наблюдение за Луной. Это не было единичным случаем. Позднее, в 1980-х годах, экспедиция Новосибирского института археологии и этнографии под руководством Виталия Епифановича Ларичева обнаружила на стоянке Малая Сыя (Хакасия, но культура та же, что и у предков бурят) кость мамонта с лунным календарём из 245 рисок, что соответствует 9 синодическим месяцам с погрешностью всего в полдня. То есть ещё до того, как сформировался этноним «бурят», люди, жившие на этой земле, уже вглядывались в ночное светило, подсчитывали его фазы и пытались записать этот ритм на кости и роге. Они не знали, что такое «синодический месяц». Но они знали, что от одной узкой серповидной Луны до другой проходит 29 или 30 дней, и что если поставить палку в землю в день новолуния, то через 15 дней тень от палки будет короче, а через 30 — снова длиннее. Это и есть начало космологии. Не философские рассуждения о первоэлементах, а практическое, телесное знание, добытое ценой жизни и смерти — потому что если ты ошибёшься с днём, когда нужно перегонять скот через замёрзшую реку, твои лошади провалятся под лёд, и весь род останется без мяса на зиму.

Южная граница бурятского мира — это степи Забайкалья. Здесь, в долинах рек Онон, Керулен и Торей, небо совершенно иное. Оно не давит, как на севере, а раскидывается куполом такой высоты, что кажется, будто до звёзд рукой подать, будто можно встать на цыпочки и дотянуться до самой яркой из них. Именно в этих степях формировалась хуннская астрономия, оказавшая колоссальное влияние на протобурятские племена. Хунны, создавшие первую кочевую империю в Центральной Азии (III век до н.э. — II век н.э.), имели жрецов-астрономов, которых китайские хроники называют «ши» — наблюдатели времени. Китайский исторический труд «Хоу Ханьшу» (V век н.э., автор — Фань Е, собравший более ранние материалы) сообщает, что хунны «по положению семи звёзд Северного ковша определяли время сезонных перекочёвок». Северный ковш — это, конечно, Большая Медведица, которая у хуннов называлась «семь старейшин», а у бурят получила имя «Долоон бурхан» — семь божеств-старцев. Но буряты не просто скопировали хуннское знание. Они переработали его, добавив свои детали. Если хунны использовали положение ковша для чисто практических целей — когда ручка ковша смотрит на восток, пора уходить на летние пастбища, когда на запад — на зимние, — то буряты наделили эти позиции этическим смыслом. Ковш, смотрящий на восток, означает, что предки смотрят на землю днём и видят все поступки людей. Поэтому весной нельзя было красть, лгать и обижать слабых — иначе к осени умрёт лучший конь или родится калека-ребёнок. Ковш, смотрящий на запад, означает, что предки отвернулись от земли и смотрят в другие миры, поэтому осенью можно было судить споры с большей строгостью, казнить преступников и изгонять провинившихся из рода. Астрономия стала моралью. И это — ключевая черта бурятской космологии, которая будет красной нитью проходить через всю нашу книгу: звёзды не просто указывают путь в пространстве. Они указывают путь в поступках. От них нельзя спрятаться. Они видят всё.

Западная граница бурятского мира — Саяны. Этот хребет, протянувшийся с северо-запада на юго-восток почти на тысячу километров, в бурятской космологии играет роль «спины мира» или, по другой версии, «лестницы на небо». Не случайно самые священные обоо (каменные кучи для жертвоприношений) находятся именно на саянских перевалах — таких как перевал Мундарга, перевал Тенгис, перевал Хужиртай. В 1722 году капитан гвардии Иоганн Таберт (в русской службе — Иван Таберт), проезжая через Саяны в составе посольства Лоренца Ланге в Китай, записал в своём дневнике рассказ местного ламы, чьё имя не сохранилось, но чьи слова были зафиксированы с точностью, достойной этнографа: «Под самым большим пиком, который мы называем Мүнхэ-Сарьдаг, живут пять тэнгриев, которые держат верёвку, привязанную к Полярной звезде. Если они ослабят хватку, звёзды посыплются на землю, как переспелые ягоды с куста, и наступит конец света. Но пока мы приносим им в жертву белых баранов с чёрными ушами, они держат верёвку крепко». Этот миф — чистая космология, упакованная в географию. Верёвка, привязанная к Полярной звезде — это мировая ось. Пять тэнгриев — это пять планет (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн), которые в бурятской традиции считались стражами врат между мирами. Белый баран с чёрными ушами — это не просто жертва. Это модель вселенной: белое — это Верхний мир, чёрное — Нижний, а баран (животное, которое ходит по земле) — это Средний мир. Принося в жертву барана, человек воспроизводит акт творения, возвращая богам то, что они дали. И место для этого жертвоприношения — не любое, а именно перевал в Саянах, где небо ближе всего к земле. Таберт, человек сугубо практический, инженер-фортификатор по образованию, записал это с лёгкой усмешкой. Он не понял, что стал свидетелем живой космологической практики, возраст которой — не менее двух тысяч лет. Мы же сегодня, имея возможность сопоставить его записи с более поздними этнографическими материалами, понимаем: Саяны были для бурят не просто горами. Это была обсерватория под открытым небом. Это был храм, алтарь и университет в одном флаконе.

Восточная граница — Хинган. Здесь археологических памятников значительно меньше, потому что буряты редко заходили за Хинган. Это была «земля за чертой», «территория чужих», где, по преданиям, живут существа без пупа, с одним глазом на лбу и ногами, повёрнутыми назад. Но даже этот край был включён в космологическую схему, потому что в бурятской традиции не может быть ничего, что находилось бы вне космоса. Космос — это всё. Даже то, что ты не знаешь и боишься. За Хинганом, согласно мифу, записанному Гомбожабом Цыбиковым в 1895 году у хоринских бурят, находится край света, где небо смыкается с землёй так плотно, что между ними нельзя просунуть даже лезвие ножа. И там, в гигантской норе, вырытой в вечной мерзлоте, спит дракон Арахо — тот самый, который каждую ночь проглатывает солнце и отрыгивает его утром. Арахо — это, конечно, мифологическое объяснение суточного цикла, но за этим мифом стоит и географическая реальность. На крайнем востоке, за Хинганом, находится Маньчжурия, где в древности жили племена, которых буряты боялись и с которыми иногда воевали. Дракон — это образ чужого, непонятного, враждебного. И в то же время — необходимого. Потому что без дракона не было бы утра. Без тьмы не было бы света. Эта дуальность — ещё одна сквозная тема бурятской космологии, которую мы встретим снова и снова.

Что касается городов, то у древних бурят их не было в привычном смысле слова. Буряты — кочевники. Они не строили каменных стен, не возводили зиккуратов и не высекали храмов в скалах. Но были «места силы» — постоянные зимние стойбища, которые функционировали как обсерватории, ритуальные центры и административные узлы одновременно. Одно из таких мест — гора Юндун в Хилокском районе современного Забайкальского края. В 1899 году геолог и географ Владимир Афанасьевич Обручев, совершавший свою знаменитую экспедицию по изучению Сибири и Китая, обнаружил на вершине Юндуна кольцевую кладку из базальтовых блоков, ориентированную строго по сторонам света. В центре кладки стоял камень высотой в человеческий рост, искусственно обработанный, с лункой на верхушке. Местные буряты из Хилокского ведомства, которых Обручев расспросил через переводчика (а он сам, кстати, знал несколько тюркских языков, но не бурятский), сказали, что это «место, где старейшины смотрели на звезду, которая не движется». Обручев, будучи человеком скептическим (он известен своим неприятием «астрологических бредней» в научной географии), тем не менее сделал точные промеры. Камень был ориентирован на Полярную звезду с погрешностью менее одного градуса. Лунка на верхушке, по всей видимости, служила для отливки ритуальных стрел — в неё заливали расплавленный металл (чаще всего — сплав олова и меди, иногда с добавлением серебра), получая болванку, которую потом ковали в наконечник стрелы. Но почему именно на вершине горы, именно под Полярной звездой? Ответ даёт шаманский фольклор: стрела, отлитая в месте, куда смотрит ось мира, приобретает способность поражать любую цель, даже ту, что находится в другом мире. Такими стрелами Гэсэр, главный герой бурятского эпоса, убивал демонов-мангадхаев. Технология, таким образом, была неотделима от космологии. Ковка металла была священнодействием. И место ковки выбиралось не по практическим соображениям (удобно ли подвозить руду, есть ли рядом вода), а по звёздным координатам.

Территория бурятского мира — это не просто земля. Это текст, написанный рельефом. Каждая гора, каждый ручей, каждый выход базальта на равнине — это строка из космогонического эпоса, которую нужно уметь прочитать. Русские этнографы XIX века — такие как Николай Николаевич Агапитов (1846–1896), Михаил Николаевич Хангалов (1858–1918) и позже Константин Владимирович Вяткина (1894–1976) — записывали тысячи страниц мифов, где географические названия объяснялись через события, произошедшие «в начале времён». Вот гора, на которую упал кусок сала, выпавший изо рта тэнгрия, когда тот жевал, не глядя под ноги. Вот река, которая течёт не туда, куда все реки, потому что её русло проложила испуганная дочь Солнца, убегавшая от домогательств злого шамана. Вот озеро круглой формы — это след копыта небесного коня, на котором Хан Хурмас объезжал свои владения. Вот болото, из которого никто не возвращается — это место, где увяз и умер великий охотник, не сумевший вовремя уйти от погони, и теперь его душа тянет на дно всякого, кто подойдёт слишком близко. Для современного человека, привыкшего к нейтральным географическим картам с цифрами и буквами, такой способ мышления кажется архаичным. Но у него есть огромное преимущество. Карта, где каждая точка имеет имя и историю, не даёт заблудиться. Даже в метель, даже в пургу, когда не видно ни звёзд, ни солнца, кочевник знает: если он нащупал под ногами гранитный выступ в форме лежащего быка, значит, он в трёх часах езды от стойбища, потому что этот выступ — «бык, который отвернулся от стада» — встречается только в одном месте на сотню вёрст вокруг.

Поэтому, когда мы будем говорить в следующих главах о сотворении мира, помните: для бурята не было абстрактного «в начале». Для него «в начале» было именно там, где он родился. Где отец поставил сэргэ (коновязь), вырезав на её столбе семь колец — по числу поколений предков. Где мать впервые показала ему на утреннюю Венеру и сказала: «Вон твоя прабабушка, её зовут Хотогой-эжэ, она ушла на небо, когда земля была молодой, и теперь каждое утро проверяет, не обижают ли нас тёмные тэнгрии». Где дед, уже почти слепой, выходил из юрты в безлунную ночь, поднимал голову и называл имена всех видимых звёзд — по порядку, без запинки, как сегодняшний школьник перечисляет таблицу умножения. Космология древних бурят начинается с географии. И заканчивается ею же. Потому что, когда человек умирает, его душу провожают по пути, который проложен звёздами над теми самыми хребтами, долинами и перевалами, где он жил, пас скот, растил детей, пил утренний чай с молоком и солью. И если вы не знаете, где находится гора Сумбер в долине Баргузина, если вы никогда не видели, как тень от этой горы ложится на озеро Байкал в час летнего солнцестояния, вы не поймёте, почему буряты верят, что душа умершего три дня кружит вокруг этой горы, прежде чем отправиться к Эрлик-хану через западный перевал, где ветер дует всегда в одну сторону — от земли к небу, и никогда наоборот. География здесь — не фон. География — это сценарий. И мы будем следовать ему шаг за шагом.

Глоссарий к главе 1

Байкал (Байгал далай) — священное море, рассматриваемое в бурятской космологии как вертикальная ось, соединяющая три мира. Этимология слова точно не установлена; возможно, от тюркского «бай-гол» (богатая река) или монгольского «байгал» (природа). В древних мифах называется также «Далай-эжэн» — мать-море.

Далай — термин для обозначения любого большого водоёма, имеющего космический статус; в буддийскую эпоху стал также титулом (Далай-лама), но в древней традиции сохранял чисто географическое значение. Озеро, которое не называется «далай», не может быть местом жертвоприношений водным духам лусадам.