- -
- 100%
- +
Солнце здесь казалось меньше и тусклее земного — бледный, холодноватый диск, повисший низко над зубчатой линией далёких кратеров, — но именно эта его скромность придавала всему пейзажу особую, хрупкую нежность, будто сам свет здесь ступал по планете на цыпочках, боясь потревожить многовековую тишину.
Вдалеке, у самого горизонта, вздымались рыжие барханы дюн, застывшие волнами, будто ветер, слепивший их тысячелетиями, замер на миг, чтобы дать кому-то время полюбоваться результатом своей неспешной работы. Ещё дальше синели зубцы горного хребта, припорошенные тонкой изморозью углекислого инея, а над самой линией горизонта, в глубине темнеющего неба, уже проступали два маленьких, стремительных пятнышка — Фобос и Деймос, спешащие по своим низким, торопливым орбитам, будто даже спутники этой планеты не могли позволить себе роскошь неторопливости.
Ветер за куполом поднимал тонкую алую пыль, закручивая её в короткие, изящные смерчи, которые тут же рассыпались, теряя форму, — мимолётные, невесомые скульптуры из ржавого песка. Где-то у подножия вышки виднелись ряды тепличных куполов колонии, тускло поблёскивающие в вечернем свете, и Мике на мгновение стало мучительно, невыносимо горько от мысли, что вся эта хрупкая, невероятная красота через считаные минуты снова будет разорвана в клочья огнём и грохотом Взрыва — а после начнётся заново, безучастная к тому, сколько раз она уже погибала для всех, кроме него.
— Красиво, да? — раздался вдруг тихий, надтреснутый голос.
Мика вздрогнул и обернулся.
В глубине смотровой площадки, у панели управления, сидел мужчина средних лет в форме станционного диспетчера — сидел прямо на полу, привалившись спиной к погасшему пульту, сложив руки на коленях в жесте, до странности похожем на молитву. Погоны на его форме были расстёгнуты, фуражка валялась рядом, забытая.
— Красиво, — тихо согласился Мика, подходя ближе, но держась на безопасном расстоянии. — Вы диспетчер?
— Был, — мужчина невесело усмехнулся, не поднимая глаз от сложенных рук. — Час назад ещё был. Деймон, если тебе от этого легче. Сейчас я просто человек, который смотрит на самый красивый закат в своей жизни и знает совершенно точно, что он последний.
— Почему последний? — Мика подошёл ещё ближе, чувствуя, как в груди снова, глухо, требовательно застучало тиканье. — Ещё есть время. Ещё можно попытаться улететь.
Диспетчер наконец поднял взгляд — усталый, опустошённый, без единой искры надежды.
— Мальчик, — сказал он мягко, почти с сожалением, — никто не улетит. Ни ты, ни я, ни те бедолаги, что дерутся сейчас за место в ангаре. Орбитальная механика не прощает истерик. Даже если бы у нас было десять исправных челноков вместо двух полуразбитых, для выхода на безопасную траекторию нужно правильное окно запуска, которое я — единственный человек на этой станции, способный его рассчитать, — уже упустил ещё восемь минут назад, когда сидел здесь, парализованный, и смотрел, как гаснут датчики систем управления одна за другой.
— Значит, всё бесполезно? — голос Мики дрогнул.
— Всё было бесполезно ещё до того, как ты родился, — диспетчер горько усмехнулся собственным словам. — Знаешь, что стоит вон там, под нами, в самом сердце станции? Не обычный реактор. Экспериментальный контур. Учёные — умные, амбициозные, до смешного самоуверенные учёные — уже больше года пытались провести здесь эксперимент по локальному управлению временем. Замедлить его, ускорить, замкнуть в петлю ради каких-то теоретических исследований, значения которых я, простой диспетчер, никогда толком не понимал. Мне присылали сводки по энергопотреблению для отчётности, вот и всё, что я знал.
Мика похолодел, чувствуя, как каждое слово диспетчера ложится в его память тяжёлым, ледяным камнем.
— Управление временем, — эхом повторил он.
— Именно, — диспетчер кивнул, глядя куда-то мимо Мики, в багровеющую даль марсианского заката. — И вот результат их гениальности — контур не выдержал собственной нагрузки. Все их изящные уравнения, все их патенты и амбиции сгорят вместе с этой станцией через несколько минут, и уже навсегда, без права на пересдачу. Знаешь, что самое смешное, мальчик? Я до сих пор не уверен, злюсь я на них или благодарен им за то, что успел увидеть этот закат в последний раз настолько ясно, насколько вообще способен видеть человек, которому больше нечего терять.
Он снова опустил взгляд на свои сложенные руки, и Мика вдруг понял, что тихое, едва слышное бормотание, которое он принял за дыхание, на самом деле было словами — простыми, старыми, полузабытыми словами молитвы, которую диспетчер, видимо, не произносил вслух уже очень много лет.
— И это правда конец? — тихо спросил Мика. — Для всех?
— Для станции — да, — диспетчер поднял на него взгляд, и в этом взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на настоящее, невынужденное сочувствие. — А для тебя, парень… не знаю. У тебя странные глаза. Слишком взрослые для такого юного лица. Такие глаза бывают у людей, повидавших куда больше, чем должен видеть человек за одну-единственную жизнь.
Тиканье в груди Мики вдруг застучало оглушительно громко, будто в ответ на эти слова, а марсианское небо за куполом начало медленно, неотвратимо наливаться первым, ещё бледным отсветом приближающейся белой вспышки.
— Иди, мальчик, — тихо сказал диспетчер, вновь складывая руки в молитвенном жесте. — Иди и делай, что должен, до самого конца. А я, пожалуй, останусь здесь и посмотрю на этот закат ещё раз. Хотя бы отсюда он того стоит.
Глава 15. Секунда, которую сотрут
Диспетчер снова замолчал, вернувшись к своей беззвучной, привычной уже молитве, а Мика ещё долго стоял неподвижно, не в силах сдвинуться с места.
«Экспериментальный контур. Управление временем. Учёные, которые сами не понимали, во что играют».
Слова диспетчера крутились в голове, наслаиваясь одно на другое, не желая укладываться во что-то цельное. Если это правда — если станция все эти месяцы была не просто энергетическим узлом, а полигоном для чьих-то амбициозных экспериментов над самим временем, — то тиканье в его собственной груди вдруг переставало казаться случайным уродством, странной мутацией. Оно начинало казаться частью какого-то куда большего, тщательно продуманного плана, в котором Мике, по всей видимости, досталась роль, которую он даже отдалённо не мог себе представить.
Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли — не сейчас, не хватало времени копаться в себе, когда навигационный чип всё ещё лежал где-то в этой самой вышке, в паре шагов от него.
— Мне нужен чип ближней связи, — тихо сказал он диспетчеру. — Навигационный. Он должен быть где-то в диспетчерской панели.
Диспетчер, не открывая глаз, слабо махнул рукой в сторону погасшего пульта у дальней стены.
— Второй разъём слева, — пробормотал он, не прерывая молитвы. — Синяя маркировка. Забирай, если тебе от этого легче, мальчик. Мне уже всё равно.
Мика подошёл к пульту, дрожащими от усталости пальцами нащупал нужный разъём и аккуратно вытащил тонкую, продолговатую пластину чипа, пряча её в карман куртки рядом с остальными деталями.
Внутри у него давно уже пересохло — не от страха, а от самой обычной, унизительно человеческой жажды. Губы потрескались, горло драло при каждом вдохе горячего, пропахшего гарью воздуха. Он огляделся, ища хоть какой-то источник воды, и заметил в углу смотровой площадки маленький технический кулер для персонала — помятый, покрытый пылью, но, кажется, всё ещё исправный.
Он подошёл, нажал на рычаг, и в подставленные ладони с тихим бульканьем полилась тёплая, отдающая металлом вода. Мика жадно, торопливо напился, чувствуя, как каждая капля отдаётся почти болезненным облегчением где-то в пересохшем горле.
— Даже сейчас, — тихо сказал диспетчер, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, — человеку нужна простая вода. Забавно, правда? Мир рушится, время сходит с ума, а тело всё равно требует своего — пить, дышать, жить ещё хоть немного.
Мика ничего не ответил, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он подошёл к куполу, снова взглянул на марсианский закат — теперь уже не столько с восхищением, сколько с горькой, щемящей тоской человека, прощающегося с чем-то, что никогда по-настоящему ему не принадлежало.
Тиканье в груди становилось всё тяжелее, всё настойчивее.
Он знал этот ритм слишком хорошо. Взрыв был близко.
— Осталось немного, — тихо сказал он, не зная толком, кому он это говорит — диспетчеру, себе самому или самому Времени, застрявшему где-то у него внутри.
И тут диспетчер вдруг открыл глаза.
Не медленно, не сонно — резко, будто его окатили ледяной водой. Он вскинул голову, глядя на что-то за спиной Мики — на нарастающее, едва уловимое дрожание воздуха у самого горизонта событий, которое сам Мика чувствовал не глазами, а всем своим существом.
— Беги! — вдруг закричал диспетчер, вскакивая на ноги так резко, будто в нём в последний момент проснулась вся та сила и решимость, которую он растерял где-то за долгие минуты бессильной молитвы. — Мальчик, беги отсюда, слышишь?! Беги!!
Мика дёрнулся к двери — инстинкт, вбитый в него десятками прошлых циклов, — но что-то в голосе диспетчера, в его внезапной, отчаянной человечности заставило его на долю секунды обернуться.
Диспетчер уже не двигался.
Он застыл посреди смотровой площадки, вытянув руку в сторону Мики, будто всё ещё пытался вытолкнуть его прочь одной лишь силой воли, — а лицо его, за секунду до этого искажённое отчаянной решимостью, теперь медленно, неотвратимо разглаживалось, теряя всякое выражение, будто сама решимость эта была последним, на что у него хватило сил.
Купол над их головами вспыхнул сначала не белым, а глубоким, почти нежным золотисто-оранжевым светом — отражение чего-то огромного, поднимающегося из самого сердца станции, где-то далеко внизу. Мика видел, как этот свет неспешно, почти торжественно разливался по красным пескам за куполом, окрашивая барханы в невозможный, потусторонний багрянец, — а мгновение спустя земля под ногами вздрогнула, и оранжевое зарево взорвалось ослепительной, всепоглощающей белизной.
Стекло купола не выдержало первым — тонкие трещины побежали по нему стремительной паутиной, а затем весь свод разлетелся мириадами сверкающих осколков, подхваченных чудовищной, раскалённой волной, идущей откуда-то из недр вышки.
Мика впервые за все эти бесконечные циклы не отвернулся, не зажмурился. Он смотрел — смотрел, как огненная волна поглощает диспетчера, всё ещё стоящего с вытянутой рукой посреди рушащейся площадки; смотрел, как раскалывается сама вышка, как красные пески за куполом на мгновение озаряются светом ярче самого марсианского солнца; смотрел на смерть — не абстрактную, не где-то за спиной, а прямо перед собой, в упор, во всей её беспощадной, ослепляющей полноте.
А потом наступила тьма.
…
Тишина. Сухой ветер.
Мика открыл глаза — здесь же, на смотровой площадке диспетчерской вышки, там, где его застал предыдущий Взрыв. Купол над головой снова был цел, безупречно прозрачен, и марсианский закат за ним снова разгорался всё той же нетронутой, равнодушной красотой.
У погасшего пульта, привалившись спиной к панели, снова сидел диспетчер — сложив руки в молитвенном жесте, тихо, беззвучно шевеля губами, будто и не вставал никогда, будто и не кричал секунду назад Мике вслед единственное на всю его сломленную жизнь искреннее, отчаянное «беги».
Он не помнил этого. Не помнил, что в последний момент нашёл в себе силы позаботиться о ком-то, кроме себя самого.
Только Мика теперь нёс эту секунду в себе — единственный свидетель чужого, стёртого без следа акта человечности, — и от этого груз внутри его груди становился с каждым разом лишь немного, но неотвратимо тяжелее.
Глава 16. То, что накопилось
Лестница вниз с диспетчерской вышки показалась Мике длиннее, чем была на самом деле.
Он спускался медленно — впервые за много циклов не считая секунд, не вслушиваясь судорожно в тиканье собственной груди. Просто шёл, ступенька за ступенькой, и позволял себе, наконец, подумать.
«Орбитальная механика не прощает истерик», — сказал Деймон. «Окно запуска я упустил ещё восемь минут назад».
Если это правда — а голос старого диспетчера звучал слишком устало и слишком честно для лжи, — то весь этот путь, вся эта бесконечная гонка за пятью деталями теряла смысл ещё до того, как он поднял с пола первый инжектор. Челнок мог быть исправен целиком, до последнего болта, и всё равно никуда не улетел бы вовремя.
Мика остановился на середине лестницы, прижавшись спиной к холодным перилам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.