Метка Агафии

Глава I

Железо

XIII век, 1241 год, Карпаты, Венгерское королевство, деревня у замка Венцеслава.

Молот Мирослава падал на наковальню с такой силой, что искры летели в темноту кузницы, как мелкие звезды, рождающиеся и умирающие в одно мгновение.

У стены, где воздух был горячим и тяжёлым от дыма, сидел на корточках его сын Мариус и точил клинок. Отец выковал его три зимы назад, когда юноша ещё не знал, что железо умеет петь.

За дверью шёл мокрый снег — апрель в Карпатах никогда не торопился с весной. Из-за порога донёсся топот сапог: мать Агафия несла ведро воды из колодца.

«Ты снова забыл уголь», — сказала она, но не сердилась. Парень знал, что она улыбается, хотя в полумраке не видел лица.

Мирослав не отвечал — никогда не отвечал, когда работал. Молот продолжал падать, рождая из бесформенного куска металла нечто, что ещё не знало своего имени.

Мариус поднял глаза. Широкие плечи отца согнуты над горном, руки в шрамах от ожогов, лицо словно высечено из того же камня, что и гора за рекой.

«Меч для барона Венцеслава», — внезапно произнёс Мирослав. Молот замер в воздухе, и в кузнице стало так тихо, что слышно было, как капает вода с крыши.

Сын кузнеца кивнул — он знал, что это значит. Если меч понравится, отец получит землю. А земля у отца — значит, земля и у него, когда придёт время.

«Помоги мне», — сказал Мирослав. Это была не просьба. Так отец называл любовь, которую не умел произносить вслух.

Мариус подошёл к горну. Жар обжёг лицо, но он не отступил — отступать от жара значило отступать от всего, чему его учили с семи лет.

Мать положила ведро в угол и подошла к ним. Пахло травами, которыми она лечила деревенских детей от кашля. Этот запах всегда означал, что мир ещё не сломался.

«Барон приедет через месяц», — сказала Агафия голосом, тихим, как шелест буквых листьев в лесу. Там Мариус крался прошлым летом, чтобы стрелять из самодельного лука по мишеням из мха.

Мирослав кивнул, молот снова упал. Юноша понял: отец не спит уже три ночи. По утрам мать находила его у погасшего горна, с мечом на коленях.

«Я хочу научиться», — сказал он. Речь шла не про меч — ножи и подковы он ковать умел. Речь шла о том, как заставить железо слушаться, как собаку, что знает хозяина по запаху.

«Ты научишься», — ответил Мирослав. Впервые за вечер он посмотрел на сына, и Мариус увидел в его глазах не усталость, а огонь страшнее жара горна.

За окном проехал всадник — баронский гонец, судя по цветам на плаще. Лошадь фыркнула, и юноша подумал: всадник даже не заметил кузницу, хотя дым из её трубы был виден за три версты.

«Почему он не поздоровался?» — спросил Мариус, когда стук копыт стих. Ответа не последовало: отец снова работал, а мать молча ушла в дом.

Но ответ он знал. Ещё в семь лет он заметил, как барон проезжал мимо деда, стоявшего сняв шапку, а тот даже не кивнул.

Для лорда кузница — просто дым, не нуждающийся в приветствии. Кузнец — руки, что делают по приказу, и рот, что молчит, когда велено молчать.

Молот упал в последний раз. Мирослав поднял заготовку к свету, и сын увидел, как металл отражает пламя. Похоже на глаз, ещё не решивший, будет ли смотреть с добротой или с гневом.

Мать позвала ужинать. В доме пахло хлебом и чесноком, и из-за стола доносилось напевание — колыбельная на том языке, которого отец никогда не учил Мариуса понимать.

Мирослав ел молча, но юноша заметил, как тот смотрел на Агафию, когда она пела. Не с любовью и не с ненавистью — с чем-то трудным, чего он ещё не умел назвать.

После ужина Мариус вышел на улицу. Снег превратился в мелкий дождь, бил по лицу иглами, но в дом не пошёл — в кузнице ещё горел свет, и он знал, кто там.

Он пошёл в лес, к месту, где прятал самодельный лук из ивовой ветви. Натянул тетиву, пустил стрелу в темноту, не видя мишени, но слыша удар о ствол бука.

«Ты стреляешь лучше, чем куешь», — раздалось за спиной. Обернулся: отец стоял под дождём без плаща, и в руке у него был тот самый клинок, что точили в кузнице.

«Я учился», — ответил он, ждал гнева. Лук — игры, кузница — жизнь. Но Мирослав лишь кивнул и протянул клинок.

«Завтра покажешь». Это было всё, но парень понял: отец не злился. И это было страшнее крика.

Шли домой вдвоём. Дождь стих, в лесу кричала сова. Мариус думал, что в этой деревне, у этого замка, в этих горах есть нечто, что он ещё не понимает, но уже чувствует под кожей.

Той ночью он долго не спал — лежал на соломе, глядя в темноту, и слышал, как родители шепчутся в соседней комнате. Слова неразборчивы, но голос матери был тих, а отца — всё громче.

«Эх, опять ссорятся», — подумал Мариус и заснул.

Утром кузница снова дымилась, он снова сидел у стены, молот снова падал. Теперь замечал: между ударами есть паузы, когда отец смотрит на меч. Паузы длиннее, чем вчера, и в них что-то росло.

Дни шли, апрель сдался маю, май принёс тепло, растопившее последний снег на склонах. Каждый вечер Мариус ходил в лес, и отец иногда шёл за ним, молча глядя, как летят стрелы.

Меч был почти готов — лезвие блестело, как лёд на реке в январе. Рукоять обтянута кожей из оленьей шкуры, выделанной им самим. На гарде Мирослав выгравировал вензель барона.

«Завтра», — сказал отец в последний вечер. Юноша увидел, как дрожат его руки, убирая инструменты. Впервые. И не знал, что это значит.

Ужинали молча. Агафия не пела, свет лучины был жёлтым и неподвижным. Казалось, в комнате есть что-то невидимое — тяжёлое, дышащее в углу.

Мариус лёг рано, но не спал. Слышал, как отец встал среди ночи и вышел. Подошёл к окну: Отец стоит в кузнице при свете свечи, меч лежит перед ним, и он смотрит на него, как на сына, которого потерял.

«Он боится», — подумал юноша. Неожиданно и больно. Отец, двадцать лет ковавший мечи, не мог бояться железа. Но боялся — боялся, что барон скажет «нет».

Он вернулся к соломе, лежал с открытыми глазами. Думал о земле, что обещали, о доме, что построят, о своих мечах, о сыне, что будет точить клинок у стены.

Думал до рассвета. Когда солнце встало над горами, залив кузницу розовым светом, послышались копыта — много копыт, глухой перестук по мокрой от дождя земле, и звук был таким близким, что Мариус выбежал на улицу босиком, забыв и про сапоги, и про плащ.

К замку поднималась свита. Впереди — трое гонцов в серых плащах с вензелем Венцеслава, потом четверо всадников в кольчугах, с алебардами наперевес. За ними — конь вороной масти, и на нём сам барон, в золотом шлеме, с меховой накидкой на плечах, такой яркий, что розовый рассвет побледнел рядом с ним. Мариус никогда не видел столько золота в одном месте.

Мирослав стоял в дверях кузницы, в лучшей рубахе — той самой, что Агафия выстирала вчера и высушила у печи. В руках — меч, завёрнутый в бархат. Отец выпрямился. Плечи стали шире. Он смотрел на приближающихся не как крестьянин, а как человек, который что-то имеет.

— Стоять, — скомандовал один из гонцов, спешившись. — Кто ты, что держишь дорогу?

— Мирослав Кузнец, — ответил отец, и голос его был ровным, хотя Мариус заметил, как дрожит бархат на мече. — С мечом для господина барона.

Гонец кивнул и отступил в сторону. Барон Венцеслав спешился сам, передав поводья оруженосцу, и подошёл ближе. Был он моложе, чем Мариус ожидал — лет тридцати пяти, сухой, с острым носом и глазами цвета перегоревшей стали. На пальце — перстень с чёрным камнем, который поглощал свет.

— Покажи, — сказал барон. Не «здравствуй», не «спасибо». Просто — покажи.

Мирослав развернул бархат. Меч лёг на ткань, и утреннее солнце ударило по лезвию так, что Мариус прищурился. Барон взял клинок одной рукой, повернул, рассматривая гарду. Потом — быстрым движением, от которого охранники вздрогнули, — взмахнул. Воздух засвистел.

— Тяжёлый? — спросил барон.

— Три фунта и семь унций, господин, — ответил Мирослав. — Баланс на три пальца от гарды. Режет железо, не ломается о кольчугу.

Барон кивнул. Не улыбнулся, но Мариус заметил, как его веки приподнялись — на долю секунды, не больше. Он положил меч на ладонь, как весы, потом сжал рукоять и сделал ещё один взмах. Лезвие прорезало утренний воздух, и птицы в кустах у дороги вспорхнули.

— Хорошо, — сказал барон. И добавил, уже отходя к коню: — Земля — от реки до дубравы. Староста завтра принесёт пергамент.

Мирослав поклонился. Низко — так, что лоб почти коснулся колен. Когда он выпрямился, Мариус увидел на его лице не радость. Он увидел что-то особенное: словно отец стоял на краю пропасти, заглянул вниз — и обнаружил, что там не тьма, а земля.

Барон взобрался на коня, не глядя назад. Свита тронулась, копыта загремели по камням, и пыль, что поднялась за ними, была золотистой на розовом свете. Мирослав стоял и смотрел, пока последний всадник не скрылся за поворотом дороги. Потом повернулся к сыну.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнём новую жизнь.

Мариус кивнул. Но глядя на отца, он вдруг подумал, что меч, который уехал с бароном, был лишь железом. А то, что отец выковал в себе за эти месяцы — куда тяжелее и острее любого клинка.