Светлый град на холме, или Кузнец

Глава 4. Победитель медведя

Осенью, за две недели до Осеннего Равноденствия мы катались на лошадях, заодно объезжая северные границы земель, границы с Брандстаном. Заночевать решено было в Охотничьем хусе. Этот домик на границе двух наших йордов принадлежал обоим нашим станам, здесь останавливались и во время больших охот, и, бывало, что для тайных переговоров.

Со мной были сегодня Исольф и Боян. Скальд наш тоже повзрослел, и голос его стал ещё прекраснее, чем я помню с детства, наверное, на всей земле, не только в Свее, не было другого горла, способного издавать звуки такой чарующей красоты и чистоты, как у нашего Бояна. В последние пару лет появились самые прекрасные баллады, и пел он их своим божественным волшебным голосом. Он стал складывать свои песни и вирши, посвящая мне, своей госпоже, называя «лебедью.

Мне очень нравилось это и нравилось проводить с ним время. Он знал множество историй и сказок, былин и легенд и рассказывал их необыкновенно увлекательно, как умел только он один. Многое из того, что он рассказывал, он придумывал сам, иногда брал какое-то настоящее событие, которое было на самом деле, и из него сочинял целую сказку. Я попросила его записывать, что он и стал делать сразу на двух языках свейском и русском. Свитки с его сказками начали копиться, писари переписывали их, чтобы и другие люди могли читать и петь.

А Исольф поехал, чтобы помочь мне не забыть о том, что нужно проверить в дальних посёлках, он всегда был толковым и собранным. Но, главное, тётя Сольвейг после истории со Стирборном не позволяла мне оставаться наедине с кем-либо из алаев.

Несколько ратников сопровождали нас. Я первой, на спор доскакала до каменного строения Охотничьего хуса. Стены его были выложены из больших валунов ещё во времена моего прапрадеда Вегейра, между прочим, общего предка для Торбрандов и Брандстанцев.

Смеясь, я обернулась на своих отставших товарищей и, спешившись, вбежала в дом. Быстро, по скрипучей лестнице я побежала было на второй этаж, но вдруг увидела человека, лежащего под лестницей в углу.

Лица не разглядеть, он был весь в грязи и в крови, но живой, я это поняла, ещё не приблизившись к нему. За мной входил Исольф, я остановила его взглядом, указав на раненого.

Исольф понял без слов, подошёл к человеку, нагнулся и сказал в своей манере рублеными фразами:

– Живой. Ранен. Это охотник… – Исольф показал мне трофей бедняги – медвежью лапу.

– Что ж он, один на медведя пошёл? – удивилась я.

Исольф пожал плечами, при его немногословности он сказал достаточно.

Пока я осматривала раненого, подъехал весь наш отряд. Я опасалась, что он ранен слишком серьёзно, и передвигать его нельзя. Но нет, он был скорее измождён, чем сильно изломан. Ратники перенесли его наверх и положили на кровать поближе к очагу, который разожгли тут же. Тёплый воздух поплыл по горнице, раздвигая сырость осени, заползшую в дом, где редко бывали люди.

Раненого раздели, кроме раны поперёк груди от когтей зверя других на нём не было. Но он был без памяти, вероятно от чрезмерной усталости. Я обработала его раны, приготовила питья из вина, молока и мёда, что были у нас с собой, и поила его. Теперь ему надо было только спать, через сутки оправится.

– Интересно, кто он? – сказала я, отходя от ложа.

– Судя по оружию, не из простых, – сказал Боян, а Исольф кивнул. – А раз так и мы его не знаем, то, скорее всего он из Брандстана.

– Тогда отвезём его в Брандстан завтра.

– Ещё и наградят, – засмеялся Боян, – если он знатный хакан.

Все мы засмеялись, я тоже улыбнулась:

– Сложен он… Красивый.

– Я уже ревную, – шутя, сказал Боян.

– И я! – подхватил Исольф.

– Да ну вас, напились уже! – смеясь, отмахнулась я. – Я пойду спать.

Вскоре все уже спали и даже храпели вповалку. Мне же ночлег был утроен выше этажом на застланном сеном и шкурами деревянном настиле. Я уснула под успокаивающее сопение моих ратников.

На рассвете я проснулась первой, спустилась вниз, на воздух, умылась ледяной водой, в бочке для дождевой воды, стоящей во дворе, уже появилась корочка льда и ледяная глазурь на стенках. Надо будет, уезжая перевернуть, зима скоро, разорвёт в морозы…

В горнице, где спала вся моя свита, густо пахло шкурами и мужскими телами, не мытыми два дня, дружный храп сотрясал бревенчатые стены. Огонь в очаге прогорел – проспали черти. Я подложила хворосту, там ещё тлели угольки и когда ветки занялись и затрещали, сунула несколько поленьев. Скоро тепло опять поплыло по дому, а спящие перестали ёжиться.

Я расчесала и переплела косы, а мои молодцы даже не пошевелились, вот леший заберись, укради меня, они и не заметили бы, куда я делась.

Потом я тихонько подошла к больному, тронула его лоб. Нет, не горячий. Вот и хорошо, значит, раны не заражены. И вдруг, просыпаясь, он схватил меня за запястье, своей большой крепкой ладонью, не вырвешься.

– Кто ты? – спросил он очень тихо, голос немного хриплый, но глубокий густой, я будто слышала его когда-то, странно.

Под щетиной и грязью лица почти не разобрать, и темно ещё в этом углу, где он лежит. Это на меня свет падает от окна, а он в тени. Да и откуда мне его знать, просто, кажется.

– Никто, – так же тихо сказала я. – Я лечила тебя.

– Я что, сильно ранен? – он отпустил мою руку.

– Нет, но шрамы останутся, – я встала.

– Ты уходишь? Останься, чудная дева! – вдруг горячо сказал раненый охотник, приподнимаясь, думаю, если бы держал ещё руку, ухватился бы, хорошо, что выпросталась.

– Спи, ещё рано. Солнце восходит, – сказала я, отстраняясь.

– Ты сама как солнце, – тихо проговорил он.

Я улыбнулась его словам:

– Спи, охотник…

…Золотые лучи раннего утра заливали помещение. Я закрыл глаза, засыпая. Я во сне продолжаю видеть её, как она разбирает, расчёсывает свои упругие русые косы, блестящие лучах восходящего солнца… Мне было хорошо, так хорошо…

Я попал сюда после битвы с медведем. Я ходил и раньше на медведя и не раз, но впервые пошёл в-одиночку. Это, конечно, глупость, но…

А случилось всё так. Мы возвращались из Асбина от Ньорда, где на этот раз мы не воевали, а лишь охотились. Лесов хватает по всей Свее, но таких дремучих, как в Асбине ещё поискать. И дичи там, конечно, как нигде.

Приближённые алаи Ньорда, сам Ньорд, Торвард и Гуннар дружно восхитились, как я с одной стрелы свалил кабана.

И только Берси, усмехнувшись, пнул ногой мой трофей:

– Ха! Велика победа, прикончить затравленного зверя.

– Вот как!? – вспыхнул я, а остальные, изумлённые наглостью и несправедливостью его слов, открыли рты.

Выстрел был отменный – прямо в глаз, я на бегу убил вепря. И оспаривать это, значит не признавать очевидного. Чего он хочет?! Позорит меня перед другими? Зачем?

– Вот выйти на медведя один на один, и не с рогатиной, а с одним кинжалом … – продолжил усмехаться Берси.

– Ты сам-то ходил? – возмутился Гуннар.

– Так я и не Кай! Не хакан даже, как вы все, – ответил Берси, усмехаясь.

Это было похоже на пощёчину. Да что, похоже, настоящая пощёчина.

– С одним кинжалом? – повторил я.

– Кай, не слушай его! – сказал Торвард.

Ньорд усмехался, поглядывая на нас прищурив хитрые глаза, но не сказал ничего.

– Значит, с одним кинжалом, – повторил я.

Я понимал, что Берси нарочно, подначивает меня при всех, ожидая, что я дам слабину. Но не ответить я не мог. Очень глупо и рискованно, но отступить нельзя.

– Хорошо, Берси, я могу хоть сейчас… – проговорил я, стискивая зубы.

– О, нет! – воскликнул Ньорд, поднимая руки. – Ребята, так не пойдёт, только не в Асбине, ваши мальчишеские игры не на моей земле. Рангхильда меня со свету меня сживёт, если что с тобой сделается. Не-не! Езжайте в свой Брандстан, там и меряйтесь там… своей храбростью и дуростью.

Вот так я и пошёл на медведя один, но уже, конечно, на землях Брандстана. Надо сказать, что найти зверя уже была задача, хотя их водится в наших краях в огромном множестве. Но как нарочно я пробродил два с лишком дня без толку, ни одного зверя, даже следов, будто нарочно попрятались от меня. На ночлег я устраивался у костра, поснедав лепёшками и солониной и водой из ручья. Завернувшись в плащ, я смотрел на языки пламени, мне было тепло. Я засыпал быстро и крепко, просыпаясь от утреннего холода. Умывался, вычищал зубы, пил воду с мёдом, но не ел, натощак легче и идти, и биться, если придётся, наконец.

Едва на третье утро я снарядился, уже подумывая, не вернуться ли, до того глупо показалось это мое предприятие, из-за деревьев вышел олень с огромными ветвистыми рогами. Странно, что не сбросил ещё – скоро зима, последние дни дохаживает с этим украшением должно быть. Он повернул голову, глядя на меня большим красивым, отливающим радугой, глазом.

– Здравствуй, Лесной конунг, – сказал я вполголоса, боясь вспугнуть его. – Что скажешь?

Он повернул немного голову, кивнул царственной головой, снова посмотрел на меня и ушёл не спеша за деревья. Он ушёл так тихо, будто не ступал по земле. Будто он был не настоящий олень, а призрак. Или Бог, принявший вид оленя… Может, так и было? Ведь и того, как он подошёл, я тоже не слышал…

Я улыбнулся самому себе, восприняв это как добрый знак.

И верно: не прошло и часа, как я увидел бурую спину громадного медведя. Он точил когти, обдирая кору со ствола сосны, изрядной толщины.

Увидев до чего велик зверь, я почувствовал, как мороз, возбуждая, прошёл волной по моей коже. Оставить этого и поискать другого, поменьше? Но это было бы, по меньшей мере, глупо, сколько я ещё буду бродить по лесу? А главное, если я вышел на такого гиганта, значит, судьба сразиться именно с ним.

Я сбросил плащ и заплечный мешок, натянул шапку пониже на брови и громко свистнул, чтобы привлечь внимание противника. Он встал на четыре лапы, обернулся. Мне показалось, я увидел удивление, написанное на его морде.

Я, проявляя уважение, поклонился зверю со словами:

– Приветствую тебя, бьорн (медведь)! – крикнул я. – Твоя Смерть пришла со мной. Посмотри ей в глаза!

Клянусь, он понял мои слова! Выслушав, он, заревел, вытянув губы.

– Не пугай! Я не испугаюсь, – спокойно сказал я. – Ты сам боишься меня. Ты меня боишься больше, чем я тебя!

И… вы можете не верить мне, но грозный лесной великан, дёрнув носом, повернулся и побежал прочь! Но теперь я не мог допустить такого!

Я бросился за ним, настиг в несколько мощных шагов и запрыгнул на его широкую спину, крепко уцепившись за грубую густо пахнущую шерсть. Я наклонился, прильнув к его твёрдой спине, и, обхватив за шею, полоснул его по горлу, но недостаточно глубоко – я не рассчитал толщину шкуры, жира, накопленного к зиме, и толстых мышц…

Получалось не очень хорошо – рана разозлила великана. Он поднялся на задние лапы, сбрасывая меня. И заревел. С силой он опустился на четыре лапы, сотрясая землю мощной тушей, рыча и мотая головой. Всё же кровь обильно лила из раны на грудь зверя. Она убьёт его, конечно, но не раньше, чем через день-другой… Но теперь он собирался сражаться.

Медведь поднял лапу и ударил меня. Я успел немного отклониться, но боль обожгла моё тело и раззадорила меня. Я перекувырнулся и встал на ноги, смеясь:

– И это всё?! Всё, что ты можешь, старый толстяк?

Медведь зарычал, глядя на меня.

Я взмахнул кинжалом и ударил с протягом поперёк левой лапы, рассчитывая перерезать сухожилия. Он заревел яростно и, встав на задние лапы, пошёл на меня.

Теперь я должен рассчитать удар верно и не промахнуться, иначе…

Я бросился вперёд и воткнул нож ему в грудь, туда, где сердце.

Зверь взвыл совсем по-иному, тоска и ужас были в этом предсмертном вопле. Я хотел отскочить, но он облапил меня, не желая сдаваться и отпустить своего убийцу без отмщения.

Медведь повалился, увлекая меня под себя… Вот именно в этот момент я подумал, что мне конец. Какой же я идиот, погибнуть так глупо, никто даже не найдёт моего тела, не похоронит с честью, зверьё растащит… Поддался на подначки Берси и погиб в объятиях медведя…

Я напружинил все мышцы, падая, чтобы медвежья туша не переломала мне кости, если бы не это, он раздавил бы меня в блин. Теперь я лежал под ним, чувствуя, как его кровь заливает меня.

Но как теперь выбраться из-под неподъёмной тяжести? Я пошевелился, попробовал сдвинуть обмякшее тело медведя, но это было невозможно. Тогда я попытался выползти из-под него. Я не знаю, сколько времени у меня на это ушло, но, наконец, совсем обессиленный, весь в грязи, в крови, в размазанной траве и опавшей листве, я выбрался и обессиленно распластался на земле. Я заснул, а может быть, это был обморок…

Очнувшись, я перевернулся на спину и долго лежал, глядя в потемневшее вечернее небо, видное между крон.

Приближалась ночь, я слушал звуки леса, примолкшие было за время нашей с бьорном борьбы и возобновившиеся теперь. Переговаривались пичужки, где-то долбил дятел, ветер шуршал оставшимися ещё на ветвях листьями, некоторые срывались и плавно опускались на землю ко мне. Вот так и меня не станет, а все эти звуки, этот ветер, листья, небо останутся и будут такими же и через пятьсот и через тысячу лет…

Надо было подумать о ночлеге. Но где в темноте искать брошенный плащ и заплечный мешок… Я подполз к мёртвому медведю, ещё тёплому и заснул, прижавшись к его боку. Я забрал его жизнь, а он, спасая меня от осенней стужи, отдавал мне последнее своё тепло…

Засыпая рядом с медведем, я не мог не думать: я убил лесного исполина просто так из глупой забавы, не спасения ради, не для пищи, а только, чтобы доказать… но что?! Кому, Берси? Ему не надо было ничего доказывать, как и другим моим алаям, они давно знали мне цену. Доказать себе, что я не трус? Я и так это знал.

Зачем я пошёл в лес? Зачем рисковал жизнью, я, единственный сын своих родителей, наследник Брандстана, будущий конунг? Зачем я убил великолепного зверя, повинного только в том, что попался мне на пути? Какая глупость, Сигурд!.. И сколько глупых и жестоких вещей мы делаем, ломая, убивая и даже не задумываясь над тем, что остаётся там, позади нас… Сколько ещё такого сделаю я? Или смогу не сделать?..

К утру я замёрз, от этого и проснулся. Я встал, с помощью обычного охотничьего ножа, ведь кинжал мой остался в теле медведя, вырезал кусок мяса из холодной уже медвежьей туши, развёл огонь, зажарил этот кусок, соорудив вертел из толстой ветви и наелся досыта. Потом, отдохнув в блаженстве, опираясь всё на ту же медвежью тушу, я отрубил ножом ему левую лапу, ту, что ранил вначале боя и отправился найти мои вещи, плащ, мешок, флягу. Однако этого мне не удалось. Где в густых зарослях они теперь валялись, ведали только феи леса да лесные черти.

Оставалось идти домой. Я направился на юг. Почему? Мне казалось, что в поисках зверя, я слишком забирал на север, поэтому решил так или потому что лес в той стороне казался реже.

Я шёл весь остаток дня и часть ночи, пока не обессилел, развёл огонь и лёг спать, хотя завернуться было не во что, и я рисковал простудиться насмерть. Надо было шкуру с медведя содрать, было бы, чем согреться…

Утром я снова заставил себя идти, хотя явно был уже болен. Меня толкала вперёд только воля к жизни. Остановиться, значило умереть.

И я шёл. Почти не видя от головной боли, раны мои воспалились и саднили, одежда порвалась во многих местах, цепляясь за ветки. Наконец я вышел из леса и увидел Охотничий хус… Боги, отсюда до ближайшей деревни час скакать верхом, пешему мне не дойти…

Я вошёл внутрь и повалился на пол в забытьи. У меня не было сил даже перевернуться на спину. Может, полежу здесь и смогу идти снова…

И вдруг я услышал приближающийся топот копыт, кто-то подъехал к дому. Вот удача! Только бы вошли!

А следующим звуком был женский смех. Услыхав его, я едва не решил, что я умер, и меня встречают в Валхалле прекрасные девы. Хотя почему в Валхалле, ведь я не в бою погиб, значит должен уйти в Хеллхейм или Нифльхейм, как повезёт…

Но нет, это смех земной женщины. Этот звук похож на тот, что издаёт чистая вода, которую наливают в драгоценный стакан из стекла. Журчащий весёлый, так смеются только очень красивые женщины, свободно, легко… Значит, я живой. Я живой! Войди сюда, прекрасная незнакомка, найди меня!..

Когда я приоткрыл глаза, я увидел девичье лицо чудесной красоты. Я смотрел сквозь ресницы, не в силах полностью открыть глаза. Я смотрел на неё, слушал её голос, волшебной мелодией звучащий в моей голове…

Она приподнимала мне голову и поила каким-то горячим ароматным живительным питьём, разговаривает с остальными короткими фразами, приказывает. Значит, госпожа.

А со мной говорит ласково:

– Пей, богатырь, всё будет хорошо, это лекарство, – в её голосе улыбка, казалось, она гладит меня. – Такой молодец как ты не должен погибнуть, не народив хотя бы с десяток своих копий.

Она погладила меня по лицу и по плечу. Никто не касался меня так. Я не знал, что у кого-то могут быть такие руки. Даже у матери в редкие минуты, когда она ласкала меня, не бывало таких тёплых, таких мягких рук…

Кто ты? Ты Фрейя?..

Нет, ты человек. И мне кажется, что я знаю тебя…

В следующий раз я увидел её на рассвете. Она подошла к моему ложу, освещённая рассветным солнцем. И сейчас я видел её уже отчётливо. Красота её такова, что от неё будто исходил свет, как из её рук лилось осязаемое тепло… Я схватил её за руку, когда она коснулась моего лба, чтобы убедиться, что она не моя грёза…

Я заснул снова и проснулся совсем здоровым. Но чудесной девушки уже не было, я это почувствовал сразу… Кто же ты?

Глава 5. Свана Сигню

Я боялся поверить в свою догадку. Я вспоминал лицо, голос, волосы, одежду. Эти дорогие ткани, вышивки, повелительные нотки в голосе, вроде мягкие, но не терпящие возражений. Как я мог не догадаться сразу. Слишком слаб был, вот голова и не работала. Фрейя… Да это куда лучше, чем Фрейя! Это Сигню Торбранд! Никто больше это и не мог быть. И лицом и всем это она! Я же помню, я очень хорошо её запомнил с нашей последней встречи, когда она отвергла меня. Это она. Только повзрослела, вот и всё.

Три года прошло, даже больше – тогда было лето, а теперь осень. За это время она из ребёнка превратилась в девушку. Впрочем, и тогда было видно, какая она будет. Только я не дал себе труда разглядеть. Да разве думал я о ней? Я думал о Сонборге.

Я не был раньше способен на такое сильное чувство, и даже на такое сильное желание. Почему? Что так воздействовало на меня? Я видел её всего несколько мгновений. Её прозрачное лицо, прозрачные светло-синие глаза под удлинёнными к вискам тёмными бровями, когда солнечный свет попал в синюю глубину её глаз, они засветились изнутри, как светит пронизанная солнцем морская вода, спокойная улыбка на мягких розовых губах… Я думаю, что мягких, хотя не касался их…Слышал голос, ощутил теплоту её руки. И ещё прикосновение…

Да, это прикосновение… Я согласился бы умереть, только бы перед этим она ещё раз коснулась меня…

Но как мне получить её? Даже ту Сигню, девочку, я не сумел прельстить, несмотря на все мои достоинства, в которых я был так уверен. А эта… взрослая Сигню… Она ведёт себя даже не как линьялен, но как богиня.

Я размышлял об этом всю дорогу до Брандстана. Излишне говорить, как напустилась на меня мать за моё глупое безрассудство, как хотела выслать Берси, по её мнению, виновного в том, что я едва не погиб, бушевала долго, пока не расплакалась, обняв меня со словами:

– Обещай никогда не рисковать больше понапрасну?

Я пообещал, конечно. Но я уже забыл о медведе и своём глупом геройстве.

Сейчас я был захвачен одной мыслью – как мне завоевать Сигню. Удивительно, прекрасный Сонборг отодвинулся в тень, я не о городе и йорде теперь думал, а о девушке. Нескольких мгновений, одного звука её смеха оказалось достаточно, чтобы я не мог больше думать ни о чём другом. Вот счастливцы её алаи, они слышат её каждый день…

Я привык всё хорошо обдумывать. И теперь мне было о чём подумать. Я должен всё узнать о Сигню. Ведь тогда, три года назад я отправился в Сонборг, ничего не зная, да и не думая о ней.

Теперь я не должен повторить той ошибки. Я должен знать, кто она, чем живёт, кого любит, кто близок ей. И я стал разузнавать всё, пользуясь материнским методом.

Почему три года назад я не поинтересовался, на ком меня собираются женить? Я видел пример Ньорда и предполагал, что мне предстоит то же, только мне достался бы Сонборг, а не Асбин. Я и думал о Сонборге.

Эта отсрочка пошла не то, что на пользу, она меняла всю мою дальнейшую судьбу. Тогда я приехал в Сонборг самоуверенным и довольно заносчивым незрелым человеком, теперь я был взрослым.

Все эти три года я думал о том, что я получу Сонборг, потому что к этой мысли склоняла меня вся историческая логика Свеи. Конечно, Сигню согласится, это выгодно нам обоим, больше, нашим йордам, и глупо было бы с её стороны отказываться от Брандстана в моём лице. А Сигню не глупая. Теперь я это уже знаю. Я теперь знаю, что она вообще необычная. Необычная девушка. Необычная дочь конунга. Она не такая даже как моя мать, которой я привык восхищаться. Я знал, что Сигню много заботится о своём городе и йорде, и о его жителях. Что она сама лечит людей. Я многое теперь знал о ней. И то, что она образованна. Книги, что привозят в Сонборг, привозят в первую очередь для неё, а также записки, которые делают мореходы по её просьбе.

В сегодняшней Свее, помимо меня, нет жениха для такой невесты, не идти же ей за конунга из норвейских диких земель, который прислал сватов не так давно. Она не глупа. А если она умна, она выйдет за меня, даже, если не хочет.

Но это верно, если рассуждать с холодным умом. Так, как я рассуждал до того, как влюбился в неё. Потому-то я и не торопил событий до сих пор.

Теперь всё изменилось. Теперь я спешил. Я хотел поскорее снова увидеть её. Я хотел предстать перед ней обновлённым. Я хотел, чтобы она увидела, что ей есть, за что полюбить меня.

Теперь я всё знал и об истории её семьи, трагичной и возвышенной. Я думал о том, как росла девочка, которая с раннего детства по сути уже была правительницей. Теперь я не удивлялся, вспоминая, как она отказала мне в прошлый раз.

Почему я так не понравился ей тогда?.. Но ведь и себе, сегодняшнему, я не понравился бы… Невероятное чутьё, природная проницательность подсказали той Сигню отказаться от того меня, благодаря ей, её заносчивому отказу, я изменился.

Проходили неделя за неделей. Выпал и растаял первый снег, дни стали совсем короткими. Зарядили дожди, поля убраны, глядели пустыми рыжими пятнами, леса совсем облетели, только мачтовые сосны стояли в тёмно-зелёных шапках с потемневшими от дождей стволами.