Надежда

– Ты себя хорошей считаешь?

– Не знаю… Нет, конечно. В душе я мягкая, добрая, снисходительная. Но когда развеселюсь или рассержусь, то затормозить не всегда получается. Мне потом бывает неловко. Но знаете: в этом году я замечаю улучшения, весьма ощутимые перемены. Честное слово! Это прогресс! Я счастлива этим. Знаю, что скромность и воспитанность украшают человека, поэтому очень стараюсь, – без эмоций закончила я.

– Скромность бывает разная. Одна украшает, а другая укрощает человека, – задумчиво произнес Ефим Борисович.

– Как это? – удивилась я.

– Скромный человек, – значит совестливый. Такой не сможет хамить. Но иногда скромность принижает. Она возникает из-за неуверенности в себе. Такая совестливость – не положительный фактор. Она мешает человеку достигать вершин, которых он заслуживает. Поняла?

– Поняла, – выдохнула я. – Мой дедушка Яша сейчас сказал бы, что я веду себя, как наивная навязчивая провинциалка. Попросту – деревня. Скромности не хватает. Но это не из-за самомнения. От любознательности. Это меня немного оправдывает?

– В данном случае на восемьдесят процентов, – улыбнулся гость.

– Спасибо, – обрадовалась я.

– В нашем разговоре ты пытаешься меня «вести»? – мягко предположил Ефим Борисович.

– То есть захватывать инициативу? Нет! Что Вы! С Вами я не сумею, да и не нужно мне это. Я Вас слушать хочу. Увлекаюсь в силу привычки. Я сумбурно бросаюсь из стороны в сторону, как вратарь на мяч. А вот у Вас определенная стратегия и тактика. Вы разговариваете, как в шахматы играете: деликатно ведете беседу к заранее намеченной цели, – сделала я комплимент приятному тонкому собеседнику.

– Да нет у меня цели. Просто с тобой интересно. Такая беседа одинаково необходима и полезна нам обоим. Ты же не скажешь: «Какое горькое разочарование этот пустой, никчемный разговор!» И я тоже.

Я восприняла слова Ефима Борисовича как ответный реверанс взрослого, но все же смутилась и сменила тему разговора.

– Вы в детстве в городе жили, в богатой культурной семье?

– Думаешь, если я пришел в вашу школу в качестве педагога-исследователя, то и в детстве спал, обсыпанный конфетами? Мы жили на Алтае. Отец был секретарем горсовета. Потрясающе умный был человек. Талантливый во всем. На балалайке виртуозно играл. Шел он как-то через подземный переход, остановился, взял у нищего балалайку и давай петь и себе аккомпанировать. Люди деньги стали давать нищему. Представляешь картину: нищий в рубище, а рядом мой отец в белом костюме?!

На меня никогда не кричали, не шлепали. Дети в нашей семье – божества. Так велось из поколения в поколение. Каждое удачное слово или действие ребенка вызывало восхищение родителей. Может, поэтому в два года я уже читал. А моя дочь уже в год научилась. Хвалить и обожать – особенность нашей семьи.

– А в нашей – очень боятся испортить похвалой, чтобы не зазнались. Все, что мы делаем с братом, воспринимается как должное, естественное, необходимое, за которое не надо платить особым вниманием. Ты должен, ты обязан – вот и все, – с детским вздохом пожаловалась я.

– Я видел в своих родителях порядочных, достойных людей. Отец даже врагам ничего плохого не делал. Жил по принципам добра. В этом была его мудрость. Таковы мои корни, таково мое ядро. Я рос в семье, бесконечная доброта которой формировала мой внутренний мир, мои устои. Оскорбительными словами не бросались. Отец, если сердился, то уходил и не разговаривал. И мое прозвище в семье – «мирняк».

– Добрым людям труднее живется? – спросила я нерешительно, с волнением ожидая ответа на очень важный для меня вопрос.

– Говорят, так. Но это если доброта поддельная. Добрым если не проще, то хотя бы легче. А вообще, злому труднее. Злой все время борется, гадости делает, бесится.

– А может, злой удовольствие в этом находит? У моего дедушки Яши такая старуха-секретарь была. Романы можно писать о ее пакостях. Дед говорил, что она мастерски владела своим хобби, не знала себе равных по части сплетен. И при этом имела изысканные манеры. А меня она больше злила, чем забавляла. За глаза я называла ее Агата Кристи в области разрушения семейных отношений. Она сплетнями счастлива была, – загорячилась я, вспомнив не такое уж далекое прошлое.

– Такие люди – редкость, – успокоил меня гость. – Для моих родителей работа главной была. В моей памяти отец остался в основном голосом уставшего человека.

Мама работала в детском доме воспитательницей. Дети звали ее «лиса». Умела она выйти из любой трудной ситуации. Когда отец погиб, мы с мамой остались одни. Если она дежурила, мне часто приходилось ночевать в детдоме: мама боялась оставлять меня дома одного.

– Вы тоже считаете, что детдомовские дети – жуткие вруны? – остановила я собеседника.

– Да что ты! Они фантазеры! Придумывают себе несостоявшуюся жизнь! Для них фантазии – мир спасения души. Я видел, как честны и благородны они в коллективе. Не предадут, на свалят свою вину на другого. Мужественно выдержат заслуженное наказание.

В раннем детстве я был заласканным маменькиным сыночком. Мама души во мне не чаяла. Находясь среди детдомовских, я стал лучше понимать жизнь, научился свободно общаться с детьми и взрослыми. Прошел хорошую школу. Ребята сначала меня посчитали «подсадной уткой», думали – нарочно оставляют ночевать. Вскоре убедились, что я не такой.

Знаешь, был такой случай. Голодно ведь было не только в семьях, но и в детдоме. Наиболее смелые ребятишки воровали на колхозном поле картошку. Весь куст не выдергивали, а подкапывали с одного боку и вынимали по две-три картофелины. Потом нанизывали на проволоку и коптили в трубе, так как отопление было печное. А перед сном ужинали картошкой. Кто-то из колхозников заприметил ребят и пожаловался руководству детдома. И вот появляется моя мама в группе и назидательно так говорит:

– Фима, не отпирайся, ты должен мне все рассказать.

– Ничего не знаю, – отвечаю я хмуро.

– Выйдем, поговорим, – требует мама жестко.

Вышли, а я ей опять:

– Ничего не знаю.

– Ты же не умеешь врать. По носу вижу. Отчего краснеешь?

Я действительно терпеть не могу ложь.

– Мама, – говорю, – если бы даже знал, все равно не сказал бы. Ты же меня на подлость толкаешь, – возразил я.

После этого случая ребята мне поверили. Многое знал, но никогда ничего не говорил воспитателям. А тут со мной стряслось… Сам украл. Первый раз в жизни. Помню, дня два почти ничего не ел. Очень был голоден. Нужда и беда – плохие советчики. Залез в соседский огород, сорвал дыню и съел. Соседка рассказала маме. Она ко мне взволнованно:

– Это правда? Как ты мог?!

И так она это сказала, что все во мне перевернулось. Позор! Ужас! Я сознался. Она схватила полотенце, замахнулась и… швырнула его на пол. Мы вместе заплакали. На всю жизнь запомнил: никогда не брать чужого. В двенадцать лет понял, что всего должен добиваться сам. Начал работать, чтобы в детдоме миску каши есть с чистой совестью, не отрывать у детдомовских детей. Плакаты писал, оформлял уголки, классы. Учился видеть, слушать и слышать. Понял, что в жизни не всегда поступаешь, как хочешь. Дома маме помогал. Помню, как-то пирожки испек, чем очень удивил ее. Не чувствовал себя нахлебником, – просто добавил Ефим Борисович.

– Сейчас мама все еще о Вас беспокоится?

– Мать – всю жизнь на распятии. Никогда она не может освободиться от наших бед и забот. На ней все в семье держится.

– И все же, наверное, были у вас сложности с детдомовскими детьми?

– Конечно, всякое случалось. Активный был, на язык острый, ироничный. Но никогда не злобствовал, не насмешничал. Длинный язык подводил, себе в основном неприятности доставлял. Обиды были, злости – никогда. Детдомовские дети научили многому. Сняли с меня налет изнеженности. Помню, когда пришел в первый класс, в тот же день во дворе, в туалете, меня схватили ребята, руки за спину завернули и сунули в рот дымящуюся папиросу. Я сплюнул ее да попал в лицо обидчику. Ну, мне, конечно, надавали, как следует. Но курить не стал. Не признаю курения в принципе.

– В школе учились легко? – полюбопытствовала я.

– Память была зеркальная. Она и моей дочери передалась. Как-то учительница прочитала стихотворение куплетов пять и попросила дочь пересказать содержание, а она наизусть его рассказала. Очень удивила всех!

– В этом мы похожи. Маленькой я все тексты знала наизусть. Глаза закрою и будто страницы книжек листаю. И сейчас постоянно тренирую память. Игру придумала: угадывать, на каких страницах в учебниках картинки расположены, и на каких строчках – формулы. Забавно и полезно! Книги очень люблю.

– Молодец! У меня тоже все от книг. Двора около моего дома не было. Ребята рядом жили, но наши интересы не сходились, поэтому дружил только «с книжным шкафом». Мама так шутила. Читал на переменах, идя в школу, прямо на ходу. Глотал книги. Выписывал интересные выражения, словарь вел. Не любил фантастику. Зато дрожал, читая «Воскресение» Толстого. Восхищался языком Леонова. Я не читал, а переживал книги.

– Еще бы! В «Воскресении» Толстой описывал жизнь так реально! Вот когда я читаю Драйзера, у меня создается впечатление, будто на равных с ним разговариваю, свои мысли подтверждаю, а с Роменом Ролланом – как с мудрым учителем. Он подсказывает и объясняет то, что возникает во мне, но не поддается пониманию, осмыслению и озвучиванию. Поэтому я его больше люблю. Теперь после Ромена Роллана и Льва Толстого мне уже не хочется читать Майн Рида, Стивенсона или Беляева.

– Ты выросла из них, как из прошлогодних ботинок. Мне кажется: ты уже поняла, что литература – это отсутствие красивого пустословия и многословия, это концентрация умных интересных, подчас философских мыслей и тонких, глубоких чувств, – улыбнулся Ефим Борисович. – Достоевского не пыталась читать? Говорят, он производит гнетущее впечатление на юную неустойчивую психику. Не боишься?

– Нет. Если чувствую излишнее давление на голову, то сразу бросаю читать. Наверное, у меня есть внутренний контролер психической нормальности, – засмеялась я. – А вот как-то недавно ради любопытства заглянула в «Тома Сойера». Заметила много нового, оно почему-то раньше ускользало от понимания. Раннее детство вспомнила… Боже мой! Я снова этим летом плакала над героями «Хижины дяди Тома»! В четвертом классе я прочитала книгу «Пламя гнева». Жаль: фамилию автора не запомнила. Роман заканчивался печально. Мне казалось, что неистощимая вера в победу добра над злом в одночасье рухнула. Сердце раздиралось жалостью к порабощенным, страхом перед несправедливым, непредсказуемым Миром. «Почему гад-завоеватель перехитрил умного, порядочного, немного наивного ученого? Так не должно быть!» – горько плакала я, переживая трагедию дикого племени как свою собственную. До сих пор с болью вспоминаю жестокую концовку книги и не хочу ее перечитывать. Почему многолетние войны в учебнике истории не трогают, а беда этого маленького несчастного народа застряла в моем мозгу?

– Потому, что факты и события литературно преподнесены. В таланте писателя заключена сила воздействия на читателя, – объяснил педагог.

– Мне кажется, если бы седьмой класс не был выпускным и жизнь не заставляла думать о будущем, я, наверное, еще долго оставалась бы несерьезным ребенком с глазами на мокром месте. Мне бы в классики играть да по деревьям лазить!

– Этого ты еще долго будешь желать, – улыбнулся Ефим Борисович.

– Оттого что в детстве мало играла? – предположила я.

– Душа долго бывает молодой, – объяснил собеседник.

Я некоторое время мялась, не решаясь спросить, и все же хоть и с трудом, но выдавила из себя очень сложный морально-этический вопрос:

– Вы никогда не завидуете другим, тем, кто в чем-то лучше вас?

– Зависть? Нет! Я слишком уважаю себя, чтобы завидовать. Не вижу смысла в зависти. Зависть – погорелое место, на котором долго ничего не способно вырасти, – мягко, но уверенно ответил Ефим Борисович.

Я облегченно вздохнула. Не обиделся на дерзкий вопрос.

– А знаешь, как я белорусский язык выучил? Начал читать на нем книжки и вскоре стал понимать его. Для меня самого подобное оказалось загадкой. Пока однозначного ответа феномену не нашел. Мне с детства всегда все было интересно. Увидел один раз жонглера и сразу загорелся научиться. С бильярдом так же получилось. Сколько раз мне в голову попадали железными шарами! Я так думал: «Кто-то может, а я нет?» Жажда познания всегда мучила. Как-то неделю по вечерам из дому не выходил, пока не научился играть на баяне.

– Я зачем Вам все это?

– Не знаю. Все в жизни может пригодиться. Я всегда делаю то, что мне интересно. В этом проявляется мой своенравный характер. Мне не бывает скучно. Я никогда не жалел, что многому научился в детстве.

– Можно Вас спросить о простом? Об отце.

– О простом? Самые сложные и тонкие вопросы – о семье.

– Извините, – стушевалась я.

– Нет, спрашивай.

– Как вы перенесли отсутствие отца?

– Я был сильно привязан к матери. Она была очень красивая, статная, но из-за меня не хотела выходить замуж. Она всегда была рядом. Поэтому гибель отца сразу до конца не осознал как трагедию. Я всегда видел только маму, знал, как ей трудно. И только к семнадцати годам почувствовал, что мне не хватает рядом мужского плеча. Я, например, не умею драться. Гражданское мужество проявить могу: всегда высказываюсь открыто, становлюсь на защиту справедливости. Но в простейших бытовых стычках с хулиганами я лучше уйду. С отцом моя жизнь была бы более осмысленной. Я бы меньше метался, раньше бы начал целенаправленно действовать. У мамы любовь была слепая, жертвенная.

– А вот, как ее… ну притягательность, откуда она?

– По наследству от отца досталась. Усилий не прикладывал в этом направлении. Какой есть, – такой есть. Как говорят, хоть жуй, хоть плюй. Ни под кого не подстраивался. Все во мне мое. В детстве я был несколько отстранен, но жизнь настроила на людей. Я люблю людей, открыт для них. Конечно, часто в душу плюют. Но лучше я ошибусь, чем буду всего бояться, замыкаться в себе, не доверять людям. Недоверие – тяжелая ноша. С таким грузом человеку тяжело и в семье, и в коллективе.

– А я всегда настороже, в скорлупе живу, замуровала себя. Не удается мне пробить толщу неверия и неуверенности, – вздохнула я.

– Выползай потихоньку. Не лишай себя радости общения. Мне тоже судьба не всегда благоприятствовала.

– Скажите, пожалуйста, погода влияет на Ваше настроение?

– Думаю, нет. Не подвержен. Но один случай из моего детства раскрыл мою связь со стихией. Уже не помню, откуда мы возвращались с отцом. Пошел дождь. Мы решили переждать его и спрятались под навесом какого-то дома. Вдруг налетел шквальный ветер. Началась жуткая гроза. Беспрерывно мелькали молнии. Хлестал дождь. Как говорят, разверзлись хляби небесные. Я промок насквозь, но не боялся. Во мне будто вздыбились какие-то восторженные чувства. Мне казалось, что я там, в бушующей стихии. С тех пор люблю дождь, грозу. Студентом выходил на проспект и сочинял стихи под дождем. Мне приятно ощущение ярости природы. В такое время я всегда чувствую, будто отец рядом.

Уже взрослым как-то бродил с женой по болоту. Разыгралась непогода. Молнии пронзали небо. Беспрерывно рокотал гром. Жена тащила меня по кочкам подальше от гибельного места, а я с наслаждением, с восторгом воспринимал грозу. Теплый дождь омывал мое разгоряченное лицо. Мне хотелось смеяться, кричать вслед грохочущим разрядам и ярким вспышкам. Я ощущал удивительную легкость, бодрость, подъем. Я понимал: это мое! Гром и молния – это яркие, значимые, открытые проявления естества природы. Они соответствуют моему характеру. Ведь человек боится чего-то не своего. А я именно в эти моменты ощущаю переполнение чувств, как бы поднимаюсь над стихией.

– Я тоже не боюсь грозы, но, тем не менее, люблю безветрие. Я в нем отдыхаю от бурь в душе. Мне кажется: я растворяюсь в такой застывшей тишине и парю в пронзительном безмолвии, сливаясь с Мирозданием. И такая бывает благодать на душе!..

Мы помолчали, отдавшись чувствам. Нам было хорошо. Мы понимали друг друга. Первой очнулась я. Захотелось продолжить разговор.

– Его Величество Случай иногда дарит людям неожиданные радости. Я всегда внутренне жду этого. Мне давно хочется побеседовать с настоящим писателем. Я знала одного. Он хороший человек, но какой-то придавленный жизнью. Не было в нем, как говорила моя бабушка, «ни легкости искрометного таланта, ни глубокой почтенной мудрости». Только эмоции и обида на несложившуюся жизнь. Обыкновенный он был. А мне хотелось восхищаться величием таланта. Встречали ли Вы человека, который бы повлиял на Вас, открыл что-то новое, интересное?

– Был такой человек, только в институте. Восхитительное, прелестное воспоминание! Полина Абрамовна – мой светлый лучик, – ответил Ефим Борисович уважительным, прочувствованным тоном. – Она откровенно пленила меня начитанностью, казалась верхом утонченности. Большинство преподавателей были хорошими специалистами в одной узкой области, а она – человек широкой культуры. Безжалостно поражала огромным запасом слов. Преподавала лексикологию – науку о происхождении слов и их смыслы. Она показала нам, что это не предмет, не дисциплина, а культура размышления над словом. Она привила мне чувство языка, вкус к языку, открыла его глубину и многообразие. Как-то принесла тринадцать переводов «Лорелеи» Гейне и подробнейшим образом проанализировала их. Я был в восторге и горел желанием достичь ее уровня!

Теперь ее нет… Любая жизнь, знаешь ли, есть смешение печали и радости…

Мимо пробежал Леша Воржев. Его появление отвлекло меня, и я спросила гостя:

– А детский дом пойдете проверять?

– Нет, он не нашего ведомства. Там большие проблемы? – заинтересовался Ефим Борисович.

– Почему так думаете? – насторожилась я.

– Мама до сих пор в детдоме работает. Туда теперь стали попадать дети испорченные, точнее, изуродованные семьями в моральном и в познавательном плане. Таких мало, но воспитывать их намного труднее тех, кого когда-то обездолила война. Столько мучений доставляют воспитателям и себе прежде всего! Виной всему – страшная катастрофа детской души, брошенной на произвол судьбы. К тому же в замкнутом пространстве часто срабатывает эффект «гнилого яблока».

– Не поняла, – остановила я собеседника.

– Что бывает, когда в ящик попадает гнилое яблоко?

– Все пропадают.

– Вот именно, – растянуто произнес Ефим Борисович.

Мы опять замолчали. Выхваченные памятью странички из раннего детства поплыли перед глазами. Я почувствовала, что мы с гостем снова оказались в одном эмоциональном пространстве. А может, они у нас разные, но пересекаются в какой-то одной области? Наверное, все-таки существуют биофизические поля, с помощью которых взаимодействуют чувства людей. А когда их частоты совпадают, люди хорошо понимают друг друга…

«Снова фантазирую», – одернула я себя, вспомнив шутливую «теорию» электромагнитной природы любви, возникшую у меня на уроке физики, из-за которой потом мать не пустила меня в кино. Разве я была виновата в том, что она понравилась ребятам, и они весь урок химии переписывали ее?.. В данном случае совсем неважно, какова природа взаимодействия людей. Главное, что она есть. И это так здорово!..

Вдруг грусть сжала сердце.

– А Вы к нам еще приедете? – с тревожной надеждой спросила я.

– Не знаю. Не люблю разбрасываться обещаниями. Как говорится, векселей с обещаниями не раздаю. Посмотрю, как пойдет эксперимент. Планы у меня грандиозные.

– Спасибо за праздник. Вы – подарок судьбы для меня, – искренне призналась я.

– И я рад знакомству с тобой. Хочешь совет на будущее? Воспринимай грустные события не как удары судьбы, а как уроки, которые могут помочь тебе в дальнейшем. Они как ступени надежды, по которым ты будешь подниматься все выше и выше. И тогда твоя жизнь будет солнечной.

– Спасибо. Здорово сказали! Обязательно возьму Вашу фразу на вооружение в свой арсенал поддержки оптимизма. Мне он часто требуется.

Вы знаете, когда мне очень грустно, я беседую с учительницей литературы Александрой Андреевной, так мать ревнует, сердится. Если бы меня с вами увидела, то такую ахинею понесла бы, что тошно стало бы чертям в аду, – вздохнула я.

– Ох, уж эта наша родительская мнительность! – засмеялся Ефим Борисович.

И откуда вдруг вынырнула мать?! Она в плохом расположении духа. У нее вид рассерженного страуса. Зыркнула на меня, но при госте сдержанно приказала:

– Домой!

Я, конечно, пулей. «Накаркала! – негодовала я на себя. – Бывают же совпадения!» Бегу, а сама думаю: «Тонко, изящно, без броских внешних эффектов преподносил себя Ефим Борисович. Вроде бы говорили мы о простых вещах, но вдруг почувствовала я, что внутреннее духовное пространство этого человека недосягаемо бесконечно…» (И где я эту фразу вычитала? Она ему очень подходит!) И от этого мне стало хорошо-хорошо. Когда человек счастлив, у него в голове бывают только счастливые мысли. Как здорово сказал на уроке Ефим Борисович о моем сочинении: «Это делает честь твоему воображению». Сразу понял меня. Осуществилась мечта! Встретилась с талантливым человеком! Ну и дела! Расскажи кому – не поверят! Наверное, все-таки существует у людей странное внутреннее таинственное, ничем не обоснованное ясновидение, вызывающее влечение к малознакомым людям. Я же сразу почувствовала, что он необыкновенный!

Может, именно в этот момент я осознанно поняла, что смогу полюбить только человека более умного, чем сама.

А что произошло потом! Дома мать взяла меня в оборот.

– Ты влюбилась в него? Думаешь, если молодой, так приставать можно? Он женатый.

– Меня не интересует его семейное положение, – возразила я.

– Это еще хуже! – кипятилась мать.

– Почему нельзя поговорить с интересным человеком?

– Хватит препираться! Ты у меня договоришься! Употреблю власть, на короткую цепь посажу, – грозно прикрикнула мать.

Ее слова болезненно пронзили мне мозг.

– Куда уж короче?! Школа – магазин – дом, – вот и все жизненное пространство. Решеткой осталось оградить. Не приму от вас такого одолжения.

«Разве можно тут воздержаться от комментариев? Справедливости ради скажу, ведь не хотела, а опять начала дерзить от обиды, что она такой праздник мне испортила!» – хмуро подумала я и бросила на мать терпеливый тоскливый взгляд.

– Не возражай. Всяк сверчок знай свой шесток, – жестко сказала мать.

– Да не влюбилась я! Он же дядька, а не парень, – раздраженная непониманием матери, оправдывалась я.

Она не слушала моих уверений, чем огорчала до глубины души и вызывала тягостное недовольство. Я стояла как в воду опущенная, в полном душевном оцепенении и холодном отчаянии, безуспешно пытаясь унять внешнюю и внутреннюю, судорожную дрожь. В голове путались разные глупые мысли: «Настанет ли время, не омрачающее радостное светлое состояние моей души?.. В раннем детстве я умела сдерживать бурное выражение своих чувств. Страх давил… Опять сбылось пророчество и предчувствие… Вот так укореняются всякие поверья… Везет тем, чьи родители понимают и щадят детей, избавляют от мучительного унизительного осознания беспомощности перед ними…»

Слышу сердитый, приглушенный, как из подвала, возглас:

– А в дядек не влюбляются? Со стариками хороводятся!

– Мне такое даже в голову не приходило, – с усталой укоризной перебила я мать.

– Знаю тебя!

– В том-то и дело, что не знаете и всех собак на меня вешаете. Кем я только в ваших глазах ни была: и под забором валялась, и в подоле приносила. А теперь еще стариков соблазняю. Сто лет они мне без надобности! Дайте мне жить спокойно. Не хочу я взрослых гадостей. Тошнит от таких разговоров, хуже, чем от пошлых анекдотов в сельском клубе. Там хоть в шутку об этом говорят. А вы всерьез. Дурдом какой-то, а не семья! Вы и со своими учениками так же разговариваете? – все больше заносило меня.

– У них для этого родители есть.

– Для чего? Чтобы оскорблять? Вы хотите, чтобы я была такой, какой вы меня рисуете? Я терпеливая, но могу и разозлиться. Вот стану дрянью, тогда мне не обидно будет вас выслушивать. По крайней мере, будет за что! Вы этого хотите? – совсем уж слетела я с тормозов, не давая себе отчета, о чем говорю.

– Опять грубишь?! – гневно повысила голос мать.

– А по-человечески, по-доброму со мной нельзя? – взвыла я сквозь слезы и пулей выскочила из хаты.

Я знала, что никто не побежит меня успокаивать. Господи! Так хочется быть хорошей и видеть вокруг себя только доброе, радостное! А получаю однобокие взгляды, незаслуженные упреки, обвинения. С моей точки зрения, они вздор и нелепость. Любые мои действия подвергаются сомнению, охаиванию. Сплошные претензии! Опостылело все! Ну, как тут радоваться жизни? Попробуй в такой обстановке остаться спокойной. В классе я слыву шустрой, прыткой, но с трезвыми продуманными суждениями, а дома мать считает заносчивой и вздорной. Такая я, когда защищаюсь. Хотела я сегодняшней ссоры? Нет. Она хотела? Тоже нет. Так неужели нельзя по-хорошему выяснить недоразумение? Надо же верить человеку!