Светлый град на холме, или Кузнец

Глава 7. Зимняя радуга

Несколько недель два йорда готовились не просто к свадьбе будущих йофуров (правителей), но к объединению. К тому, о чём мечтали ещё деды сегодняшних жениха и невесты.

Ясно, что жить и править они будут из Сонборга, что теперешние йофуры, сложив с себя короны, станут членами Большого Совета, в то время как Малый Совет, или просто Совет, составят алаи, трое алаев Сигню, трое алаев Сигурда и назначенные воеводы. На этот Совет йофуры вправе приглашать и других своих советников, с которыми было уже определено – это Эрик Фроде, Дионисий, Маркус, Легостай и Гагар. Если первые – это советники по мирным вопросам, двое последних – воины, воеводы Эйнара. Но ясно, что подобное деление весьма условно.

Готовился терем в Сонборге, готовили дом для медового месяца на озере Луны. Варили меды, пиво, брагу, заготавливали продукты для свадебного пира. Шили наряды и стяги. Всё пришло в движение. И мы, алаи Сигурда, носились за ним в Сонборг, где он навещал свою невесту.

В эти приезды я начал невольно беситься, видя влюблённого Сигурда и замечая, что он невесте по нраву тоже. И что меня она не привечает больше других алаев моего молочного брата. В то время как я изнывал от желания к ней.

Я обошёл всех доступных и продажных женщин в Сонборге и Брандстане, у нас их было почему-то больше, но стоили они дешевле.

Ни разу будущая дроттнинг не посмотрела на меня. А я не мог оставить эти мысли и желания, они жгли и терзали меня. До конца я не мог ещё понять, я хочу её, потому что она хороша или из зависти к счастью Сигурда?..

Но, тем не менее, я хочу только её… Соблазнить её и стать конунгом! Я не могу быть конунгом по рождению, но как её муж… Обольстить, захватить настолько, что она предаст Сигурда ради меня. А почему нет? Ни одна женщина никогда не могла противостоять мне и эта не сможет. Только надо подобраться к ней поближе…

Остальные мои товарищи были заняты каждый своим делом. Торвард повадился к сонборгскому греку Дионисию, а вот Гуннар, похоже, увлёкся подругой Сигню Агнетой… Каждому своё.

…Я был счастлив каждый раз, когда видел невесту Сигурда. Мне придавала сил и доставляла радость её красота. Я как музыку слушал её голос, а её заразительный смех был и вовсе как подарок. Воплощённая Богиня сошла к нам, смертным, чтобы радовать наши души и усовершенствовать наши сердца. Она стала для меня светилом равным Солнцу и Луне, явлением, подобным Небесному Сиянию. Свежему ветру. Чистой воде. Обильному снегу. Тёплому дождю… Всё, что я мог подумать и почувствовать лучшего, я думал и чувствовал, видя её.

Когда же я узнал, что она лекарь, когда мне открылось, сколько книг она прочитала, я понял, к чему я должен стремиться. Я сам пришёл к Дионисию. Он благосклонно и даже радостно согласился удовлетворить мои «похвальные устремления» как он выразился.

– Но на что тебе учение, хакан Торвард? Ты образован. Но ты воин. Зачем тебе становиться философом? Зачем познавать грусть? – улыбаясь светлой улыбкой на странном своём бледном лице аскета, спросил Дионисий.

Он был уже почти старик, сухой, высокий длиннобородый, длинноволосый, носил длиннополые одежды из небелёного льна без единой вышивки и длинные шубы, в полах которых он кутал колени. Он весь вытянут, будто устремлён ввысь.

Я смутился слегка.

– А-а… Свана Сигню – философ? – спросил я.

Учёный грек засмеялся:

– Так вот ты кого догнать решил… За ней не угнаться. Ты изрядно отстал. Она бегает сюда с пяти лет, слушать мои лекции и беседы. А с тринадцати начала говорить сама и спорить, – он перестал улыбаться. – Вообще… женщины не бывают философами. Это… это то, чего быть не может и не должно, ибо противно природе, женский пол не для размышлений создан. Однако…

Он прошёлся по белёной низкой келье, потирая свои белые тощие безволосые руки.

– Однако Сигню – необыкновенный человек. Сонборгу очень повезло. И если Сигурду достанет гибкости и ума прислушиваться к ней, править вместе, рука об руку, то Свея станет восходить высоко и быстро. А если дети и внуки их не растеряют родительских даров, то чудесная страна ваша поднимется вровень с моей Элладой, её лучших времён.

Я во все глаза смотрел на его, такое просветление появилось на его лице. Он посмотрел на меня мягко по-отечески:

– Приходи, Торвард. Учись. Ты из влюблённости пришёл сюда, это лучше, чем из зависти. Любовь создаёт людей, зависть разрушает. Расти, Торвард, ты способен. Ты главное разглядел в будущей царице Сонборга.

Эти слова учёного грека воодушевили меня. С того дня я не упускал ни одной возможности прийти к нему. Хотя Берси насмехался надо мной и скоро прозвал «книжником», а Гуннар лишь снисходительно улыбался.

Гуннар был старше нас на год, силач, и поэтому с детства относился к нам немного свысока. Но не к Сигурду, который во всём был сильнее его, даже в мускулах, что впервые доказал, когда ему было пятнадцать, а Гуннару шестнадцать лет. Они сошлись в тренировочном бою, но вышел бой серьёзный, у Сигурда остался шрам на щеке от кулаков Гуннара, но Кай сумел-таки подмять богатыря. Вообще Сигурд во всём и всегда доходит до конца. Если дело начато, оно будет закончено. Вот и о предстоящей свадьбе можно сказать то же…

…Я не мог подолгу оставаться вдали от Сигню. Мы ездили в Сонборг каждую неделю. Нас не оставляли наедине, вернее сказать, Сигню не оставалась со мной наедине, опасалась она меня или себя? По ярко вспыхивающим её щекам и губам, я понимал, что желанен ей. А ведь нам с ней предстоял ещё осмотр у лекарей…

Да, этот осмотр… Традиция древняя, как сама Свея. Люди жениха должны осмотреть невесту на предмет физических изъянов, люди невесты – жениха. На трон должны восходить здоровые молодые люди, способные оставить сильных наследников.

Дочери конунга можно всё, хоть с тремя ублюдками замуж выходить, но Сигню была чистой девушкой, и я понимал и страх её, и этим объяснимую сдержанность. Вопреки обычаю Сигню не поедет в дом будущей свекрови для этого. Всё же Сонборг здесь настоял, и Рангхильда согласилась, её гро и лекари приехали со мной на этот раз. И меня осмотрят сегодня же.

А пока мы могли поговорить с ней. Мы сидели на длинной скамье, стоящей вдоль стены парадного трапезного зала. Вокруг сновали челядные, суетясь, накрывали столы. Мы могли бы, конечно, пойти на улицу, но лютый мороз держал нас в тереме.

Я рассказал Сигню, что Гуннар полюбилась Агнета.

– Гуннар хочет жениться на Агнете? – удивилась Сигню.

– Ты так удивляешься, что тут странного?

…Да ничего странного, конечно не было, если не считать, что я накануне говорила о ней с Раудом.

Мой двоюродный брат пришёл в мои покои, чего не позволял себе с детства, когда его мать запретила нам слишком тесно общаться, как нам было привычно до этого.

С тоскливой миной явился Рауд на закате, походил из угла в угол мой горницы и заговорил о любви и о том, что теперь ему остаётся только тосковать без надежды.

– Не говори так, Рауд, – сказала я, глядя как догорают последние лучи раннего зимнего заката в его рыжеватых волосах. – Ты давно знал, что будет.

Он только пожал мощными плечами в толстой вязанке с кожаными пластинами на плечах, не иначе как с ратной тренировки пришёл сюда, то-то и лошадиным потом пропах. И когда у моих товарищей детства такие громадные плечи выросли…

– Вообще-то я надеялся, что ты останешься свободной линьялен и возьмёшь меня в любовники.

Я расхохоталась от души:

– Умру я со смеху с тобой, Рауд!

– Тебе бы всё смеяться, – едва не обиделся он, взъерошив свои рыжеватые вихры. – Взяла же ты когда-то Стирборна.

– Никогда ничего у нас со Стирборном не было, – сказала я. – А тебе жениться надо, вот и всё.

– Жениться? Может, скажешь на ком?! – воскликнул он.

– Скажу, конечно, и как сестра и как правительница. На Агнете женись. Она тебя любит с самого детства.

Рауд мрачно посмотрел на меня:

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, поэтому и советую жениться на Агнете. Ты будешь счастлив. Добрее и чище девушки нет на свете.

Ничем не закончился тот наш разговор, Рауд решил, что я просто подшучиваю над ним. А сегодня Сигурд сообщил мне, что его алай, Гуннар имеет виды на Агнету. Вначале я растерялась. А потом обрадовалась: непременно скажу об этом Рауду, сразу привлекательность Агнеты в его глазах вырастет в сотню раз!

На следующее утро меня осмотрели брандстанские лекари и гро самой линьялен Рангхильды. Касаться меня не смели. Лишь оглядели со всех сторон, заглянули в рот, заставили распустить волосы. От этого мне сразу стало легче, всё же прикрылась моя нагота…

В это же время осматривали и Сигурда Хубава, Ганна, Легостай и дядя Бьорнхард. Кроме шрамов, которые считать изъянами у воина невозможно, недостатков не нашли, сообщила мне после Ганна.

– А вообще хорош он, да, Хубава? – усмехнулась лукаво Ганна.

– Ох… и бесстыжая ты, – отмахнулась Хубава, смущённо смеясь и пряча лицо. – Вот веришь, Сигню, всегда Ганна такая была. Бесстыжая.

– А чего ж, – засмеялась Ганна. – Я повитуха. Какая стыдливость при моём опыте… – она прыснула ещё веселее.

– Ой, ладно, всегда найдёшь повод поскабрёзничать, – поморщилась Хубава.

О том, как я «показалась» брандстанцам я не знала…

…Лодинн приехала из Сонборга вместе с остальными посланцами. Немедля я призвала её к себе, чтобы расспросить о невесте.

Лодинн улыбнулась одной из своих жутких улыбок:

– Одно скажу тебе, хиггборн Рангхильда, я никогда не видела никого подобного ей. Свет красоты исходит от неё. В её наготе божественная прелесть! – сказала Лодинн неожиданно восхищённо и многословно, при этом её собственное лицо было словно придумано древними сказителями для жутких легенд, до того уродлива она была: кривая спина, которые покрывал плащ всегда всклокоченных зеленоватых волос, длинные руки ниже колен, чёрные глаза, как острые буравчики, зубы торчащие из-под щетинистых чёрных усов, если бы росла и борода, её нельзя было бы отличить от страшенного мужчины, тес более что и роста она была не меньше любого из них.

Я разозлилась, ещё её восторгов мне не хватало!

– Чёрт с Западных гор пусть съест твою печёнку! На что мне её красота? Девственница? – нетерпеливо воскликнула я.

– О, несомненно! – сказала Лодинн.

– И рожать сможет?

– Сколько угодно, – подтвердила моя верная гро.

– Вот об этом мы должны позаботиться, – сказала я, напряжённо глядя в глаза Лодинн. – Ты понимаешь? Лодинн, детей не должно родиться от этого союза. Эта девчонка мне не нужна как мать моих внуков.

– Сразу её убить будет неправильно, хиггборн, – сказала Лодинн, – её боготворят в Сонборге.

Я взорвалась:

– Кто спрашивает твоё мнение, гро?!

Лодинн почтительно склонилась, произнесла негромко:

– Во время Медового месяца только непреодолимая сила может помочь ей забеременеть. Я приняла меры в доме на озере Луны.

– Вот и хорошо, – смягчилась я. – А после восшествия Сигурда на объединённый трон, дадим устояться всему, тогда и уберём эту девку, отродье Рутены. Она нужна мне как ключ от Сонборга для моего сына…

– Точно так, хиггборн.

– А пока пошлём подарок невесте. Пусть думает, что свекровь души в ней не чает, – злорадно засмеялась я, предвкушая начало своей беспроигрышной игры против дочери Рутены.

За пять дней до свадьбы ко мне явился мой сын и спросил, смущаясь:

– Как мне поступать с девственницей?

Я усмехнулась пренебрежительно:

– Ты уверен, что Сигню девственница? Она ведь дочь конунга. Дочери конунга всё позволено, были слухи о ней и её алае, Нестом его прозвали даже, года полтора назад, – сказала я, зорко наблюдая за ним, если он не влюблён в девчонку, ему будет всё равно. Нет, он вздрогнул и посмотрел на меня с беспокойством:

– Ведь твои лекари осматривали её.

– Они смотрели, здорова ли она, нет ли физических изъянов видных глазу. Но кто посмел бы касаться дочери конунга, чтобы убедиться в её чистоте?! Если бы ты простую девчонку брал, её ощупали бы, мы были бы уверены. Но хиггборн стоит выше всех, выше будущего мужа, лишь снисходит к нему. А сонборгская семья вообще могла не позволить осматривать их невесту. Но Торбранды всегда чтили традиции и законы…

– Ох, мама, не до законов мне сейчас… Ты же была девушкой… – он смотрит на меня глазами своего отца, но ещё более яркими, огромными, бездонными, чем были у Эйнара…

Я вздохнула, ну и расспросы ты мне устраиваешь, сын…

– Что баба, что девушка, у всех всё одинаково, – сказала я. – Всё сам поймёшь, ты же влюблён в неё… – я начала злиться, потому что ревную его к дочери той, что отняла у меня его отца?! А если эта отнимет сына, вдруг со страхом подумала я.

«Но нет, я теперь умнее, я хитрее, я сумею всё сделать так, что ты сам вырвешь дочь мерзавки Лады из своего сердца, если успел впустить её… «Божественная прелесть»… Черти вас пусть возьмут с прелестями вашими, проклятые иноземки!» – думала я, забывая, что я сама такая же полукровка, как и моя будущая невестка…

За неделю до свадьбы меня начали готовить: водили в баню каждый день, втирая там в мою кожу пахту, драгоценные масла и мёд, соскребая их деревянными лопатками и снова втирая. От этого кожа моя становилась ещё душистее, глаже и мягче, ещё нежнее и белее.

В волосы втирали масла, смывали желтками, лили жидкий мёд, оборачивали, смывали отварами трав, цветов. Заставляли много спать, чуть ли не опаивая для этого медами. Этому я сопротивлялась, всегда не любила дурманов, но Ганна и Хубава только посмеивались:

– Отоспись пока, касатка. Муж молодой, а там дети пойдут. Да и не до сна йофурам.

Я не слушала их. Я, пребывая в задумчивости, ходила к учителю своему Дионисию, он подолгу беседовал со мной на разные темы: о браке, о детях, о любви.

Однажды он сказал мне:

– Твой избранник, наш будущий конунг, получил от Бога всё, о чём только может мечтать человек: пытливый ум, подкреплённый любознательностью. У него горячий темперамент, заставляющий его не медлить с воплощением принятых решений. Мышление его обширное и изобретательное. Уже одним этим ты должна быть счастлива, лучшего мужа, лучшего конунга ты не могла найти.

Мне польстило его мнение о Сигурде.

– Ты сказал «Бог»…

– Ты забываешь всё время, что я христианин. Арианец. Спасибо линьялен Сольвейг и тебе, что не преследуете меня за то, что я не привержен вашей вере.

– Но ты почти не рассказываешь мне о своей, – сказала я.

– Я не имею права тебя обращать. Это было бы коварным предательством по отношению к твоему отцу и деду, позволившим мне быть не только не рабом у вас, но учителем молодых.

– Маркус тоже не наших верований, он рассказывал мне о своих Богах. Они не такие как наши. Чем твой Бог отличается? Расскажи, Дионисий!

Он рассмеялся, тонкая бледная кожа на его щеках собралась в мелкие морщины:

– Расскажу, когда ты не будешь думать только о Сигурде беспрерывно…

Я улыбнулась и подумала про себя: никогда такого не будет.

– Ступай, скоро много трудов предстоит тебе. А пока можешь помечтать о своём женихе. Последние денёчки беззаботной жизни, – сказал Дионисий, выпроваживая меня.

Утро затемно было ненастное, в толстые бревенчатые стены терема бились бесноватые стаи острых снежинок, ссорясь и играя, их подгонял злой ледяной ветер, превращая в острые колючки, впивающиеся во всё, стоило высунуть нос за порог. Завывание ветра в трубе странным образом успокаивало, а мне сейчас это было необходимо, потому что тревога начала заполнять меня.

Я рассматривала подарок, присланный мне будущей свекровью к свадьбе. Этот жемчужный убор принадлежал ещё её матери славянке Вее, в нём она выходила замуж за Торира Рыжего. Так сказано было теми, кто привёз его. Но я знаю, это ложь. Потому что я понимаю, что такое жемчуг. У меня немало украшений, у меня одежда, расшитая жемчугом и я знаю, как жемчуг «ведёт себя».

Ведь жемчуг это не камень. Он не рождается в земных недрах и не выносится на берег морскими волнами как янтарь, он родится в живых существах. Странные моллюски создают их. И это чудо, созданное морем и живой плотью, не живёт долго. Умирает хозяйка, умирает жемчуг. Если его не носить, он болеет, тускнеет, он живёт только вблизи человеческого тела.

И это жемчуг нездешний. Не речной. Это жемчуг из далеких тёплых морей, крупный, круглый, белоснежный. И он молодой. Он совсем молодой. Убору не более трёх лет, а если его никто не носил и того меньше…

Зачем линьялен Рангхильде обманывать меня? Сказала бы как есть, что убор создали по подобию убора её матери, вот и всё. Я вижу это по всему: ряды жемчужин короной-обручем вокруг головы, длинные до плеч многоярусные височные подвески, оканчивающиеся большими грушевидными жемчужинами. В дополнение – ожерелье-оплечье из семи рядов всё тех же идеально круглых жемчужин. И наручи тоже из семи рядов. Всё это великолепие светится необычайной красотой.

Но вся эта волшебная мерцающая красота наводит на меня… Предчувствие беды? У меня ноет под сердцем, когда я смотрю, тем более касаюсь его, в меня будто втекает холод от него. С чего это?

Не может Рангхильда желать мне зла. Она больше всех радела за наш с Сигурдом союз. Откуда же во мне такая тревога? Ведь Рангхильда обожает своего сына, а значит, желает ему счастья. Так почему же на меня могильным холодом веет от этого прекрасного жемчуга?

Слёзы моря… Может, не надевать его? Я вольна в этом. Но… это всё равно, что пощёчина свекрови…

Первой утром свадебного дня, ко мне пришла Агнета, помогать одеваться. Увидела жемчуг и… восхитилась так, что отказалась даже коснуться. И это не понравилось мне: люди невольно чувствуют беду, иногда не отдавая отчёта себе в этом…

Но я решила отогнать эти мысли важным разговором и сказала ей о притязаниях Гуннара. Агнета удивилась, смутилась, покраснела до слёз. Потом села, растерянная, на ложе.

Я подсела рядом, обняла её, Агнета мягкая, теплая, как белый зайчик.

– Если он не по нраву тебе, никто тебя не заставит. Но присмотрись к нему, подумай. Он старше Рауда, не мальчишка, как мой двоюродный брат, может он окажется лучше его. Тебя никто не неволит.

Агнета посмотрела на меня своими зеленоватыми глазами. Кивнула весело:

– Наконец-то хоть кто-то влюбился в меня, а, Сигню? А то всё твои!

Мы засмеялись, дурачась, щекоча друг друга. За этим нас застала Хубава, улыбнулась, назвала озорницами. Мы посмеялись и с ней тоже, и начали одеваться.

Свадебный поезд из Брандстана прикатил ещё накануне, чтобы сегодня во время самого короткого дня в году, на самом рассвете мы, я и Сигурд, при всём Сонборге и тех, кто приехал из Брандстана стали мужем и женой.