- -
- 100%
- +
Ализир был согласен. Он был согласен ещё с той секунды, как ударил по рукам. Какой-то закрытый ящик казался ему смехотворной платой за спасение графика, за билет на юг, за отвоёванные у судьбы сутки. Он кивнул легко и быстро. Не спросив ни что именно лежит в ящике, ни чьим будет этот встречающий человек, ни почему получатель не может забрать этот груз сам, не впутывая двух случайных столичных пассажиров. Ализир не спросил ничего, потому что физически не привык сомневаться в моменты своих побед. А он ведь только что победил.
Только Альгор, стоявший в стороне и тщательно вытиравший грязные руки куском промасленной ветоши, на долю секунды замер. Ткань в его длинных пальцах сжалась чуть крепче, чем требовалось для того, чтобы стереть с кожи латунную пыль.
Он посмотрел на старшего брата — на эту ослепительно-лёгкую улыбку, на блеск золотой оправы, на руку, уже расслабленно опущенную после рукопожатия. И впервые за весь этот безумный день, впервые, быть может, за всю их совместную дорогу, Альгор почувствовал внутри острый, колючий холодок. И исходил он не от страха перед сломанными механизмами и не от паники из-за горящих сроков. Это было нечто иное.
Он осознал, что его чистый гений, его сорок минут каторжного труда под заклинившим краном, его виртуозно выточенная шпонка и его стёртые в кровь руки только что бездумно пошли в оборот как разменная фишка в сомнительной сделке, условий которой он не слышал и на которую никто не спрашивал его согласия. Его разум, его великий дар впервые в жизни сработал не на общую Мечту и не на выживание семьи — а на чужой «закрытый ящик». И это было совершенно новое ощущение — тревожное и липкое, как въевшийся мазут, который невозможно отмыть с кожи.
Но он промолчал. Брат уже дал слово, а слово Фокстроджента — даже данное на бегу, даже данное в слепой эйфории — было абсолютным законом. Альгор знал это лучше кого бы то ни было в мире. Но ледяной осадок остался. Он опустился куда-то на самое дно его души, лёг вплотную к тому тихому надлому, что случился в клубе, когда брат так же легко, не повернув головы, поставил на кон все его чертежи. Мина начала тикать.
Судно Бранта отходило на юг ровно через час. Когда тяжело гружёный левиафан отвалил от хелвингского причала, Ализир стоял на верхней палубе, смотрел, как уплывает назад пёстрый, шумный, свободный порт, и искренне улыбался своей победной улыбкой.
Альгор в это время сидел в тесном кубрике, привалившись спиной к холодной переборке. Саквояж с инструментами лежал у него на коленях, но пальцы больше не сжимали его до побелевших костяшек — они лежали расслабленно. Он не держался за опору. Он держался за мысль. Мысль была холодной и ясной: брат только что обменял его работу на закрытый ящик, содержимого которого не знает никто из них. И если в прошлый раз Ализир поставил на кон его чертежи, то теперь он поставил на кон нечто большее — их общую чистоту. Альгор не знал пока, что лежит в ящике, но уже понимал: когда они это узнают, что-то важное между ними сломается. Возможно, безвозвратно.
Он даже не догадывался, что глубоко в трюме, среди чужих тюков, уже лежит ещё один груз — закрытый и «без вопросов», — и что опрометчивое условие, которое он взял не глядя, поведёт их дальше совсем не туда, куда он рассчитывал.
Настенные часы остались в доковой конторе на берегу, но Альгор по-прежнему физически чувствовал их ритм внутри себя. Только теперь к этому ритму прибавился ещё один глухой стук — отсчёт того, что скрывалось в закрытом ящике и чего он не умел пока ни назвать, ни просчитать по формулам.
А в это самое время, в прохладном мраморном здании коммерческого представительства Орлсума, всего в трёх кварталах от доков, где братья грузились на судно Бранта, Сара Фокстроджент сидела в пустом читальном зале для важных клиентов.
Она добралась до Хелвинга на два дня раньше братьев — поездом до побережья, а затем почтовым дирижаблем над архипелагом — и всё это время шла по паутине банковских переводов, которая вела её всё дальше на юг.
Она методично, страница за страницей, листала толстые учётные книги синдиката — те самые документы, в которых большие деньги оставляют следы куда аккуратнее и глубже, чем неосторожные люди оставляют их на свежем снегу. Она искала одно конкретное имя. Имя, которое она выцепила ещё в Мекрории, в густой тени барона Вульпина, и которое терпеливо вело её через полпланеты по тончайшей паутине финансовых переводов. Таких тихих и незначительных, что ни один штатный ревизор не поднял бы над ними головы.
И она нашла его здесь. В сухой строке банковского перевода, ушедшего три дня назад на далёкий юг, в Зангрил, на имя человека, которого официально не существовало ни в одном налоговом реестре, кроме этого.
Сара провела кончиком пальца по ровной строке чернил, даже не поднимая глаз, и поняла две вещи разом. Во-первых, теневой след Вульпина ведёт на тропический юг — точно туда же, куда только что отплыли её братья. И во-вторых: она всё ещё идёт по этому следу в полном одиночестве, в абсолютной тишине банковских контор, где настоящие войны начинаются не с пушечного выстрела, а с неприметной цифры, переползшей не в ту колонку.
Она с глухим стуком захлопнула учётную книгу. Встала, поправила строгий воротник платья и вышла из прохладного банка на шумную улицу Хелвинга.
Двойной свет двух солнц немедленно лёг ей под ноги двумя резкими тенями, тянущимися на юг. Туда, где её беспечные братья прямо сейчас везли в корабельном трюме чужой закрытый ящик, о котором она ещё ничего не знала. И куда её собственный, холодный расчёт вёл её всего на один шаг позади них.
Она ещё не знала ни про закрытый ящик, ни про сделку, заключённую на скорую руку под замершей стрелой крана. Но её выверенный, холодный расчёт уже вёл её на юг — туда, где сходились все нити: финансовый след Вульпина, курс братьев и смутное, пока безымянное предчувствие беды. Она не настигала их — она шла наперерез. И это было единственное преимущество, которое у неё оставалось.
Глава 3. Живые стены и мертвые гвозди
Зангрил встретил их не индустриальным грохотом, как Хелвинг, и не суровым порядком, как Мекрория. Зангрил обрушился на них самой жизнью — густой, влажной, бесстыдной, лезущей буквально отовсюду.
Порт стоял не на мертвом камне и не на кованой стали. Он стоял на живом дереве. Причалы здесь были не сколочены, а бережно выращены: корни исполинских мангров уходили в теплую, мутную воду, причудливо сплетаясь в прочные мостки, сходни и сваи. И пахло здесь не мазутом и не углём, а дурманящим букетом из экзотических цветов, прелой листвы, тяжелой соли и чем-то сладковато-гнилостным. От этого тягучего запаха у Ализира мгновенно закружилась голова, словно от неразбавленного вина.
Вдоль широкой набережной стояли дома, которые тоже не строили — их методично растили из живых стволов, переплетая ветви в плотные крыши. В быстро сгущающихся южных сумерках эти дома начинали слабо светиться изнутри мягким, ровным, фосфоресцирующим голубоватым светом, будто кто-то зажёг в сердцевине каждого ствола по тихой лампе. И теперь к привычным двойным теням от Тристана и Изольды, ложившимся под ноги братьям, примешивался третий, призрачный отсвет, размывавший любые чёткие границы.
Ализир шёл по светящейся набережной и физически чувствовал, как внутри него расправляется нечто, чему он не умел подобрать названия. Здесь можно было дышать полной грудью, здесь никто не требовал от мира быть геометрически правильным, и мир отвечал взаимностью, светясь в ответ.
Альгор шёл рядом, судорожно прижимая к груди кожаный саквояж. Он смотрел на светящиеся дома с тем напряжённым, почти болезненным интересом, с каким ученый смотрит на уравнение, в котором фатально не сходится баланс. Он не понимал, как именно древесина может испускать свет без электричества или огня, и это фундаментальное незнание одновременно раздражало его и непреодолимо тянуло к себе.
Человек Бранта ждал их у самого конца трапа, как и было обещано в сделке. Невысокий, смуглый, в лёгкой льняной рубахе, с лицом, на котором не читалось абсолютно ничего, кроме тупой деловой готовности. Он тихим голосом назвал пароль, который Брант бросил Ализиру на прощание в Хелвинге, забрал «закрытый ящик» — небольшой, обитый жестью, но подозрительно тяжёлый для своих скромных габаритов — кивнул, не глядя братьям в глаза, и тут же повернулся, чтобы раствориться в толпе.
Стража появилась так стремительно, словно ждала именно этого — передачи из рук в руки. Кто-то следил за ними с самой секунды, когда они ступили на зангрильский причал, и терпеливо дожидался момента, который свяжет их с грузом неопровержимо.
И в ту же секунду, будто его короткий кивок послужил невидимым сигналом, из-за сплетённых корней огромного мангра бесшумно вышли трое. Люди в лёгких кожаных доспехах портовой стражи Зангрила наглухо преградили братьям дорогу.
— Вы задержаны, — произнес старший из них на ломаном, но вполне понятном общем наречии с тяжёлым местным креольским акцентом. Он небрежно положил мозолистую ладонь на рукоять короткого клинка. — Груз, который вы только что передали, числится в таможенном реестре как краденый и запрещённый к ввозу. Вы сошли с ним на берег, миновав досмотр. Идите с нами. Без шума.
Ализир резко обернулся — человека Бранта с жестяным ящиком уже и след простыл. Он растворился в светящейся, текучей толпе матросов и торговцев так чисто, словно его никогда не существовало.
И впервые за всю их долгую дорогу Ализир физически почувствовал, как победная улыбка, которую он бессменно держал на лице ещё с портовых доков Хелвинга, стала ему отвратительно тесна.
Он заговорил. Заговорил тем самым ровным, бархатным, деловым голосом, которым играючи выигрывал сложнейшие размены в Клубе Основателей и выторговывал время на хелвингском причале. Голосом столичного человека, у которого всё находится под абсолютным контролем и который способен уладить любую проблему.
Но здесь, во влажном, светящемся Зангриле, этот чарующий голос наглухо ударился о живую, тягучую, никуда не спешащую стену чужой провинциальной бюрократии. Она не покупалась ни на столичный напор, ни на обаятельную улыбку, ни на блики в золотой оправе очков.
Стражники слушали его речи предельно вежливо, мерно кивали, ни разу не перебили — и не сдвинулись с места ни на дюйм. И не отпустили. И не поверили ни единому сказанному слову.
Потому что в Зангриле, как Ализир понял с горьким, холодным опозданием, громким словам верили куда меньше, чем тихим бумагам. А бумаг у братьев не было вообще никаких — кроме разве что транзитных квитанций, которые теперь неопровержимо числили их соучастниками провоза краденого имущества.
Часы на деревянной башне портовой таможни глухо пробили время. Каждый их медленный удар был ударом кувалды по тающим девяноста суткам. Ализир, по инерции продолжая говорить и приводить аргументы, впервые в жизни ощутил ледяной ужас от того, что говорит в абсолютную пустоту. Его коронный приём, его знаменитый напор, его вечное заклинание «я всегда вывернусь чудом» — здесь не работали.
Закрытый ящик, который он взял на борт беспечно, не глядя, не удосужившись задать ни единого вопроса, только что со стальным лязгом захлопнулся вокруг них обоих, как волчий капкан.
***
Их отконвоировали в здание портовой таможни и заперли в комнате для задержанных.
Стены здесь были живыми — сплетёнными из толстых лиан, которые едва заметно, ритмично дышали и источали тот самый фосфоресцирующий, глухой свет. Их оставили ждать. Час, два, три. И с каждым глухим ударом портового колокола снаружи их девяносто суток таяли, как брошенный на горячие камни лёд.
Ализир безостановочно мерил тесную комнату шагами, словно запертый в клетке хищник, чью кинетическую энергию внезапно обнулили глухой стеной. Альгор же сидел на деревянной скамье абсолютно неподвижно и думал.
Когда стражник с чернильницей и протоколом наконец вернулся, чтобы записать их показания, заговорил не Ализир. Привычные, гладкие фразы застряли у старшего брата в горле — он знал, что они здесь бесполезны.
Заговорил Альгор.
Его голос звучал тихо, ровно, с той пугающей хирургической непререкаемостью, которая всегда появлялась у него, когда он видел внутреннее устройство системы насквозь. И заговорил он не о себе, не о правах столичных аристократов и не о брате. Он заговорил о ящике.
— Ящик, который мы передали на пирсе, — сказал он.
Стражник, собиравшийся было лениво отмахнуться от очередных оправданий, внезапно замер с занесённым пером. Потому что голос Альгора был голосом человека, который не вымаливает пощаду, а доказывает теорему.
— Он был обит жестью с выбитым клеймом хелвингского торгового дома. Но металлические крепежные планки на нём были прибиты гвоздями с квадратным сечением. А в Хелвинге уже двадцать лет как перешли на механическую штамповку и используют исключительно гвозди круглые — я лично видел это в их доках, когда перебирал привод грузового крана. Более того, планки прибили совсем недавно: когда человек Бранта забирал груз, одна из них чуть сдвинулась, и я заметил, что дерево под ней ещё светлое, не успевшее потемнеть от морской влаги.
Альгор поднял глаза на стражника. Линз на нём не было, и взгляд его был нестерпимо ясным.
— Значит, ящик собрали или как минимум переупаковали прямо здесь, в Зангриле, а не привезли из Хелвинга. И тот курьер, что его забрал, забрал его вовсе не для того, чтобы спасти ценный груз. А для того, чтобы этот груз нашли именно у нас в руках, прямо у трапа. Нас не задержали за провоз контрабанды. Нас показательно подставили, чтобы задержать.
Стражник нахмурился, переваривая услышанное.
— Проверьте портовый реестр, — безжалостно закончил Альгор. — Если этот ящик действительно числится там как краденый, держу пари: заявление о краже подано сегодня, в последние несколько часов. Уже после того, как наше судно вошло в гавань. Кто-то точно знал, что мы прибудем этим рейсом, и приготовил для нас этот капкан заранее.
Стражник смотрел на него долго и тяжело. Затем молча вышел, так и не макнув перо в чернильницу.
Он вернулся через долгие полчаса в сопровождении другого человека — постарше, в строгой одежде портового чиновника, с усталым, серым лицом того, кто слишком часто видел, как грязные чужие войны приходят в его тихий тропический порт и оставляют после себя чужих, подставных обвиняемых.
Чиновник задал Альгору ещё несколько перекрёстных вопросов, коротких и выверенных, как удары хлыста. Альгор ответил на них в точности так же — коротко и математически точно. Выслушав ответы, чиновник медленно кивнул. И в этом его скупом кивке было то самое мгновенное узнавание, которое Ализир уже видел в Клубе Основателей и в машинном отделении «Геспериды». Это было глубокое уважение человека, осознавшего, что перед ним сидит не испуганный столичный мальчишка. Перед ним сидел Ум. И этот Ум только что за пару минут распутал криминальный узел, который местная стража по инструкции распутывала бы целую неделю.
— Вас использовали втёмную, — сказал чиновник. В его скрипучем голосе не было ни теплого сочувствия, ни служебного злорадства — только безмерно усталая констатация факта. — Кто-то ловко провёл запрещённый груз через таможню вашими руками, чтобы не засветить своих людей, и намеренно оставил вас расплачиваться. Мы проверим временные логи реестра и поищем того, кто забрал ящик, — если, конечно, найдём. С вас сняты обвинения. Вы свободны.
Чиновник сухо поклонился и добавил:
— Но время, которое вы потеряли в этой камере, вам уже никто не вернёт. И судя по вашим лицам, господа, именно время волнует вас куда больше, чем свобода.
***
Они вышли из портовой конторы в глубокую ночь. Зангрил дышал вокруг них, переливаясь голубоватым, ровным, совершенно равнодушным светом живых домов. Привычные двойные тени от Тристана и Изольды, размытые этим третьим, призрачным фосфоресцирующим отсветом, ложились под ноги нечётко, зыбко — как будто даже тени здесь не могли окончательно решить, в какую сторону им безопаснее тянуться.
Ализир шёл молча, и это молчание было абсолютно новым. Не тем лёгким, театральным, каким он обычно выдерживал паузу, пока копил в уме хлёсткую шутку или аргумент. Это молчание было тяжёлым, непривычным, удушливым. Альгор, шагавший рядом, кожей чувствовал, как старший брат мучительно ищет слова и впервые в жизни не может их найти.
Они потеряли почти полдня. Их бесценные девяносто суток стали короче на двенадцать часов, и этих часов им будет катастрофически не хватать. И не хватало их исключительно из-за одного закрытого ящика, который Ализир самоуверенно взял не глядя, не спросив, не подумав. Из-за его коронного, беспечного «я согласен», из-за его слепого напора, из-за укоренившейся привычки всегда выигрывать, не считая сдачу.
Если бы не Альгор. Если бы не его маниакальное внимание к квадратным гвоздям и цвету дерева под планками. Если бы не его тихий, непререкаемый голос в комнате с дышащими стенами — они бы прямо сейчас сидели в тропической тюрьме и бессильно смотрели, как тают их сутки. И Ализир не вывернулся бы из этого капкана никаким столичным шармом, потому что харизма здесь не работала. Здесь сработал только чистый ум, которого у Ализира в тот момент на причале не оказалось.
Ализир тяжело остановился посреди светящейся набережной. Он поднял руку и снял очки — медленно, в точности тем же жестом, каким снимал их в элитном клубе, идя на обострение ставки. Долго и бессмысленно протирал абсолютно чистые стёкла краем рубашки. Затем надел обратно.
Но суть этого жеста кардинально изменилась. В клубе он сбрасывал маску дипломата, чтобы обнажить клыки хищника и ударить. Здесь он снял её для того, чтобы на одну секунду перестать быть тем непогрешимым Ализиром, который всегда выигрывает. Чтобы посмотреть на брата без защитного золотого блика. Голыми, беззащитными глазами.
В этих глазах впервые за всю их долгую дорогу не было ни фирменной улыбки, ни бронированной уверенности. В них плескалось только тихое, горькое и растерянное понимание: он только что втянул брата в чужую грязную игру. Брат его из неё вытащил. Но в следующий раз может и не вытащить.
Ализир приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то — путаное извинение, неловкое объяснение, глупую шутку, что угодно, лишь бы заполнить звенящую тишину, — и тут же закрыл, так ничего и не произнеся. Ни одно слово сейчас не подходило. Вместо пустых слов он просто положил руку брату на плечо. Тяжело, без своей обычной светской лёгкости, всем весом признавая вину.
Альгор секунду смотрел на его руку. Где-то внутри него, под рёбрами, боролись два голоса. Один — холодный и злой — требовал сказать: «Я же предупреждал тебя в Хелвинге». Этот голос помнил всё: и клуб, где брат поставил на кон его чертежи не глядя, и кран, который починили за сорок минут, чтобы тут же обменять эту работу на чужой закрытый ящик, и таможню, где они потеряли полдня по милости его же беспечности. Но второй голос был тише и старше. Он помнил другое: ржавую свалку, механическую птицу, пролетевшую пять секунд, и то, как Ализир вставал глухой стеной перед каждым, кто говорил «нет». Альгор выбрал второй. Он молча накрыл пальцы брата своей испачканной ладонью.
Они постояли так, замерев под голубоватым светом чужих живых деревьев, и этого было более чем довольно. Они оба поняли всё, что не было сказано вслух. И тот ледяной холодок, что осел на дно души у каждого из них, внезапно стал общим — и оттого сделался чуть легче.
— Эй, столичные! — окликнул их скрипучий голос.
Тот самый усталый чиновник, вышедший из конторы следом, стоял у резных деревянных ворот. Он окликнул их не по долгу службы, а так, как окликают людей, которых почему-то не хочется отпускать в чужую ночь без напутствия.
— Раз уж вы всё равно потеряли из-за нас полдня, — сказал он, подходя ближе. В его сером, измятом лице мелькнуло что-то, отдалённо похожее на человеческое участие. — Я дам вам письмо к капитану одного речного судна. Оно уходит завтра на самом рассвете вверх по реке, к внутренним провинциям. Этот маршрут срезает три дня пути в обход побережья. А вам, судя по вашим глазам, сэкономленные дни сейчас нужны гораздо больше, чем мне — спокойный сон.
Он протянул Ализиру запечатанный конверт, но пальцы не разжал.
— И ещё одно, — чиновник тяжело помедлил, глядя куда-то вдаль, в фосфоресцирующую темноту между кронами. — Ящик, который вам подсунули, — это не рядовая контрабанда. Подобные грузы, обитые жестью с чужим клеймом, тихо ходят через наш порт уже не первый месяц. И ходят они к одному и тому же человеку, которого я не могу ни назвать, ни поймать, потому что за его спиной стоят фигуры, способные раздавить меня одним росчерком пера. Ящики несут не на рынок. Их носят в закрытую усадьбу за Поющими садами, на северной окраине. Кем-то, кого держат там и не выпускают.
Он наконец отпустил конверт.
— Я не знаю, кто там сидит и почему. Но если вы ищете настоящую беду — а вы, столичные чужаки, вечно ищете беду, — то она живёт именно там.
Чиновник сухо кивнул и растворился в светящейся тропической ночи.
Братья остались стоять у ворот конторы. Ализир неотрывно смотрел на спасительное письмо в своей руке, а Альгор поднял взгляд на север. Туда, где за светящимися кронами мангров, за Поющими садами, в наглухо закрытой усадьбе сидел кто-то, кого лишили свободы. И оба они, не сговариваясь, поняли одну истину: полдня, безвозвратно потерянные из-за чужого ящика, привели их не в тупик. Они привели их к двери, в которую иначе они не постучали бы никогда в жизни.
***
А в это самое время, в здании портовой таможни Зангрила, всего в трёх извилистых кварталах от светящейся набережной, по которой братья шли к своей случайной двери, Сара Фокстроджент сидела над теми же самыми реестрами, что и усталый чиновник.
Только читала она их совершенно иначе. Она искала не строки о перемещении грузов, а строки о движении денег. И в этих колонках цифр она уже целый час ясно видела то, чего не смог разглядеть ни один зангрильский стражник.
Она нашла банковский перевод из Орлсума, ушедший неделю назад на имя хелвингского шкипера Бранта. А от него — тонкий, почти невидимый финансовый ручеёк на имя человека, которого физически не существовало ни в одном налоговом реестре, кроме этого. Человека, который сегодня, в последние часы, подал в порту Зангрила официальное заявление о краже ящика, обитого жестью с хелвингским клеймом.
Сара с силой провела ногтем по сухой строке и поняла всё разом. Синдикат Вульпина не просто следил за её братьями — синдикат играл ими, как слепыми пешками. Они провели запрещённый груз руками Ализира и Альгора, чтобы не светить собственных курьеров, и намеренно оставили их расплачиваться. И сделали это настолько виртуозно и тихо, что ни одна местная ищейка не увидела бы в этом ничего, кроме рядового задержания двух незадачливых столичных идиотов.
Её братья сейчас сидели в конторе, теряя драгоценные часы, которых у них не было.
Сара с глухим хлопком закрыла тяжёлый таможенный реестр. Встала, поправила воротник и стремительно пошла к выходу.
Когда она ступила на улицу, двойной свет двух солнц и третий, пульсирующий голубоватый отсвет зангрильской ночи легли ей под ноги нечётко, размыто. Но её тени тянулись по-прежнему только в одну сторону — строго на север. Туда, куда, как она абсолютно точно знала, неизбежно пойдут и они.
Потому что беда в этом тропическом порту жила в одном и том же месте для них троих. И Сара Фокстроджент собиралась добраться до неё первой.
***
В ту ночь они больше никуда не пошли.
Усталый портовый чиновник отпустил их под самые сумерки, когда двойное небо над Зангрилом уже начало наливаться густым, тропическим индиго. Братья, измотанные морально и физически, рухнули за первый попавшийся стол в портовой чайной на окраине набережной.
Она была низкой, сплетённой из толстых живых лоз. Стены здесь не просто дышали теплом — они мягко пульсировали, светясь изнутри тусклым, обволакивающим янтарным светом. Это был совсем не тот надменный, холодный голубой неон, что заливал вычурные дома богатых торговцев у пристани; это был свет домашнего очага, уютный и приглушенный, как пламя керосиновой лампы под старым абажуром.
Пожилая смуглая хозяйка, даже не удосужившись задать вопрос, молча поставила перед ними две глиняные миски с чем-то невыносимо густым и пряным. От варева густо шёл пар, пахнущий жгучим имбирём, кокосовым молоком и какой-то сладкой, дурманящей смолой. Следом на стол опустился кувшин тёплого терпкого настоя. Хозяйка бесшумно удалилась, не требуя ни вежливых слов, ни платы вперёд. И в её молчаливом, житейском «сначала поешьте, потом сочтёмся» оказалось куда больше человеческого милосердия, чем во всех церемонных кивках портовой стражи за последние часы.