- -
- 100%
- +
Но здесь поправки не было. Три дня идеального хода, три дня идеального неба, три дня, за которые не случилось ровным счётом ничего непредусмотренного.
И чем идеальнее шло плавание, тем сильнее Альгор внутренне сжимался в ожидании удара. В его физической картине мира, где у каждого следствия была причина, абсолютное отсутствие отклонений являлось самым пугающим отклонением из всех. Это противоречило законам термодинамики. Это означало лишь одно: затишье искусственно, и катастрофа просто копит энтропию для одного сокрушительного выпада.
Он не умел сказать, откуда именно придёт напоминание о реальности, — но он уже перестал спать по ночам. Альгор лежал в темноте каюты, напряженно прислушиваясь к мерному стуку паровой машины за стальной переборкой так, как прислушиваются к сердцу тяжелобольного, которое бьётся подозрительно правильно.
На рассвете четвёртого дня энтропия нанесла удар.
Машина замолчала.
Она не сбавила ход, не зачихала натужно, не застучала изношенными поршнями — она умерла разом и начисто. И в этой внезапной, ватной тишине, обрушившейся на судно после трёх суток железного сердцебиения, было нечто оглушительное. Будто из мира одним рывком выдернули сам звук.
Ализир открыл глаза в ту же секунду, что и Альгор. Взгляды братьев встретились в полумраке каюты. Оба не спали по-настоящему, оба ждали этого момента, — и оба выскочили на палубу, не сговариваясь и не тратя времени на слова.
«Гесперида» застыла мертвым грузом посреди океана, гладкого, как гигантское зеркало, в которое кто-то забыл плеснуть рябь. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ни клочка спасительной земли, ни дымка чужой трубы, ни паруса — только мертвая вода, необъятное небо и два солнца, Тристан и Изольда. Они равнодушно поднимались над горизонтом, всем своим видом показывая, что космосу нет абсолютно рассчётного дела до человеческих расписаний.
На капитанском мостике старый морской волк с лицом, выдубленным солью и ветрами до состояния жесткой кожи, виновато разводил руками перед собравшимися пассажирами. Он говорил ровным, усталым голосом человека, который слишком много раз в своей жизни объяснял сухопутным людям, что море никогда не сверяется с их билетами.
— Лопнул главный приводной вал, — донеслись до братьев обрывки фраз, когда они протиснулись ближе. — Треснул по всей длине. Такого не бывало за тридцать лет моей службы. Сварить его в открытом море нечем и некому. До ближайшего порта ходу трое суток — и это под парусом, если ветер смилостивится. А он пока не собирается. Мы легли в дрейф.
Пассажиры возмущенно зашумели — кто испуганно, кто раздражённо. Кто-то уже потрясал кулаками и требовал судовладельца к ответу. Но этот шум был поверхностным шумом людей, у которых всего лишь сорвалась неделя отпуска или выгодная коммерческая встреча. Для них это была досадная поломка, бытовая задержка, байка, которую они будут со смехом рассказывать за званым ужином.
Для Ализира и Альгора это была казнь.
Каждый час слепого дрейфа безжалостно сжирал их девяносто суток. Съедал то самое хрупкое преимущество, которого у них и так не было в запасе. Через день или два такого бессмысленного стояния они отстанут от графика безнадежно, и великое пари, даже не успев начаться по-настоящему, будет с позором проиграно в открытом море. В абсолютной тишине, без единого врага на горизонте — просто потому, что лопнула старая железка. Настенных клубных часов на палубе не было, но Альгор физически ощущал их мерное тиканье у себя под рёбрами. И теперь они отсчитывали не морские узлы, а минуты их абсолютного поражения.
Но Альгор не стал тратить время на панику толпы. Он круто развернулся и решительно зашагал к крутому трапу, ведущему вниз, в машинное отделение. Ализир немедленно последовал за ним — не потому, что хоть что-то понимал в судовых машинах, а потому, что точно знал: сейчас брату понадобится кто-то, кто будет говорить с несговорчивыми людьми, пока сам брат будет говорить с мертвым железом.
Машинное отделение ударило им в лица удушающей жарой, шипением остывающего пара и едким запахом раскалённого мазута — таким густым, что от него мгновенно запершило в горле и заслезились глаза. Главный инженер, по локти в въевшейся чёрной смазке, даже не обернулся на вошедших. На его лице застыло мрачное выражение человека, который только что вынужденно поставил крест на чьей-то надежде. Он стоял над раскрытым стальным кожухом и смотрел на треснувший вал так, как смотрят на покойника, которого уже бессмысленно реанимировать.
— Вал лопнул по всей длине, — сказал он, не поднимая головы, услышав шаги. — Сварить в море нечем, электродуги тут нет и не предвидится. Запасного валика на такие корыта не возят, потому что никто в здравом уме не ждёт, что эта болванка лопнет. Нам остаётся только болтаться в дрейфе и молиться всем богам, чтобы нас подобрал кто-нибудь попутный. Если в этот сезон тут вообще кто-то ходит.
Альгор не ответил на эту эпитафию. Он шагнул прямо к раскрытому кожуху, не обращая внимания на жар, и низко склонился над сломанным механизмом.
И Ализир, стоявший у него за спиной, вдруг увидел то самое, что много лет назад видел на краю свалки за проломом в каменной стене. Тот же неистовый, аналитический голод в глазах. Тот же огонь, упрямо разгорающийся там, где у всех остальных была только паника или бессильная усталость.
Альгор смотрел на лопнувший многотонный вал не как на груду мёртвого железа. Не как на подписанный приговор. Он смотрел на него как на головоломку. Как на ту самую породу хаоса, которую он с детства умел разбирать на составляющие и собирать заново. Только теперь этот хаос был раскалённым, вонючим и размером с корабельное нутро, а не с кулак.
Альгор больше не искал, за что ухватиться от страха — его руки уже были заняты делом. И в этом заключалась тихая, фундаментальная перемена.
Тот вечно тонущий мальчик, судорожно цеплявшийся за книгу, за латунную модель, за кожаный саквояж — здесь, на дне остановившегося корабля, больше не тонул.
Он работал.
— Дрейфовать мы не будем, — сказал Альгор ровно, и его голос в гулком, парном нутре остановившейся машины прозвучал неожиданно твёрдо.
Он обходил повреждённый узел медленным, сканирующим взглядом, высчитывая в уме что-то своё. Его выпачканные мазутом пальцы быстро шевелились в воздухе, перебирая невидимые детали точно так же, как перебирали когда-то над ржавой грудой металлолома.
— Капитан, мне нужны все медные трубы, какие только есть на корабле, и вся медная проволока из ремонтных запасов. И самые сильные матросы, какие найдутся, чтобы вращать якорную лебёдку вручную. Строго по моей команде, в едином темпе.
Главный инженер наконец обернулся и посмотрел на него так, как смотрят на буйного сумасшедшего, которого просто жалко будить. Капитан, спустившийся по трапу следом за братьями, тяжело остановился в дверях и скрестил руки на груди.
— Что вы собираетесь делать, юноша? — спросил инженер без всякой злобы, с той усталой, пудовой снисходительностью, с какой старик объясняет ребёнку, почему нельзя починить треснувшее небо. — Собрать из этого музыкальный инструмент? Вал лопнул. Эта болванка весит тонны, её невозможно склеить проволокой, вы это понимаете?
Очков на Ализире уже не было. Он сбросил их в карман ещё у трапа, спускаясь в гарь и в чужой пот. Фальшивое золото сюда не надевают, а здесь, на дне трюма, ему было некого и незачем обманывать: ни экипаж, ни самого себя.
Встав между братом и двумя недоверчивыми взрослыми, Ализир вдруг поймал себя на том, что знает эту позу наизусть. Знает, как правильно держать спину, чтобы голос не дрогнул. Знает этот специфический запах снисходительного чужого «вы не понимаете, мальчик». Знает, как встать глухой стеной там, где брату жизненно необходимо дать шагнуть вперёд. И не потому, что его этому специально учили, а потому, что он вставал так всякий раз, когда миру хотелось сказать Альгору «нет». Он не стал вспоминать, где именно стоял так раньше, — тело само помнило за него.
— Господа, — сказал Ализир своим самым глубоким, спокойным голосом — тем самым, которым в элитном клубе заполнял зал до последнего угла. И здесь, среди шипящего пара и мазута, этот голос прозвучал ещё убедительнее, потому что ему больше не нужны были ни лепнина, ни газовые рожки для авторитета. — Мой брат — лучший инженер Мекрории. И если он говорит, что заставит эту посудину двигаться, значит, он её заставит. Я не прошу вас верить в чудо. Я прошу вас принести ему трубы и проволоку и поставить матросов к лебёдке. А если через час он не сдвинет судно с места — вы получите полное право высказать нам всё, что думаете, и мы выслушаем это молча. Но этот час вы ему дадите.
Инженер тяжело посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Альгора. Тот уже не слушал никого: он водил кончиками пальцев вдоль рваной трещины вала, будто нащупывая внутри мёртвого железа невидимую нить, по которой можно было бы пустить ток заново.
Капитан помолчал, угрюмо разглядывая двух столичных юношей в безнадежно испорченных сажей белых рубашках. Затем он медленно развёл руками — не в жесте умывающего руки Понтия Пилата, а в суровом жесте «почему бы и нет, хуже всё равно не будет» — и коротко кивнул матросам у двери.
Это был их первый настоящий совместный бой в открытом море. И вёлся он по тем же правилам, что и все предыдущие, только масштаб стал колоссальным, а ставка — вопросом жизни и смерти. Альгор вышел один на один против законов физики, которые только что сказали «нет». Ализир — против человеческого скепсиса, который всегда говорит «нет» первым.
Инженер с ругательствами приволок трубы. Матросы угрюмо встали к ручной лебёдке. Альгор склонился над раскалённым железом, и его тонкие пальцы, ещё минуту назад перебиравшие невидимое, теперь вцепились в настоящее — в медь, в толстую проволоку, в чужой пот и чужую усталость.
Работа заняла у него четыре часа без перерыва. Он обмотал треснувший вал дюжиной слоёв медной проволоки — плотно, виток к витку, как накладывают шину на сломанную кость — а затем подвёл к этой шине передачу от якорной лебёдки. Матросы крутили её вручную, в строгом ритме, который Альгор отбивал ладонью по переборке; лебёдка заменяла собой разбитый подшипник и держала обороты ровно настолько, чтобы вал не разлетелся вдребезги. Конструкция вышла чудовищной, уродливой и временной — ровно настолько, чтобы дотянуть до порта. Но она работала.
Он начал складывать из этого то, чего ещё не существовало в природе, но что уже чётко проступало у него в голове, как проступала когда-то нелепая механическая птица из ржавой груды.
А высоко над ними, на залитой двойным солнцем палубе, невидимые в трюме, но оттого не менее безжалостные, шли их девяносто суток. И каждый тяжелый оборот лебёдки, каждый звонкий удар молотка по меди отнимал у них драгоценную минуту, которой могло катастрофически не хватить в самом конце.
Часы пошли. Бой начался.
***
А в это самое время, в душной портовой конторе чужого города, на два долгих перехода южнее того места, где братья в последний раз видели берег, Сара Фокстроджент развернула свежую газету.
Она взяла её из рук хозяина постоялого двора и сразу пробежала глазами по узкой колонке морских происшествий — по профессиональной привычке, выработанной за годы службы: читать сначала не кричащие заголовки, а самый мелкий шрифт внизу страницы, где обычно прячется то, о чём предпочитают молчать.
И нашла.
«Почтовый пароход «Гесперида» лёг в дрейф в открытом море вследствие поломки главного вала; пассажиров просят сохранять спокойствие; спасательный буксир выслан, но прибудет нескоро».
Сара сложила газету медленно. Очень, очень медленно, чтобы случайно не смять хрупкую бумагу и не выдать суетливому хозяину двора того, что у неё внутри в эту секунду оборвалось — и тут же собралось заново, стянувшись другим, мёртвым, железным узлом.
Поломка кованого вала, который безотказно служил тридцать лет, — ровно в тот единственный рейс, на котором её братья поставили на кон всё своё будущее.
Она не была на борту. Она ушла в свою невидимую гонку ещё той ночью, в клубе, когда безошибочно прочла микровыражение Вульпина и пошла по теневому следу синдиката своим путём — параллельным и, как она самонадеянно считала, опережающим. И вот теперь настоящая война, которую она собиралась встретить грудью первой, началась без неё.
Она началась там, где её физически не было. И началась не с пойманного за руку саботажника в трюме, которого можно было бы скрутить и допросить, а с «случайно» лопнувшей железки, подпиленной так профессионально и тихо, что ни один корабельный инженер не заподозрил умысла. Вульпин играл грязно, но безупречно чисто. Её братья сейчас болтались одни посреди гладкого моря, и часы, которые она так бережно отсчитывала в их пользу, уже неумолимо пошли против них.
Она не стала дочитывать газетную сводку. Она не стала доедать завтрак, быстро остывающий перед ней на грубом деревянном столе. Она молча встала, бросила на столешницу серебряную монету с щедрой лихвой и вышла на улицу.
Двойной утренний свет Тристана и Изольды лёг ей под ноги двумя резкими тенями. И обе они, в отличие от тех теней в холле поместья, что расходились в разные стороны на рассвете, тянулись теперь строго в одном направлении. Вперёд. Туда, где начинался её собственный, пока невидимый им путь наперерез судьбе.
Настоящая гонка, которую она предвидела ещё в клубе, началась — и она непозволительно опоздала на её первый, бесшумный выстрел.
Больше она опаздывать не собиралась.
***
Альгор всё-таки заставил «Геспериду» идти. Не так, как прежде — ровно, уверенно, под мерный стук поршней, которого он так боялся лишиться, — а тяжело хромая, на самодельном, франкенштейновском приводе из медных труб, толстой проволоки и якорной лебёдки. Матросы ожесточенно крутили её в едином ритме по его команде ещё полдня, пока он, по локоть в мазуте, не собрал из корабельного хлама нечто, что держало обороты вала исключительно на честном слове и на трёх чудовищно сложных расчётах в уме.
Двое суток «Гесперида» хромала на самодельном приводе через остатки Океана Бурь. Альгор не спал ни часа: он сидел в машинном отделении, привалившись спиной к горячей переборке, и слушал, как его конструкция скрежещет, стонет и живёт. Каждый новый звук он раскладывал на обертоны — не как музыкант, а как диагност — и дважды за ночь останавливал лебёдку, чтобы подтянуть ослабший виток проволоки. Ализир в эти часы стоял на палубе, вглядываясь в тёмную воду, и молча менял матросов на ручной лебёдке, когда те валились с ног. Они не говорили друг другу ни слова — в этом ревущем, скрежещущем аду слова были бесполезны — но каждый знал, где стоит другой, и этого знания хватало.
Там, в глубоких доках восточного континента, вал уже меняли на настоящий, но братья, не дожидаясь конца ремонтных работ, сошли на берег. «Гесперида» после починки ложилась на обратный курс, на запад, а им нужно было строго на юг, к тропикам. Каждый час, проведённый на палубе чужого судна, идущего не в ту сторону, был часом, безвозвратно вычтенным из их девяноста суток.
Континент Хелвинг ударил в них сразу, наотмашь и со всех сторон. И это был удар свободы — но только не той, тихой, ржавой и понятной, что ждала их в детстве за проломом в каменной стене поместья, и не той, строгой и холодной, что пахла углём в столичном порту Мекрории.
Здесь, в сердце торговой Лиги, свобода была громкой, пёстрой и абсолютно ничьей. Агрессивные неоновые и жестяные вывески на трёх разных наречиях лезли друг на друга, борясь за место под солнцами. Исполинские портовые краны со скрежетом кланялись над головами, как спорящие стальные великаны. В плотном, влажном воздухе стоял густой, пряный дух смолы, экзотического дерева, жареной рыбы и чужих денег. И никто — абсолютно никто — не следил здесь за тем, как ты стоишь, достаточно ли прямо держишь спину и куда именно смотришь.
Ализир вдохнул этот первобытный коммерческий шум полной грудью и физически расправил плечи, будто с них наконец-то сняли тяжелый, невидимый сюртук отца. Он был здесь дома. В этой кипящей неразберихе, где всё двигалось, всё продавалось и всё было можно, он чувствовал себя акулой, выпущенной в открытое море. Улыбка на его губах стала той самой — лёгкой, хищной, живой, — какую он надевал не для чопорного зала Клуба Основателей, а исключительно для себя самого.
Альгор, напротив, инстинктивно втянул голову в плечи и прижал к груди тяжелый саквояж с инструментами так крепко, словно тот был щитом от пуль. Для его структурированного разума этот порт был слишком открытым, слишком громким, слишком лишённым уравнений и формул. Он шёл за братом по пятам сквозь бушующую толпу, отчаянно цепляясь взглядом за широкую спину Ализира, как за единственную надёжную, прямую линию в мире, где все остальные линии изгибались, ломались и дико плясали.
Именно Ализир первым уловил, что в доке что-то идёт не так. Уловил не потому, что хоть что-то смыслил в портовой логистике, а потому, что умел читать людской хаос так же виртуозно, как читал когда-то груду ржавчины на свалке. Не глазами, а чем-то под кожей, интуитивно, почти звериным нюхом находя в чужой суете то, что не лежало на своём месте.
У третьего причала тяжело осело в воду судно под погрузкой — большое, пузатое, с характерной осадкой гружёного океанского торговца. А над ним намертво замер, бессильно повиснув стрелой над трюмом, исполинский погрузочный кран. Вокруг него бегали и надрывно кричали люди на языке, в котором Ализир не разобрал ни слова, но безошибочно считал сам тон без всякого перевода: это был истеричный, звенящий тон людей, у которых прямо сейчас фатально горит срок.
У самого трапа, заложив руки за спину и каменным изваянием застыв посреди беготни, стоял человек. Коренастый, рыжебородый, с лицом, обветренным до цвета старой меди. Он смотрел на замершую стрелу крана так, как смотрят на песочные часы, из которых золотой песок сыплется прямо мимо открытого кошелька.
Ализир шагнул к нему раньше, чем успел подумать, стоит ли. Фальшивые очки с золотой оправой, которые он привычным жестом водрузил на переносицу ещё спускаясь по трапу «Геспериды», мгновенно поймали двойной свет Хелвинга двумя холодными бликами. Они спрятали его глаза так же надёжно, как карточный шулер прячет козырь в рукаве.
— У вас намертво встал кран, — бросил он по-деловому, без всякого приветствия. В Хелвинге, как он уже успел понять по ритму улиц, расшаркивания стоили времени, а время здесь ценилось куда дороже вежливости. — И у вас горит фрахт, иначе вы не стояли бы тут столбом, пока ваша команда рвёт глотки. А мне нужно на юг. Ваше судно, если я правильно прочёл флаг и осадку, идёт именно туда.
Рыжебородый посмотрел на него сверху вниз, даже не моргнув. В этом тяжёлом взгляде не было ни удивления, ни оскорблённой гордости — лишь быстрая, ледяная коммерческая оценка, какую делают люди, привыкшие за долю секунды решать, стоит ли вообще тратить на тебя слюну. Рабочие называли его Брант, и он был из той особой породы хелвингских дельцов, у которых в венах вместо крови циркулировал безжалостный счётчик: каждая минута простоя крана конвертировалась у него в звонкие монеты, и эти монеты он терял прямо сейчас, на глазах у всего порта.
— Кран сдох, — ответил Брант так же коротко, не утруждая себя вопросами, кто этот франт в золотых очках и откуда у него такие познания в навигации. — Главный привод заклинило. Мой лучший механик третий час с ним воюет и пока только матюкается по-хелвингски. Судно идёт на юг, да. В Зангрил. И места у меня есть — две койки в матросском кубрике, не столичный люкс, но сухие. Но я не возьму на борт пассажиров, пока не закончу погрузку, а я не закончу, пока эта проклятая стрела висит в воздухе. Круг замкнулся, столичный юноша. Идите ищите другой причал.
Ализир не сдвинулся с места. Он лишь обернулся через плечо — туда, где Альгор стоял, вжав голову в сутулые плечи и судорожно прижимая к себе саквояж. И в этот момент в голове Ализира три разрозненных факта со щелчком сложились воедино — так же бесшумно и фатально неизбежно, как когда-то на свалке складывались часовая пружина, стёртая шестерня и дырявая маслёнка. Мёртвый кран. Горящий фрахт Бранта. И брат, который умел воскрешать то, что другие давно признали мёртвым.
Ализир не конструировал механизмы из железа — он конструировал сделки из того человеческого материала, что лежал вокруг. Из чужой отчаянной беды и чужой слепой спешки. И собирал он их так же жадно и так же снайперски точно, как подносил когда-то нужный рычаг для Альгора, угадав потребность брата на секунду раньше просьбы.
— Мой брат починит ваш кран, — сказал Ализир. Его голос был так же ровен, как в элитном клубе, как на причале Мекрории, как везде, где он делал беспроигрышную ставку. — За час. От силы — за полтора. А вы взамен повезёте нас на юг. Сегодня же, как только отдадите швартовы.
Брант перевёл тяжёлый взгляд на Альгора — на сутулую, нелепую фигуру в перепачканном ещё мазутом «Геспериды» сюртуке, с крепко зажатым саквояжем. На медном лице шкипера что-то едва заметно дрогнуло: не слепая вера в чудо, нет, а сухой математический расчёт, в котором риск потерять ещё час внезапно стал меньше возможной выгоды.
Он коротко кивнул своим матросам у трапа.
Через минуту Альгор уже стоял под замершей стальной стрелой крана, задрав голову и быстро водя испачканными пальцами вдоль заклинившего узла. Ализир, глядя на него снизу вверх, увидел то же самое, что и на дне машинного отделения, но теперь это сияло в совершенно ином свете: брат больше не тонул и не цеплялся за кожаный саквояж от страха перед чужим, громким миром. Брат работал. И работал он так, что суровые портовые грузчики и бывалые механики вокруг сами собой замолкали и инстинктивно расступались, образуя почтительное кольцо. Потому что перед ними был уже не испуганный мальчишка с книгой. Перед ними стоял человек, который видел машину насквозь — до последнего винта и атома.
За сорок минут Альгор полностью разобрал намертво заклинивший привод, вынул сорванную стальную шпонку, виртуозно выточил из подручного куска латуни временную замену на доковом точиле, которое ему молча и благоговейно подкатил чей-то чумазый подмастерье, и собрал узел заново.
Кран конвульсивно дёрнулся, протяжно, торжествующе взвыл рабочими шестернями и плавно пошёл. Над открытым зевом трюма снова заходила тяжёлая стрела с грузом.
Брант наблюдал за воскрешением крана, не шевелясь. Когда ожившая стрела плавно подняла с причала первый тяжелый ящик и перенесла его в трюм, шкипер молча повернулся к Ализиру и протянул ему мозолистую руку — коротко, по-хозяйски, без лишних восторгов и слов.
— Два места в кубрике, — сказал он. — Отходим через час. Но есть одно условие.
Ализир пожал протянутую руку, даже не дослушав. В этом единственном, стремительном жесте был весь он. Ализир уже получил то, что хотел — движение на юг, — а какое-то там «условие» казалось ему сейчас сущим пустяком, мелким шрифтом в контракте, с которым можно будет разобраться потом, в пути. Времени на долгие торги не было: часы на обшарпанной стене доковой конторы тикали ровно и неумолимо, отсчитывая минуты до отхода.
Ализир привык выворачиваться из любых условий чудом, харизмой и бешеным напором. И пока эта стратегия безотказно работала — пока каждое его легкое «да, согласен» оборачивалось триумфом, — он не видел ни малейших причин менять свои привычки. Фальшивые очки на его переносице ярко блеснули в портовом свете, и он на секунду самоуверенно тронул золотую оправу указательным пальцем. Этот жест стал для него таким же бессознательным ритуалом, как для Альгора — поправить настоящие очки, которых тот больше не носил. Улыбка Ализира была улыбкой человека, который только что блестяще выиграл размен.
— В Зангриле, — сказал Брант, и его голос внезапно стал чуть тише, чуть суше. Ализир уловил в нём ту самую глухую, опасную ноту, которой не слышал ни в элитном клубе, ни на причале Мекрории — ноту человека, прячущего в сделке гораздо больше, чем произносит вслух. — Вы передадите один груз. Небольшой. Закрытый ящик, который пойдёт строго в мои руки в порту Зангрила лично. Без таможенного досмотра и без лишних вопросов. Мой человек встретит вас прямо у трапа. Вы отдадите ящик — и мы в полном расчёте. Согласны?
Где-то под рёбрами, там же, где до сих пор холодил кожу дерринджер Сары, шевельнулся короткий, неприятный холодок. Ализир узнал его — это был инстинкт, тот самый, что заставлял его когда-то угадывать нужную деталь в груде ржавчины. Инстинкт говорил: «Спроси, что в ящике». Но инстинкт говорил тихо, почти шёпотом, а портовые часы на стене доковой конторы тикали громко и нагло, отсчитывая минуты до отхода. И Ализир — в который раз за свою жизнь — выбрал скорость, а не осторожность.