Оборотни. Очерки притворства и приспособленчества

Жизнь чоновцев1 была напряжённой. Караульная служба – охрана оружейного склада на окраине города и пороховых складов за городом – сочеталась с работой по восстановлению хозяйства. Да и короткий отдых был тревожным: усиленное ночное патрулирование и выступления по тревоге для отражения нападений на склад боеприпасов (пороховой склад) были не редкостью.

По уезду и в окрестностях города бродили отряды атамана Семёнова, мелкие, но подвижные. Семёновцы пользовались поддержкой казаков, лишившихся царских привилегий, купцов, сжатых тисками комбедов, «зелёных», скрывавшихся в лесах, и белогвардейцев, притаившихся среди населения.

Отряды делали налёты на сёла и аулы, расправлялись с теми, кто поддерживал большевиков.

Но чоновцы, военкомат, партийное руководство, а тем более чекисты, понимали, что это не главное. Это только борьба нервов, психологическая война, цель которой была: по возможности разрушить ядро, уничтожить актив, запугать робких, парализовать сопротивление населения. Чувствовалось, что белогвардейцы группируют и организуют силы, действуют по обдуманной программе тихо и осторожно. В ход было пущено всё: слухи об успехах Врангеля и о помощи войск сильнейших стран, религиозные пророчества, слухи о чудесах и видениях. Даже сочувствующим советской власти подсовывали лозунг: «За советы, против коммунистов!» с густейшей примесью антисемитизма.

– Да, клин клином вышибать надо, – задумчиво произнёс Юрьев, вернувшись от начальника ЧК. – Вот, Ганьша, есть у меня особое тебе задание. Хочу послать тебя в разведку.

Вечерняя дрёма и скука моментально слетели. Замелькали образы героев книг Майн Рида, Фенимора Купера, Густава Эмара… Даже Юрьев на минуту показался вождём индейского племени.

– Дело сложное. Не знаю, сумеешь ли видеть то, что нужно.

– Чай не слепой!

– Тут не только видеть, но и замечать надо. Видеть скрытое, хитро замаскированное. Трудно заметить жаворонка на земле, выпь в камыше, белку на сосне, богомолку на стебле травы. А тут дело более сложное – надо за внешностью душу видеть. Надо и самому замаскироваться. Замечать всё, но самому быть незаметным. Смотреть внимательно, но казаться равнодушным. Всматриваться пристально, но не в упор, а боковым зрением. Не упускать из виду, но не лезть на глаза. Ты уже знаешь, что такое конспирация, но тут сложнее, чем было у рабочих со шпиками. Оденься беспризорным, поброди, вечером доложишь.

Раньше базар казался ему выставкой товаров, которые заслоняли людей. На базар привозили всё лучшее, или старались показать с лучшей стороны. Но верить базару нельзя, покупателю надо было уметь отличить красивую подделку. Сливочное масло подкрашивалось морковным соком, но к нему подмешивался творог. Мёд смешивался с патокой и прельщал своей «свежестью». Сливки прельщали густотой, но в них был добавлен мел. Горох удивлял отборной величиной, но это только с казовой стороны: смотреть надо с тыльной стороны или под спудом. Муку надо пробовать на вкус и брать щепотку, запуская руку поглубже. Рыбу надо нюхать под жабрами, курице – гузку…

Хитростей много, и надо было уметь их разгадывать. Нельзя верить внешности. Нельзя доверять своим глазам…

Теперь надо было разгадать фальсификацию людей.

Сперва пестрота базара мешала заметить и выделить кого-то по отдельности. Потом Ганя начал отличать перекупщиков и апсатарок2 от обывателей. На крестьян смотреть было скучно. У них был растерянно-настороженный взгляд, неуклюжие движения. Но скоро мальчик заметил, что некоторые крестььяне не так уж неуклюжи, не так уж робки. Их движения были уверенны и чётки, взгляд суровый и пристальный, в разговорах слышался повелительный тон. Продавая товар, они не рядились, не уговаривали и без сожаления отпускали покупателя без покупки. С некоторыми рядились тихо, без азарта.

Бросилась в глаза одна особенность: после напряжённого общения с покупателем, оставшись наедине, крестьянин расслаблял всё тело: опускал руки, голову, расслаблял мускулы лица. А некоторые наоборот – группировались, распрямлялись, разворачивали плечи, расправляли рубаху, сгоняя складки большими пальцами, засунутыми за пояс.

Особенно удивлял один «крестьянин», который на своих бутылах3 чувствовал шпоры, левой рукой не размахивал, а прижимал её к бедру, снимая шапку, не хватал её за верх, а брал спереди, делая складку.

Но скоро внимание Гани привлёк нищий, не то юноша, не то захудалый мужичишка, которые просил подаяние – не у апсатарок, где шансы на скупую щедрость были повыше, не шнырял в обжорном ряду, где можно было урвать кусок, а у подозрительно-нерасторопных торговцев из крестьян. Те провожали его подозрительными и ненавидящими взглядами. Однако здесь Ганины наблюдения не дали ничего интересного. Нищий явно был одинок. Ясно, что он не заговорщик, не жулик, и уж конечно, не нищий. Надо посоветоваться с Юрьевым.

Вечером Ганя подробно доложил обо всём Юрьеву, и даже особенно о нищем, но Юрьев обидно посмеивался. Потом он позвонил по телефону и попросил прийти Рогачёва. Гане интересно было встретить известного сотрудника ЧК, которого он видел только мельком. Каково же было его удивление, когда он узнал в нём того самого нищего, правда, одетого теперь в безупречно подогнанную кожаную тужурку, галифе с леями4 и щегольские сапоги. Юрьев доложил ему о наблюдениях Гани. Рогачёв встал и горячо пожал мальчику руку.

– Это хорошо, что ты разоблачил меня. Хуже было бы, если бы я попал в руки к этим «крестьянам». Давай теперь, браток, вместе сотрудничать. Возьмём под наблюдение этого «крестьянина». Тебе будут помогать, но знать будешь только меня, и то через рыбака на стрелке, где будешь и ночевать. Ни к ЧОНу, ни к дому близко не подходи. Нет у тебя ни близких, ни знакомых.

Пять дней бродил Ганя по базару и городу в рваной одежде, дрожа совсем не притворно. Но это не охлаждало его рвения. Да и лишения не были таким уж необычном состоянием – наоборот: нищенство оказалось сытной и лёгкой жизнью. Главное – он учился глядеть и видеть.

Но кто-то видел больше него. Кто-то сумел разгадать в странном крестьянине полковника Мезенцева. Кто-то сумел разгадать коварный план восстания, назначенного на первое мая. Кто-то сумел застать врасплох штаб повстанцев и арестовать главарей. После чего рабочие отряды и ЧОН разбили отряды «зелёных», и в округе наступило спокойствие, которое позволило расформировать ЧОН, заместив его частями военкомата и народной милицией.

Ганя ушёл в «запас», но был вознаграждён сверх всяких ожиданий. Рогачёв вполне официально вручил ему сверкающий никелировкой смит-вессон и выдавал по десятку патронов в неделю, принимая зачёты по стрельбе. Сам он стрелял из нагана виртуозно.

Военком Королёв разрешил Гане практиковаться в верховой езде на своём англо-арабе Зевсе, когда его выводил на корде старый ремонтёр. Иногда он брал Ганю коноводом, если предполагал застрять, а коня надо было вернуть в военкомат.

По понедельникам Ганя являлся на полигон, получал обойму патронов и карабин, участвовал в стрельбах.

В начале июня он снова был «мобилизован».

Отряд по сбору продразвёрстки и организации советов отправлялся в рейс от Бухтармы5 до Зайсана6. Командиром отряда был Королёв, комиссаром – Юрьев, уполномоченным Совдепа – Ганин отец.

Это была великолепная школа классовой борьбы. Юрьев заботливо учил видеть добрую душу простых людей, чёрствую душу богачей и робко-неустойчивую душу людей «благородного труда».

Но описывать это нет смысла. Это прожитый этап истории. Время и люди имели тогда свои особенности, которые неприменимы к вам7 и к вашему времени – кроме того, что свойственно всем людям всех времён.

Ганя не помнил его фамилии, но человека запомнил навсегда. Мог бы даже нарисовать портрет этого прапорщика с кудрявыми чёрными волосами, затянутого в кавалерийскую венгерку, в кожаных перчатках, не с нагайкой, а с изящным стеком в руках. Он приветливо шутил с женщинами, толпившимися у ворот крепостной тюрьмы, и с нижними чинами. Но все знали, что стек не был просто красивой игрушкой: гибкий стальной сердечник, сплетённый хромовыми ленточками, рассекал тело до кости.

Каково же было удивление Гани, когда этот красавец явился в класс в качестве учителя физики. Он сразу же завоевал расположение учеников стройностью изложения материала и удачно вставленной шуткой. Но когда он чертил на доске схемы, Ганя видел в его руке стек.

В разговоре с начальником ГПУ Ольгой Липкиной Ганя признался, что ему трудно учиться у этого белогвардейского офицера, но Липкина объяснила:

– Сами знаем. Он не из злостных. На учёте состоит, отмечается аккуратно, работает охотно и добросовестно, да и социальное происхождение у него не дворянское. У белых он был чужой, со временем наш будет совсем. А нам надо учиться. Учиться у врагов, чтобы отнять у них это превосходство в знаниях…

Правда, скоро он исчез из школы, а Ганя уехал в Омск. Позже узнал, что бывший офицер женился на дочери дворянина, махрового монархиста, устроил пышную свадьбу с венчанием в церкви, да ещё, воспользовавшись доверчивостью военкома Королёва, использовал для свадебного поезда коней и тачанку военкомата.

После революции в разговорную речь обильным потоком хлынули иностранные слова. Они порой затемняли подлинный смысл, который мог быть чётко выражен русскими словами. Так самому распространённому слову «коммунист» предпочитали «большевик», по смыслу – «большинство», «общность». Слово «коммуна» заменяли словами «артель», «общество», «община».

Очень распространённым стало слово «лояльный». Словарь объяснял его так:

Лояльный – (от франц. loyal, букв. «верный»)

1. держащийся в границах законности (иногда только внешне), выполняющий установления и требования органов власти;

2. беспристрастно относящийся к кому-либо, чему-либо.

Люди же, не задумываясь, переводили это слово как «приспособленец».

Выходец из рабочей среды стал лояльным, далёким от политики:

Он одинаково относился ко всем и потому всем был хорош. С учительской работы он ушёл, поступил объездчиком в лесничество и отдался делу всей душой: организовывал заповедники, охотничье хозяйство, журнал «Охотник Алтая», сотрудничал в институте природоведения.

Он ушёл в лес и обрёл покой поцарапанной совести.

Такая личность не беспокоила органы государственного надзора, тем более что человек с воодушевлением делал полезное Советской власти (впрочем, как и любой другой) дело охраны природы и умножения её богатств. Народу, окружённому явными и тайными врагами, нужны были лояльные люди, не ратующие ни за доктрину Троцкого о перманентной революции, ни за бухаринскую концепцию о врастании кулака в социализм, и уж, конечно, не участвующие во вредительстве.

Но прапорщик остался жив и появился в образе литературного героя Рокотова. Он поднялся во весь рост в новом изящном обличии, без стека. И первое, что он сделал, – похоронил свои жертвы, свидетелей событий тех дней, и заслонил своей фигурой подлинных борцов революции.

И победа осталась за ним. Его оружие оказалось действенней.

Шло время. События тех дней стали историей. Партия не забыла своих борцов. Истпарт9 собирал материалы. Истинные дела были зафиксированы и сохранены. Документы и материалы собраны и подшиты. Они бережно хранятся в архивах, охраняемых государством. Это – торжественно-почётная могила, на которую приходят в торжественные дни почтить память погибших. Но кладбище хранит память, но не пытается оживить покойников. Никто не смеет тревожить покой этих могил.

И прапорщик пошёл в поход.

Время шло.

Прапорщик от инфантерии стал генералом от литературы. Он захватил позиции в литературе, на радио, в молодёжных аудиториях, даже в штабе центрального органа писателей, и вышел на оперативный простор. В его распоряжении были мобильные части журналистики, ударные силы беллетристики, умело камуфлированные художественным вымыслом, который давал право в увлекательной форме изменять факты, обращать героизм в случайность, придавать трогательное значение мелочам, выдвигая их на передний план. Изменив названия, превратить Усть-Каменогорск в Усть-Утёсовск, Ульбу в Гульбу. Подменять фамилии: Малашкин стал Милашкиным, Королёв – Богатырёвым, Дагаев – Гагаевым. Он мог всему придать желаемый характер, не считаясь с фактами. Не почтить молчанием, а убить умалчиванием подлинных героев – таких, как Юрьев, Мельников, Колмыков, Брежнев, Костюрин, Рутковский, Заплетнюк и другие, заслонив их фигурой Рокотова.

Вот повесть «Друзья», где с XIV главы, для завязки сюжета, дан эпизод восстания в крепостной тюрьме 22 июня 1919 года, сведённый к ребяческим похождениям Алёши Белозёрова. В результате трагическая история превратилась в беллетристику, где главной движущей силой партизанской борьбы оказались мальчик с заимки, по детски беспомощный Алёша, и медвежонок Бобошка.

А могилы и архивы хранили молчание.

Вот «Первая любовь», где события грозного времени, столкновение двух миров, служат лишь фоном и пьедесталом для удачливого, приятного во всех отношениях Рокотова. Но рокот волн революции заглушает ласковый шум прибоя, тонких чувств юноши, осчастливленного вниманием тоскующей жены миллионщика.

Прапорщик старается изобразить себя чувствительным демократом, которого шокирует издевательство над солдатом-киргизом. Он по-барски снисходительно относится к «своему» преданному рабски денщику. Его возмущает прогнивший быт офицерства, но это благородное возмущение не толкает его на крайности, у него и мысли нет уйти к партизанам. Он способен только морщиться и показывать кукиш в кармане. Он отважился на драку (одиночную), когда действия его сослуживца приняли угрожающий его жизни оборот, а у санитарного вагона были красные. Но красные не были для него своими. Грубая солдатня обидела его, забрав у него запас продуктов. Но, «рабскую верность храня»10, денщик спасает его барахлишко, и это позволяет ему появиться в городе в шикарном виде.

Вот лирическая альтернатива буриданова осла: выбор между женой миллионщика и дочерью председателя земской управы. Побуждает (вторая по счёту) первая любовь.

Как мирно-прекрасна привольная жизнь нежно влюблённого учителя, отошедшего от сельских детей, прапорщика, отошедшего от борьбы двух непримиримо враждебных классов, в смертельной схватке решающих судьбу народа и страны… Когда простые рыбаки оставили привычные им рыболовные снасти и вступили в бой со специалистами войны, а прапорщик наслаждался вкусом «царской ухи» из рыбы, откормленной трупами расстрелянных коммунистов.

Пока рыболовствующий прапорщик сражался с деспотичным дворянином – отцом своей возлюбленной (боевые потери – лодка, расстрелянная отцом) и с чванливым, заносчивым соперником, народ разрушил сословные перегородки и лишил дворян их привилегий. Тем самым прапорщику было преподнесено его личное счастье на тарелочке с голубой каёмочкой, и он совершил важнейший политический акт, заключив союз труда и благородства, торжественно оформив его в церкви.

По образу и подобию Рокотова созданы и герои других романов.

Вот «Ручьи весенние», где автор воспевает подвиги сына высокопоставленных родителей (помечу его буквой А). А работает в аппарате министерства и находится на вершине благополучия. Он влюблён в высокопоставленную девушку (помечу её буквой Б, добавив: «Извините за выражение»).

А совершает подвиг, отправляясь работать на периферию, под боком у дядюшки, тоже высокопоставленного, на должность простого старшего агронома совхоза. Между охотничьих удач ему удаётся наладить хозяйство совхоза при горячей помощи простой девушки-агронома, в которую он влюбляется (очередная эксцентричность).

С такими победами А возвращается в лоно семьи, порвав отношения с Б, стяжавшей лавры Мессалины. Родители, как люди передовые, смиряются (скрепя сердце) с выбором сына, утешая себя тем, что «светскость» они сумеют привить его избраннице, потому что её простота слишком примитивна в условиях высокопоставленного общества.

Сирена мещанства поёт свои песни…

Трубадур изящной жизни вышел из леса, где скрывался, как когда-то скрывались зелёные от белых и красных – в ожидании времени, когда они смогут устроить свою красивую жизнь.

Он живёт среди потомков Якова, Колмогорова, наследников Юрьева, Мельникова, Мелашкина, и они видят его.

Видят, но замечают ли мутное пятно оборотня?

А должны бы заметить. Должны бы, заметив, указать.

Вот каким увидел его Победитель, сын Крепости Духа (Габриэля), и мы словно слышим голос панночки11: «Слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней… Отыщи её, парубок!».

Из письма Победителя, сына Габриэля

«Москва, 2 сентября 1966 года.

Был я у П. Опишу всё подробно.

Созвонился с ним, приехал, по его приглашению, к нему на дачу. Остановился у калитки, ведущей в аккуратненький сад. Прямо напротив – веранда, где сидели невысокий седой человек и две узеньких низеньких старушки. Ели. П., заметив меня, встал, пошёл встречать. Открыл калитку, поздоровался – и сразу же повёл наверх, в рабочую комнату. Комната – чистая, картинная. Большое окно. Напротив – камин с остатками пепла. Стол невдалеке от окна, заложенный листами, рукописями и книгами. Несколько низких креслиц, книжный шкаф, с «работами», книгами. В углу, на стене – голова лося, ружьё. По стенам – картины и эстампы.

Он, оказывается, думал, что ты – Яков Васильевич, а не сын его. Того он знал лично, описал его внешность (мне она знакома по фото), и всё говорил, каким деятельным человеком был Я.В.

…Расспрашивал меня о тебе, хотя, по-моему, рассчитывать на его помощь не стоит. Прочёл письмо и начал говорить. Долго и довольно самовлюблённо. О том, как он занят, о том, сколько ему приходит писем, о том, сколько людей предлагают ему материалы, о том, что он не гонится за скрупулёзностью, о праве художника переделывать факты во имя высоких замыслов. Заодно о том, сколько его издают и каким признанием он пользуется. Он, очевидно, опасался того, что ты жаждешь печататься, жаждешь упоминания в его книгах. Я убедил его, что это не так.

Он интересный человек и отнёсся ко мне (и к тебе) с большим вниманием…

…Взял твою машинопись «Три поколения», обещал тщательно, с карандашом прочесть, надеясь не только дать отзыв, но и почерпнуть что-то из прочитанного (я ему сказал, что второе-то и важно). В общем, в конце октября он вернётся в Москву, и я с ним снова встречусь. Возможно, что он напишет тебе…».