Надежда

Не сдержала-таки любопытства, осторожно выглянула из-за кустов и разглядела того, кому посылала шквал издевок. Передо мной стоял не сказать бы, что красивый, но необыкновенно приятный, симпатичный коренастый, плотный человек. Грустный, какой-то чистый, искренний, не вызывавший никаких отрицательных эмоций или дурных предчувствий. Его растерянная, неуверенная улыбка наглядно указывала на его приверженность (на мой взгляд) идеалам добра (как принято у нас говорить на собраниях).

Может, Алеся ошибается, выставляя его мишенью для жесткого «обстрела»? Может, не так уж он и виноват, и причиной всему излишняя эмоциональность и разыгравшееся самолюбие подруги? Непорядочно такого пародировать и передразнивать. А я, увлеченная подбором колких слов, со всей своей юношеской жестокостью бездумно и бессмысленно ранила человека.

Мне показалось, что парень искренне переживает ссору. Что значат его слова, произнесенные с глубоким, тяжким вздохом: «Оставляю на твоей совести последствия нашего разговора», – угрозу или предупреждение о возможной беде? А может, ему трудно смириться со своей ненужностью для любимого человека? Стоит ли мне так агрессивно нападать на него только за то, что Алесе нравятся люди другого склада? И вообще, разве гадкая мелочная месть – праведная сила, толкающая на подвиги и любовь? К чему глупая, опасная неучтивость, надрывное ораторство, извержение якобы неопровержимых истин и мыслей? И тут же мне стало стыдно, что хоть и косвенно, но плохо подумала об Алесе.

Сколько изощренной мерзости слетает с моего языка! Это фасонные, беспомощные, жалкие отголоски недавно прочитанного в книгах? А может, это мое собственное злословие, сформировавшееся в заполненной тоской душе независимо от желания, под напором каждодневных обид? А теперь, когда появился повод, оно выпросталось и выползло из черных уголков моей черствой маленькой души? Получается, что в каждом человеке предостаточно намешано и плохого, и хорошего. Не предполагала в себе жестокосердия. Надеюсь, во мне хорошего много больше, и оно победит гидру зла (как принято писать в наших школьных стенгазетах). Получается, я разбередила рану своего сердца, а яд обид вылила на невиновного по отношению ко мне человека.

Меня неприятно поразило, что мои упражнения в злословии обижают, шокируют и заставляют теряться взрослого человека, который вдвое старше меня. Мне опять подумалось, что Алесина характеристика молодого человека на самом деле куда бесцеремоннее, чем того следовало ожидать. Она всегда любящим ее парням вываливает свое искреннее мнение о них или только при мне не стесняется в выражениях неприязни, считая, что я пойму ее и по наивности поддержу откровенную хулу? Боже, мой! Зачем я набросилась на подругу? Она не такая! От жалости к «подсудимому» я запуталась в своих глупых недоверчивых измышлениях.

Я зашептала: «Алеся, хватит! Давай остановим гадкий диалог и прекратим прения! Зачем добивать человека? Чем он заслужил «избиение», чем обидел тебя? Мне кажется, он положительный. Постой, дай вникнуть. Допустим, ты заблуждаешься, устраивая ему взбучку? Может, тебя мучает ложное чувство превосходства?» – пыталась выспросить я подругу. Но она не могла остановить реку своих излияний, отмахивалась от моих вопросов и настаивала продолжать нападение.

«Зачем потакать Алесиным неправильным выводам и действиям? Ошибки – неизбежное проявление юности. (Так всегда успокаивает меня бабушка.) Они еще полбеды. А если здесь также присутствует невоздержанность характера? У нее хватает совести непоправимо искажать реальность и тут же охотно и с жаром рассуждать о порядочности? Я опять пальцем в небо попала в своих диких рассуждениях?» – сердито размышляла я. Мной-то, несомненно, руководила неуемная ребяческая жажда правды. А тут еще жара и духота наваливались. Солнце раздражало.

Я не смогла переубедить подругу замолчать первой, поэтому решила продолжать говорить и, уже не стесняясь Алеси, исподтишка внимательно наблюдать за реакцией объекта насмешек. Теперь, по моему почину, мои резкие суждения о нем диктовались желанием как можно больше раздвинуть рамки взаимной откровенности. Мне не всегда удавалось направить его ответы в нужное русло, но я не отступала. Я затеяла интересную игру. Мне хотелось в результате эксперимента убедиться в правоте своих нападок. Я не обольщалась своей способностью и проницательностью. Я училась. Говоря об объекте плохо, я надеялась услышать ответную, жесткую тираду и понять истинную причину сегодняшнего «спектакля», узнать которую не удосужилась заранее, что и обернулось для меня теперешними мучениями совести.

Но молодой человек не злился, а терялся как неопытный юноша. Почему? Может, не ожидал подобной реакции Алеси на проявление своей симпатии? Тогда мои слова беспредельно жестоки. Его раздражает, что он не может достойно ответить? А вдруг он на самом деле любит Алесю, а я с поразительной наглостью посягаю на его искренние чувства, погружаю его в болото грубости.

Ох, самой бы не погрязнуть в дерьме! Почувствовала на губах тошнотворный привкус. А если на данном этапе своей любви он не способен обрушивать грубости, язвить, издеваться и, несмотря на колкости, не может ненавидеть Алесю? Видно мужчинам с их самоуверенностью и самонадеянностью тоже бывает грустно, особенно если им отказывают, да еще так жестко и презрительно-надменно.

Не похоже, чтобы такой парень заслуживал такой «кары». Не глупый мальчишка. У него ни разу не появилось злобного выражения глаз. Раз он способен так затаенно переживать, значит, глубоко тронула Алеся его сердце. А что же я? Дошла в своей личной жизни до какой-то черты, когда непременно нужно на ком-то разрядиться? Сколько вокруг мерзости и кретинизма! Они намозолили мне душу, и я с одинаковым удовольствием и удалью громлю и правого и виноватого? Нет, я не так жестока. И Алеся не эгоистка.

А если допустить, что он женатый и вопрос стоит шире, жестче и безнадежней? Вдруг он и сейчас играет роль несчастного, морочит Алесе голову, думает только о своих чувствах и не переживает о последствиях? Кто их знает, этих непредсказуемых мужчин! Взять хотя бы, к примеру, Димку. Сплошное недоразумение, а не парень. А вроде бы неглупый.

Может, сегодняшней злой тирадой Алеся мстит обидчику за то, что тот солгал и понапрасну растревожил ее душу. Такая ложь омерзительна, удушливо-невыносима, она требует осмеяния и уничтожения! Но Алеся не выглядит влюбленной, она скорее как разъяренная пантера.

Чувствую, что теряю сосредоточенность мыслей. Силюсь представить мужчину то жертвой, то злодеем. Продолжаю погоню за теми словами и мимикой, которые могут остановить мое внимание и разъяснить ситуацию. Ищу знаки сердечной бесчувственности и у оппонента, и у себя, но только для того, чтобы пресечь их.

Пытаюсь оправдать себя: «Надеюсь, что причина для осмеяния была слишком серьезная. Иначе наше поведение – подлость». Грустные мысли окончательно охладили мой запал. Меня одолевало беспокойство. «Конечно, надо уметь защищать свое достоинство, отстаивать свои идеи, мысли, но так жестоко можно вести себя только с «достойным» противником, с тем, кто на самом деле заслужил подобное отношение. Больше никогда, ни при каких условиях не позволю себе унижать хорошего человека», – раздраженно рассуждала я.

Мои нервы не выдержали бремени неизвестности и отчаянного самобичевания. Я осторожно выбралась из укрытия и направилась к станции. Алеся догнала меня: «Ну что ты так разнервничалась? Надо доводить дело до конца. Пусть не думает, что мы, все девчонки, наивные и беззащитные! Не за себя, за поруганную честь подруги отпевала его. Надо было еще сильнее «отходить» подонка!» «Все ясно. Обыкновенная история», – грустно подумала я и побежала разыскивать одноклассниц, желая скорее вернуться с ними домой, чтобы не волновать мать.

И все-таки настроение у меня было препротивное. От всей этой, казалось бы, справедливой истории в душе остался какой-то неосознаваемый, неприятный осадок.

ПРАЗДНИК ПРИРОДЫ

Почему я так трепетно жду праздник Природы? Если по какой-то причине он отодвигается, я нервничаю, боюсь, что из-за дождей его совсем отменят. Старшей вожатой о нем напоминаю. Почему я люблю сажать деревья? Даже ладонями ощущаю эту потребность!

Много чего интересного происходит в течение года в школе, но этот день для меня особенный. Праздник имеет хорошие традиции. Каждый ученик метит свой саженец и следит, как подрастает его деревце. Уходя в армию, ребята тоже сажают свои аллеи, а младшие в семье ухаживают за ними до возвращения братьев. Осенью учителя приводят первоклассников на лесные островки и показывают надписи на колышках: 1947 г. – 10 «А» класс… 1953 – 5 класс.

На вечере встречи один выпускник сказал, что живет в городе, но каждую весну у него появляется непреодолимое желание сажать деревья. Многие из присутствующих тоже сознались в неугасающей приверженности к этой школьной традиции. Оказывается, не одна я такая.

Странно, ведь каждую осень и весну на огороде мы с братом высаживаем то новые сорта вишен или слив, то кустики смородины и крыжовника. Я всегда участвую в посадке учениками нашего класса маленьких сосенок за селом. Очень приятное занятие. Саженцы малюсенькие, меньше помидорной рассады. После работы я с удовольствием смотрю на ровные зеленые ряды на фоне чистого желтого песка и радуюсь. Но это все не то. Праздник Природы – для всей школы сразу. Учителя выбирают всегда самый теплый и солнечный день. Ученики приходят с лопатами и ведрами на тот участок, который выделяет колхоз. Первоклассники сажают по одному деревцу или кусту, второклассники – по два и так далее. Конечно, малыши не могут выкопать большую яму, но каждый из них старательно выбирает землю из ямки, придерживает деревце и сыплет под корни перегной. И воду маленьким ведерком обязательно приносят сами. Малышей прямо-таки распирает от гордости. Они, как муравьи, снуют между рядами. Гремит музыка школьного ансамбля. Старосты рапортуют о выполненной работе. Ребята помогают друг другу без указки.

Потом идем к огромной звезде, контуры которой каждый год вырезаем на лугу перед школой, и зажигаем в ее центре костер. Поем песни, хохочем от души, валяемся по земле. Везде царит возбуждение, веселье, приподнятость. Любуясь нами, рядом шумят сосенки, дубки и липы, тоже когда-то посаженные школьниками. Сирень глядит на нас глазами темными. Утомившись, мы ложимся на землю и изучаем многообразие узоров ветвей и листьев, которое замечаем именно весной, когда листочки еще очень маленькие и их четкие рисунки хорошо различимы на фоне голубого солнечного неба. Мы лежим и мечтаем.

У нас хорошо на душе оттого, что оставили о себе на земле маленькую память на долгие годы. Мы верим, что такие же девчонки и мальчишки через десятилетия увидят наши послания и посадят рядом свои зеленые приветы для следующих поколений.

СЕЛЬСКИЙ КЛУБ

Каждую субботу в школе организуются танцевальные вечера. После короткой лекции дежурная учительница выносит стопку пластинок, заводит патефон, и ученики старших классов могут позволить себе развлечение до десяти часов вечера. Учителя тоже танцуют в свое удовольствие и обучают ребят правильно исполнять сложные па вальса, фокстрота, польки. Случается, что посреди вечера молодежь устраивает игры, конкурсы, по праздникам даже с маленькими призами. Отец большое внимание уделяет этим вечерам. Он говорит: «Если мы откажемся от них, то все ученики уйдут в сельский клуб, и тогда намного труднее будет направлять молодежь на путь истинный». Учителя понимают важность мероприятия и приходят дежурить. Завсегдатаи сельского клуба частенько устраивают атаки на двери здания, где находится актовый зал, но учителя грудью стоят на защите своих питомцев. Случалось, что стеной становились и бабушки, которые активно посещали наши вечера, терпеливо и чинно сидели до конца, зорко охраняя подрастающих внучек.

Ходить на танцы в сельский клуб учащимся нашей школы не разрешалось. И все же некоторые из моих интернатских подружек тайно посещали его и даже имели там знакомых мальчишек, что очень заинтриговывало. Я понимала, что тамошний контингент не для меня, но элементарное любопытство тянуло в это «болото», как называла его мать. Она строго-настрого запрещала даже думать о клубе, потому что его посещения всегда чреваты для девочек плохими последствиями. А мне хотелось понять, что привлекает школьниц в серой массе ребят из сушильного завода или полевого стана? Воочию желала убедиться в его безопасности. Ведь мои подружки не боялись и после очередного, даже кратковременного «побега» со школьного мероприятия шушукались между собой, строили таинственные заговорщицкие рожицы, возбуждая мое воображение. Без посещения клуба я не могла расшифровать слова Алеси: «Танцы там, знаешь ли, на любителя…» Клуб страшил, но притягивал своей неизведанностью и загадочностью. Да и сам «поход» уже представлял собой заманчивое событие, сулившее необычайные приключения.

В этом году я почувствовала свое физическое взросление, в своем классе я получила прозвище «атаман» и заняла лидирующее положение. Училась отлично. Ребята знали цену моим кулакам, мгновенной реакции, жесткому, хлесткому языку и не стремились попадать под них. Я вела себя независимо, уверенно, немного развязно, особенно в случаях, когда оставалась одна среди ребят. Руки в карманах, походка враскачку – «и вперед, и с песней», как принято говорить в нашей среде. Я ничего не боялась и такой нравилась себе. С девочками я была совсем другая: проще, мягче. Нормальная.

И вот настал день, когда подружки из девятого класса взяли меня с собой в клуб. Мать в тот вечер не дежурила в школе, а отец, как всегда, играл в шахматы с завучем и, конечно, не мог заметить моего исчезновения. Я почему-то волновалась. Улицы у нас темные, и только около клуба слабо светила единственная лампочка. На крыльце и вокруг здания группами курили ребята, повизгивали девчонки. Ступили на рассохшийся щелеватый порог. Незамеченными пробрались в узкий полутемный коридор, по обе стороны которого стоял «почетный караул». Я с сердечным трепетом и последующим его замиранием расправила плечи, изобразила надменное выражение лица, приподняла нос на полярную звезду и решительно двинулась в сторону зала.

– Новенькая! – услышала я позади себя свистящий шепот.

– Директорова, – пояснил кто-то.

И я почувствовала в его голосе уважение. Девчонки вошли в сильно накуренное, слабо освещенное помещение. Я незаметно, как тень, просочилась за ними, спряталась за спинами и вооружилась чуткими ушами, любопытным носом и зоркими, юркими глазами. Извилистые и молнеподобные трещины разбегались по серым, давно не беленным стенам. Лавки где сдвинуты, где свалены в рогатую кучу. Центральная часть зала заполнена медленно колыхающимися телами. Ребята, не выпуская папирос изо рта, «висят» на девушках, взгромоздив на их плечи свои тяжелые руки. Некоторые дрыгают ногами грубо, но забавно. Всхлипнула на последних тактах гармонь. Кавалеры медленно, вразвалку, расхлябанно и чересчур раскрепощенно демонстрируя естественное ухарство и независимость, разводят девушек по местам. Гулко громыхают отодвинутые стулья. Смех, шутки со всех сторон.

– Эх, хорош станочек! – с восхищенным форсом, став в соответствующую словам нахальную позу, говорит один парень.

Глаза его с плотоядным бесстыдством скользят по ладной фигурке девушки. Я еще не могла подобрать более точных слов подобному поведению, но уже четко различала и осознавала нюансы мужских взглядов.

– Да не тебе на этом станочке работать, – с презрением огрызается девушка.

– Ну и объемистая мишень! Не промахнешься, – оглядев крупные формы другой девушки, ухмыльнулся второй любитель танцев.

– Хорошенькая, до умопомрачения! Расчудесная моя! Расступитесь! Будь другом, потеснись. Дай хоть посидеть рядышком с тобой, – блаженно закатывая глаза, насмешничал третий парень, нахлобучивая кепку на глаза.

И тут же отправился высматривать очередную «добычу».

Ребята как бы в шутку сталкивают девчат в круг и распускают руки. Одни отвешивают им оплеухи, другие истошно визжат или хихикают. Меня коробят такие вольности. Я брезгливо, с легким содроганием отворачиваюсь от говорливой, пропитанной табаком толпы и удивляюсь разнообразию простонародных ругательных выражений, которыми заполнялись естественные промежутки между вальсами. А подружка спокойно объяснила: «Не переживай, важно не что они говорят, а как, с каким подтекстом».

Зазвучала мелодия вальса. Сразу несколько парней оказали мне честь быть приглашенной. Каждый спешил представиться и, стараясь привлечь к себе внимание, намеренно выкаблучивался в самой изысканной манере. Один, невысокий худой и жилистый, подлетел легкой, нарочито порхающей походкой, взялся за фалды мятого пиджака, шаркнул ногой, склонил голову по-петушиному и весело театрально произнес длинную тираду, которая начиналась: «Спешу представиться. Одари вниманием… Не соизволишь ли ты…» Я тихонько отстранилась.

Другой, верзила, предпринял тактический маневр, чтобы выяснить мою реакцию на вольное обращение, и, сопровождая действия напускной грубоватостью и несуразной речью, отвешивая фамильярный низкий поклон, как бы нечаянно уронил мне на плечо свою тяжелую, как пудовая гиря, руку. Я мгновенно отреагировала резким движением.

Сбоку со смаком произносились непристойные (правда, не матерные) словечки. И так далее. Но у всех претендентов на танец было одно неприятное качество: неуважительное отношение к партнерше. Оно проглядывало и в форме, и в содержании приглашений. Ребята разглядывали меня с оскорбительным любопытством, опускались на колено, снимали кепки на манер поверженного героя любовного романа рыцарских времен, заискивающе улыбались или с устало снисходительным видом вперемежку с уморительными жестами делали массу докучливых сомнительных комплиментов и удручающе пошлых похвал. Они были чрезвычайно изобретательны.

Таким образом у них принято демонстрировать неистощимый запас симпатий? Или они дают понять, что я попала впросак? Я старалась не вникать в их замысловатые рассуждения и, несмотря на досадную необходимость выслушивать дифирамбы местных «соловьев», сначала держалась мужественно и стоически переносила хамство. Мне казалось, что мой неприступный, слегка ироничный взгляд не способствует развитию фамильярного обращения. Но кавалерам было все нипочем. «Непроходимые тупицы! За насмешливым тоном вы скрываете духовную никчемность», – молча злилась я.

Мне претили ужимки местных ребят. Их поведение шло вразрез с моими представлениями о мужском достоинстве. Молодые люди как-то странно и превратно истолковывали понятие мужской чести. Их не смущали брошенные сквозь зубы сердитые слова, опущенные от неловкости глаза. Напротив, это их раззадоривало. Вспомнила комбайнеров на полевом стане. Что хорошего я ожидала здесь увидеть? После наших мальчишек эти клоуны производили неприятное, тягостное впечатление, вызывали раздражение. Меня раздирало желание всыпать наглецам, публично высмеять их.

Мои страдания усугублялись еще и тем, что я понимала: это их территория, их привычные правила общения. Я уже успела заметить, что некоторые здешние девушки спокойно воспринимают подобный набор любезностей, другие – даже с большим удовольствием. Одна, может быть, движимая смутными побуждениями ревности или зависти, так даже достаточно громко произнесла с неприязненной усмешкой: «Ты такой очаровательный циник!.. Чего с ней канителишься?»

И я растерялась. Это удвоило старание участников «спектакля». Многие из присутствующих поблизости зрителей, наслаждаясь моим смущением, буквально покатывались от благосклонного смеха. Они считают, что мне приятна и лестна подобная «инсценировка» или чужая подавленность вызывает у них прилив восторга? Мои, полыхающие стыдом лицо и уши являются неистощимым источником их хохота? Никто даже не пытается осадить «артистов». Я не способна противостоять грубому наглому осмеянию? Спасовала в неожиданной ситуации? Совершила оплошность, явившись сюда без знакомых мальчишек. Сама виновата.

В голове закружилось, будто в черную яму понесла стремнина реки. Страшное уныние овладело моей душой. Я прилагала неимоверные усилия, чтобы не расплакаться, и потерянно молчала, недружелюбно поглядывая вокруг из-под ресниц. Связываться с «кавалерами», грубить, дебатировать и тем более принимать их предложения танцевать у меня не было ни малейшего желания. Мелькнули в голове слова соседа дяди Антона: «Кто родился в городе, тот не сможет благоденствовать в глухом закоулке». Причем тут город или деревня? В людях дело, в воспитании. Ошеломленная, оскорбленная, я насупилась, отступила к стене от не в меру разошедшихся молодых людей и сделала невольное движение в сторону двери.

Пауза затягивалась, все больше превращаясь в развлечение, грозившее насмешливыми разговорами по селу, которые могли дойти до матери. Чтобы потянуть время, с безразличным видом разглядываю стены и потолок в темных желтых подтеках. Под напором угрозы быть раскрытой мысль заработала четче: «Сколько я еще буду безропотно сносить эту трагикомедию? Так, бескомпромиссный вариант здесь не проходит. Надо пригласить на танец неказистую девчонку!» Проскользнула между кавалерами и, подгоняемая удивленными возгласами, уверенной пружинящей походкой направилась к выбранному объекту.

Но тут в дверях возник Дмитрий. Я поняла, что для меня это во всех отношениях единственно надежный, беспроигрышный вариант. Очень кстати оказался здесь Дима. Одно коробило: я знала – Дмитрий в этой ситуации не упустит возможности продемонстрировать и подчеркнуть нашу дружбу. Но в данном случае он просто проявит рыцарство, а с моей стороны в известном смысле, это нормальная попытка выйти из сложного положения с наименьшими потерями. Размышлять и анализировать не было времени. Дмитрий уже подошел, опустил руки по швам и, чуть склонив голову, вежливо сказал:

– Можно тебя пригласить?

Я ни секунды не помедлила и, избавившись от вульгарной, пошлой галантности кавалеров, с удовольствием закружилась в вальсе. Я успела заметить завистливые взгляды многих девчонок. Мне показалось, что каждой из них захотелось быть приглашенной вот так же достойно. А ребята хмыкнули и, сдвинув кепки-блины на затылок, пошли к «своим». «Хотя между нами остались декоративные отношения, окажи мне честь, танцуй с улыбкой. Давай хоть здесь не ссориться», – смиренно попросил Дмитрий. Я улыбалась, хотя совсем по другой причине, чем воображал себе мой довольный партнер. Уму непостижимо! Он еще надеется, что моя твердость может быть побеждена его обаянием и жаром красноречия! Но в тот момент это было неважно. Я была премного благодарна спасителю, позволившему мне достойно выйти из жутко неприятного, я бы даже сказала, щекотливого положения.

Примитивная обстановка зала претила мне. После танца я больше не захотела оставаться в клубе и заторопилась покинуть отвратительное место, чтобы поскорее отделаться от тягостных ощущений. Незаметно, по стеночке, пробралась в коридор. Но прошмыгнуть не удалось. Ко мне со всех сторон потянулись, как щупальца черных чудовищ, похотные ручищи вдребезги пьяных ребят, посыпалась черная брань, сальные шутки и гадкие предложения.

У меня волосы встали дыбом. Я поражалась неслыханной дерзости, неослабевающему безграничному хамству, но не пыталась прекратить пошлые излияния, боясь подлить масла в огонь. В моем бедственном положении было не до шуток и разглагольствований. Не пристало в такой компании умничать. Я уже не шла с гордо поднятой головой, а старалась тихо, как мышка, проскочить жуткое место. Скудным желто-красным светом горела под потолком пыльная лампочка. Нагнетая, нагоняя страх, скрипели половицы коридора, стонали дверные петли, серые закопченные стены усиливали стыд и страх.

В спертом, задымленном воздухе было трудно дышать. Я чувствовала тяжесть в груди и звон в ушах. Одуряющая липкая духота раздражала. Вдруг наступило гнетущее, непроницаемое молчание, которое давило намного страшнее оглушительного шума зала. За своей спиной я услышала слова, произнесенные пренебрежительным тоном: «Еще одна, кому нужна любовь!» И сжалась от ощущения гадливости. Успокаивало то, что противные руки не касались меня, только дразнили и пугали.

Уже в следующее мгновение чьи-то сильные загребущие клешни схватили меня за плечи. Огромный парень держал меня на расстоянии вытянутых рук, бесцеремонно разглядывал, как вещь, и нагло скалил зубы. Холодно горели разбойничьи, выпуклые глаза, над которыми застыли крутые бугристые надбровья. Я попыталась освободиться, но даже на миллиметр не сдвинулась. Вцепился гад, как приклеился!

Зрители загоготали, довольные моей беспомощностью. Мое положение было унизительным и обидным. Все внутри меня задрожало от возмущения и злости. Закипали слезы, зловещее предчувствие ломило голову, от страха поташнивало. Я содрогнулась и сначала почувствовала себя беззащитным олененком, окруженным стаей злых, голодных волков, потом вдруг раненым зверем, прикованным в клетке короткою цепью. «Так, дружочек, сплоховала. Ничего, сдюжим», – это была спасительная мысль. И когда нахал высказался, что никогда не изображает из себя наставника малолетних, любит необъезженных лошадок, хочет сегодня сотворить что-нибудь «разнеможное», и начал потихоньку притягивать меня к себе, я выхватила из-под кофты двадцатисантиметровый нож и замахнулась. В полумраке мелькнуло серебристое лезвие. Парень отшатнулся, тупо посмотрел на меня и выпустил из рук. Потом лишь хрипло вскрикнул: