Надежда

До меня донесся голос Эдика:

– …Говорят, что бедность не порок, а Петр Денисович объяснял, что порок, что всем нужно работать лучше.

– Ой, Толя! Какая огромная фиолетовая шишка была у тебя, когда ты, съезжая с горы, ткнул себя лыжной палкой в лицо. Ты маму боялся испугать, а мы за глаз волновались. Всем классом провожали тебя домой, – вздохнула Нина, вновь переживая тот беспокойный вечер.

– А мне поход на велосипедах по селам района запомнился. Страшно было ночевать в чужой школе без взрослых. Местные ребята осаждали окна. А мы делали вид, что смелые. Под утро только уснули.

Я заметила, как напряглась мать, не знавшая, что отец, сопровождавший нас на мотоцикле, уехал на день раньше. И только теперь я поняла почему. Учителя бурно обсуждали важность дошкольного воспитания и не услышали последних слов Раи Соловьевой. А она продолжала:

– Вовка на следующий день отыскал на берегу озера лодку и предложил нам покататься. Когда мы приплыли к другому берегу, то увидели в тени огромных раскидистых старых дубов красивый замок. Зашли в просторный холл: потолки высоченные, зеркала выше нашего роста в три-четыре раза. Часы напольные золотом отливают. Красотища! Будто в сказке оказались. Тут подходит к нам человек и спрашивает: «Как вы сюда попали?» «На лодке, – объясняем мы радостно, – путешествуем по родному краю». «Отправляйтесь назад, и чтобы я вас здесь больше не видел!» – строго приказал дядя. Лицо у него было испуганное. Мы, конечно, сразу послушались. Заволновались, что дяде из-за нас достанется. Позже узнали, что побывали на правительственной даче. Только в то время она пустовала.

– А у меня пожар до сих пор в глазах стоит. Ох, и напугалась тогда! Я мусор со школьного двора за огородами жгла. Стояла сушь. Бездымный костер торопливо слизывал сухую траву, бумажки, угрожающе трещал бурьяном и все больше разрастался. А я задумчиво смотрела на жаркий свет огня.

Вдруг ветер понес огонь по сухой придорожной траве прямо на хаты! «Если займутся, все сгорят дотла!» – мелькнуло в голове. Я сначала суматошно огонь лопатой сбивала и землей засыпала. Справа тушила, а он слева за это время далеко убегал и к другой улице подбирался. Тогда я начала его ногами затаптывать, бегая из начала очага возгорания в конец. Брат увидели тоже стал помогать, не допуская малышей к огню. Потом мужчина из крайней хаты выбежал, вскочил на трактор и пропахал полосу. Огонь дальше не распространился.

Еще курился дым в остатках горячего пепла, а я уже забилась под крыльцо, кутаясь в пропахшее дымом пальтишко. Боялась возвращаться домой. Сознавала вину. Не справилась с порученным делом, размечталась и чуть не спалила свою улицу. Думала, достанется теперь по первое число.

За ботинки дома не наказали: понимали, что выбора у меня не было, – закончила рассказ Тамара.

– С тех незапамятных времен много воды утекло, а твое сердечко все дрожит? – рассмеялся вездесущий Колька.

Не получив поддержки своему беззаботному замечанию, он, стараясь быть незамеченным, отошел к дальнему окну.

– Я классные часы полюбила еще в младших классах. Помню, Анна Васильевна спросила: «Как имя и отчество твоей бабушки?» А я не знала. Растерялась и отвечаю: «Бабушка». Все засмеялись, а я заплакала. С тех пор к каждому слову учительницы прислушивалась. А в седьмом классе мне больше всего понравились диспуты «Доброе имя, здоровье и знания не купишь», «Две стороны одной медали» и «Тебе строить и охранять Родину». После таких бесед я задумывалась над самыми важными вопросами своей жизни, – очень серьезно, со взрослой ноткой в голосе сказала Света Седых.

В моем сознании всплыли грустные глаза и сгорбленная спина Вари на парте, которая по бедности не смогла сдать деньги на подарок к Восьмому марта для Анны Васильевны. Промелькнула в памяти неловкая ситуация, возникшая при поздравлении любимой учительницы. Она не хотела обидеть школьников, искренне даривших сумочку, и не могла взять подарок, купленный на деньги родителей. Ее взгляд скользнул по самым необеспеченным детям. Она все поняла и еще больше расстроилась… Стояла чуть не плача и растерянно, смущенно бормотала: «Ребятки, дорогие мои, лучший подарок мне – ваши успехи в учебе». Выручил Эдик. Подарил учительнице цветы, которые мы с ним догадались вырастить у себя дома на подоконниках. Все поняли, что зря послушали совета напористой Вальки-второгодницы, считавшей себя докой в общественных делах. Сумочка не прибавила праздничного настроения Анне Васильевне…

– Саша, а ты помнишь, каким образам внимание девочек на себя обращал? – спросила Вера Николаевна. – Кончики их косичек в чернильницу окунал!

Саша смутился. Учительница тактично не назвала имени Нины, моей подруги по парте, которой доставались все знаки внимания влюбленного мальчика.

– Ну-ка, доложитесь, отличники, часто списывали за последний год? – с хитренькой улыбкой спросила Юлия Николаевна.

– Один раз, – созналась я. – Вы задали решать примеры на повторение за шестой класс, а мне захотелось сходить в интернат в гости к подружкам. Я нашла в старой тетрадке готовые решения и, не вникая в суть, переписала их. А в интернате одноклассница попросила объяснить задание. Стыдно мне было сознаваться, что схалтурила! Пришлось на месте быстренько соображать.

– А помнишь, как ты училась играть на балалайке, а Лешка пошутил, что от твоей игры все крысы передохнут, и эта капля переполнила чашу твоего терпения…

– …А помнишь, как постоянно выручали на уроках твои вечно оттопыренные карманы – склады всевозможного бесценного хлама…

– …А помнишь…

Мы говорили о мелочах, а по сути дела, вспоминали самое важное для каждого, что тронуло душу и осталось в сердце на всю жизнь. Воспоминания приятно отзывались в наших сердцах. Необъяснимо привлекательна общая радость, когда чувства всех сливаются воедино и возникают моменты безумно счастливого воодушевления и восторга. Память лет, проведенных вместе, для нас как основа, хороший добрый фундамент дальнейшей жизни.

Мелькнула грустная мысль: «Неужели последние дни вместе?» Заныло под ложечкой. Я сморщила нос, чтобы удержать слезы, и отвлеклась на воробьев за окном. Смотрю: из клуба идут родители учеников, окончивших школу на «хорошо» и «отлично». У них цветы и грамоты от сельского Совета. Они горды. Вчера о них рассказывали по местному радио. А вечером состоится праздник День отца. Я знаю: мужчины стесняются почестей, но все же приходят.

И снова воспоминания, воспоминания… Чем больше говорили, тем грустнее становилось. За годы совместной учебы что-то большое, доброе, незабываемое и бесконечно дорогое соединило нас навсегда. Будто стали едины, неразделимы. Когда смолк шум школьного дня и схлынула суета, это чувство еще больше усилилось. Не хотелось расставаться. Стоим. Тишина удивительная. Небо над нами темно-сиреневое. В воздухе ощущение теплой грусти. Природа тоже сопереживает нам.

Я вдруг снова как-то очень остро и болезненно почувствовала грань возможного разрыва со школой. Сейчас тут, а сделаю шаг, – и сразу окажусь в новом, неизведанном и чужом мире. Неясное, тревожное волнение заполнило душу, теснилось в сердце. На мгновение ощутила бесконечность Вселенной. И в тот же момент будто со стороны, издали увидела фигурки ребят, мысленно устремленных в себя, в свой маленький чудный мир детства, в прозрачный надежный шар, окружавший их несколько радостных, по-своему беззаботных лет. Сделалось неуютно и одиноко.

Но уже в следующую минуту на фоне грусти появилось ощущение уверенности в том, что все у меня сложится, где бы я ни оказалась после школы. Я же дома, в родной стране! И канву своего будущего на многие годы вперед могу безошибочно расписать хоть сейчас. А какой красоты и сложности узор нанесу на полотно своей жизни, будет зависеть только от моего желания и старания.

Мы стоим около школы и смотрим в небо на звезды разной величины и яркости. «У каждого человека должна быть звездочка-мечта, которая не позволит сбиться с намеченного пути и поведет только к высокому и прекрасному, – думаю я. – Опять меня «заносит» говорить высоким “штилем”!» – останавливаю я себя и грустно улыбаюсь друзьям.

Глава Третья

ЗИНА

Раннее утро. Рассвет огненными лучами распахал облака у горизонта. Иду на станцию мимо заброшенного колхозного сада. Старые деревья устало склонили нижние ветви к земле, а верхние торчали во все стороны сухими голыми рогатинами, что еще в большей степени вызывало у меня ощущение кладбищенского запустения. Заросли кустов слились в сплошную зеленую изгородь. Цикорий, пустырник, пыльная лебеда рисуют корявые узоры на стелющейся повсюду траве-мураве. Репейники переплелись с молодой, но чахлой порослью городского клена. Заросшие дорожки как забытые одинокие судьбы. А неподалеку новый сад со свежей, молодой зеленью подрастающих яблонь, груш и двумя рядами елочек, окаймляющих их по периметру.

Вышла на прямую дорогу, ведущую к станции. По обе ее стороны стоят лесополосы. Они разрослись и верно несут свою службу: летом спасают от жары, зимой – от ветров, гуляющих вдоль и поперек луга. Иду и размышляю: «Странная в этом году погода. Май был очень холодным. То сирень зябла от нежданных морозов, то черемуха на короткое время надевала пушистые снежные шапки. А теперь стоит африканская жара. Но сегодняшнее раннее утро на диво чудное и прохладное».

Прогромыхал на колдобинах грузовик, оставив за собой шлейф пыли. Протарахтел тарантас бригадира полеводческой бригады. Опять тихо так, что слышно, как урчат на болоте за посадками лягушки. Пахнет липовым цветом. Роса сияет радужно и радостно.

Неожиданно быстро потемнело. Холодный резкий ветер зашумел кронами деревьев. Я ускорила шаг. Но вскоре ураган погнал меня вдоль дороги с такой силой, что я не могла остановиться. Сначала мне понравилось нестись с большой скоростью. Но, когда на землю посыпались не только листья, но и мелкие ветки, я забеспокоилась, ища пристанища. В лесополосе останавливаться опасно. Бросилась к крайней хате и заскочила в палисадник. В это мгновение шквальный ветер с неистовой силой обрушился на село. Затрещали деревья. Кусты представляли собой живую массу, похожую на огромное извивающееся животное, то надвигающееся, то отступающее на старые позиции. Косой дождь хлестал по стеклам окон, потоками стекал с крыши дома, бил по моим плечам.

Оглушительный треск за спиной заставил меня пригнуться. И все же, движимая любопытством, я выглянула из-за штакетника. Навес над крыльцом, под которым я сначала хотела спрятаться, искореженной грудой брусков и листов кровельного железа валялся перед двором. Перекрученная ветром огромная груша, часть ветвей которой распростерлась над крышей дома, раскололась на несколько кусков, и бледно-желтые острые обломки ствола торчали грозно и в то же время одиноко и печально. Калитка оторвалась от забора и валялась на проезжей дороге. Телега, что стояла во дворе у сарая, разломана упавшим деревом, колесо закатилось в угол двора. От вида такого «побоища» я снова пригнулась к земле.

Минут через пятнадцать все закончилось. Выглянуло солнце. С моего платья и волос текли ручьи. Вышла на дорогу. Ноги «плыли», погружаясь в грязь выше щиколоток. Смысла не было искать удобную тропинку, поэтому пошла напрямик по лужам, не снимая обуви. Вот дела! А говорят, если утро с росой, дождя не жди. Видно, сегодняшняя буря – аномалия, исключение из правила.

Возвращалась домой от сестры Люси уже вечером. Тускнели малиновые сполохи заката. Дальний лес уже купался в синем тумане. Лесополоса была неузнаваема. Земля устлана цветами липы, листьями и ветками каштанов, ракит и дубов. Тут и там валялись поваленные и вывороченные с корнем деревья. К сильному аромату цветов примешивался запах сырой земли и мокрой недавно раскрошенной древесины. Роскошная красавица-береза перегородила мне тропинку. Около нее стояла четырехлетняя соседская девочка Юля, грустно смотрела на торчащие огромным мохнатым зонтом корни и шептала: «Мама, они уже умерли?» «Ничего не поделаешь, буря», – сочувственно отвечала ей мать.

У моста встретила Катю Ступицкую. Их группа возвращалась с прогулки.

– Ты знаешь – Зина из девятого класса решила идти в училище на повара учиться, – озабочено сказала Катя.

– Почему? Мы же с ней мечтали об институте, – удивилась я.

– Может, поговоришь с ней?

– Ладно. На днях заскочу. Сегодня мне уже пора домой. Пока!

– Пока! – ответила Катя и помахала мне рукой.

Меня обеспокоило известие о перемене решения Зины, и я, пытаясь разобраться в причинах ее поведения, вспоминала все, что знала о ней.

Познакомилась с Зиной еще в прошлом году, на районной выставке детского творчества, где, в основном, были поделки девочек: коврики, вышивки, вязание. Работы Зины мне понравились больше всех. Мы разговорились. Я отметила в девочке самостоятельность, ответственность, умение отстоять свое мнение. Говорила она уверенно, четко. Ей пятнадцать. Худенькая, сероглазая, с ярким румянцем на круглых щеках, покрытых нежным пушком. О таких говорят – «персик».

Летом детдомовцы целыми группами разъезжались по пионерским лагерям. Встретилась я с Зиной только в октябре и не узнала. Осунувшаяся, бледная, выражение лица то злое, то безразличное. Ссутулилась. От девчонок узнала, что учится плохо, дерзит. Воспитатели решили, что у нее переходный возраст, и успокоились. А я не раз слышала от бабушки, что поведение ребенка – реакция на отношение взрослых. Может, обидел кто? Спросила у друзей Зины. Как будто все в порядке. К Володе подходила. Он смешной, но добрый. Ходит, подавшись вперед, словно голова тяжела для его тощей нескладной фигуры. Весь детдом знал про их любовь. И сама Зина как-то рассказала мне о его первом признании. Оно тронуло мое сердце. Я и сейчас представляю, с каким восторгом она рассказывала:

– Мне было шесть лет, а Вовику семь. Он уже в первом классе учился. Под Новый год выпал пушистый-пушистый снег, и ребята дружно лепили снеговиков. Потом все ушли в корпус, а мы с Вовиком остались. Мы так увлеченно возились, что нас не тронули. На улице темно-темно и совсем не морозно. Стоим, смотрим в черное бархатное небо с огромными яркими звездами. Я испытывала в тот момент незабываемое, удивительное, странное чувство восторга и восхищения. И вдруг Вовик, поправляя голову снеговику, говорит мне: «Я люблю тебя». Переполненная ощущением красоты ночи, я не ответила. К тому же его слова были для меня неожиданными. Я была тогда очень страшненькая: лицо круглое, толстое, глаза узкие, нос картошкой. Видно, под влиянием красоты природы в Вовике что-то проснулось, и ему захотелось об этом сказать. А я была рядом.

– Нет, в этот момент ему все казалось прекрасным, и ты тоже, – возразила я. – А меня внешность никогда не волновала.

– Посмотрела бы я на тебя, будь ты дурнушкой! – фыркнула в ответ Зина.

– Я страшно тощая, но совсем не переживаю. Кости есть, – мясо нарастет. Бабушка шутит, что «изящная худоба говорит о породистости». Как-то в мечтах я придумала для себя резиновую надувную одежду, чтобы выглядеть «гладкой», но потом решила, что, когда вырасту, фигура сама исправится, – поделилась я.

– Из гадкого утенка не всегда лебедь вырастает, – грустно отозвалась тогда Зина…».

А этой зимой друзья сообщили мне непонятное, неосознаваемое, страшное: «Зину в пионерском лагере использовал врач. Теперь ей жизнь не мила. Проклинает весь белый свет».

– Что делать? Взрослым сказать? – спросила я.

– Для них главное, чтобы ЧП в детдоме не случались. Они, как водится, молчать будут, а Зину в училище сдадут. Было уже такое, – хмуро ответила мне Лена, подруга Зины.

– А кто врача накажет?

– Никто. Не домашняя. Заступиться некому.

Я почувствовала, что в этот момент все эти невообразимо разные дети с одинаково напряженными печальными глазами были едины в своей ненависти и презрении к взрослым.

Во мне поднялась буря возмущения. Володя, друг Зины, четко сформулировал мои чувства: «Убивать таких надо!»

– Трус этот доктор. Беззащитных легко обижать. Раньше хоть дуэли были, – вздохнула Лена.

– Дуэль – глупость! Мура, ерунда! А если погибнет невиновный? Погибать должен подлец! Не понимаю смысла дуэли! Доктор – гад! Бездарный прощелыга! Норовит легко отделаться. Не выйдет, – со зловещим видом сказал как отрезал Володя, не скрывая бунтарского настроения. Его глаза пылали мщением.

– Ты в своем уме? Рехнулся? Это дело обмозговать надо, обкашлять. Не ищи неприятностей на свою голову, пораскинь сначала мозгами. Нельзя убивать: в тюрьму засадят, вся жизнь наперекосяк пойдет. В два счета хребет сломаешь, – не на шутку встревожились старшеклассницы.

– Это уж точно! Не ввязывайся в опасную игру. Оплошаешь, все прахом пойдет. Не форсируй события. Надо с Лидией Ивановной посоветоваться, – не скрывая обеспокоенности, предложила я простой выход.

И замолчала, продолжая взвешивать в уме возможные последствия предполагаемого безрассудного поступка Володи. А он неожиданно нагрубил мне.

– Не строй из себя дурочку! Ты же все понимаешь. Поговорим без обиняков. Кому нужно пустословие, сю-сю лю-лю всякие? Преступление не должно оставаться безнаказанным. Нам за малейшие шалости влетает, а взрослым все с рук сходит! Этот доктор – сволочь, хитрый подонок, духовный и нравственный труп. Зачем такие на свете живут?! – негодующе сузив глаза, сквозь зубы процедил Володя.

Потом он как-то быстро остыл, вздохнул и напоследок сказал со смешком:

– Считайте, что я глупо пошутил.

В тот же день он пропал из детдома. Через три дня милиция нашла его и отправила в колонию за то, что он кирпичом проломил доктору голову. Не добились от мальчика объяснения причины нападения, хотя в глазах следователя дети видели радость охотника, вышедшего на долгожданный след. Володя стоял у стола начальника как пришпиленный и молчал. Бремя угрызений совести не давило его. Он не убил. Он защищал честь и достоинство… Был только неожиданный жуткий животный бессознательный страх от содеянного, жгучая тоска и сумятица… Когда увозили в колонию, прошептал сквозь слезы: «Как перед Богом говорю, он заслужил!»

Может, Володя считал тогда, что страшнее того, что уже совершил, нет ничего на свете? Знать бы ему, что ждет его. Сколько еще хлебнет горечи, разочарований? Устоит ли, выдержит ли? Ох, лихо ему будет! Я уже слышала одно «яркое повествование» на эту тему.

Володя рано познал цену страданиям. Его всегда обуревали горестные мысли. А теперь еще сжег за собой мосты… Он выбрал глубоко невежественное и по-детски искреннее воплощение утопии о всеобщем человеческом счастье… Душа моя рыдала и металась между законом и безвыходностью сложившейся ситуации, в которой всегда крайний – глупый детдомовец.

По истечении нескольких месяцев медсестра обнаружила, что у Зины будет ребенок. Из больницы она вернулась молчаливая, угрюмая. Совсем замкнулась. Девочки говорили, что на уроках смотрит в окно, к доске не выходит. По лицу видно, что жизнь поставила ее в тупик.

Закончился учебный год. Как-то в начале лета я каталась в парке на веревке с перекладиной, привязанной к вершине дерева, и сорвалась. Зина сидела неподалеку, и первая подскочила ко мне. Мы вместе немного поплакали.

– Главное, что не покалечилась, – сквозь слезы улыбнулась я Зине.

– Я вот тоже так подумала: «Главное, что жива осталась. Поступлю в институт. Может, еще счастливой буду.

– Конечно, будешь! Жизнь вон какая долгая! Знаешь, сколько всего разного и интересного тебе еще встретится! – поддержала я добрые мысли подруги.

Зина горько усмехнулась, погладила меня по ноющей спине и скрылась в густом бурьяне. Я знала, что ей все время хочется быть одной. И все же она уже переболела своей бедой, выздоравливать начала, раз о будущем думает. Только, видно, еще не совсем жизнь в свои рамки вернулась. И вернется ли окончательно? Теперь Зина уже другая, взрослая, с новой жизненной философией. Жестче, горше, грустней… В людях разуверилась. Страх свил гнездо в ее сердце. Страх перед жизнью обескураживает, делает покорным, беспомощным. Напуганный человек поступает неразумно. Может, она, как и ее друг Володя, тоже лишилась способности разумными, достойными путями бороться за свое счастье?

Проходя мимо дома со старинными каменными воротами, вспомнила, что здесь живет воспитательница детского дома. Мы здороваемся. Я сочла такое знакомство достаточным, чтобы потревожить ее в нерабочее время. В ответ на мой вопрос Ольга Васильевна нахмурилась:

– Совсем недавно Зина познакомилась с парнем. Сначала мы обрадовались: повеселела девочка, огрызаться меньше стала. А теперь волнуемся за ее будущее. Оказалось, что молодой человек старше ее вдвое! Ничего хорошего из их дружбы не выйдет. Она для него игрушка на время. Когда встречаются два интеллекта или две тонкие, нежные души, получается ослепительный прекрасный взрыв. А тут что? Юная глупость да взрослый эгоизм. Беседовала с нею. Не понимает! Боюсь, по рукам пойдет!

«Конец мечтам? Разве нельзя совмещать любовь и учебу? Жених не хочет, чтобы она училась в институте? Тогда он плохой человек!» – возмутилась я и направилась к своему дому.

КЛЯТВА

Выполнила все запланированные на сегодня дела и отпросилась у бабушки погулять. Примчалась к детдому.

– Тебе Лену из седьмого класса? – спросил меня какой-то мальчик.

– Да.

– Сейчас позову.

На крыльцо вышла Лена. На лице, как всегда, ноль эмоций.

– Куда пойдем? – поинтересовалась я.

– Праздный вопрос. Знаешь ведь, что дальше парка не положено. Это ты шляешься, когда вздумается и куда хочешь, – взбрыкнула Лена с горестным ожесточением, уставившись на меня свирепыми, острыми как ножи, глазами.

– Мне тоже не разрешают подолгу засиживаться в гостях даже по делу. Но сегодня у меня и правда уйма времени. Покатаемся на качелях? – брякнула я наобум, лишь бы сгладить неловкость.

– Давай. С чего это ты сегодня такая веселая?

– Чего горевать? Сдала все экзамены на отлично! Знаешь: мы фотографировались с учителями, вспоминали школьные годы, первую учительницу, – затарахтела я привычной скороговоркой.

Лена заговорила, глядя в пространство:

– Мне не очень везет с учителями и воспитателями. Знаешь: я всегда чувствую бессознательную потребность в доброте, мне хочется, чтобы детям говорили «милая», «дорогая», а иногда даже «мое очарование», чтобы день в детдоме начинался с приветствия: «доброе утро», а не «подъем!» – и тогда у всех сразу появлялось бы хорошее настроение. Разве после таких слов дети могли бы грубить? Хочется, чтобы не подавляли, не принижали, не игнорировали, чтобы уважали, как с равными обращались. Бережно относились к чувствам детей. Не нужно быть пророком, чтоб понимать такое… Но это дилетантские глупости, зыбкий мираж мечтаний, который безрассудно царствует в наших головах. Детские наивные зори, причуды!

Ведь согласись, изначально тяжкая, нескладная жизнь у детдомовцев, одиноких, ничейных, зажатых, без веры в красивую мечту. Робкая надежда на счастье, конечно, теплится у каждого. Украдкой мечтаем, даже своему сердцу не доверяем. Неистребимо желание быть любимыми… Детство отзвенело, но не ушли из души детские желания. Видно, не только мечты – и жизнь теряется в вираже вселенной. Пронесла я через все детство тоску многострадальную.

Лена понизила голос и задумчиво, будто не для меня продолжила:

– Мне кажется, что самое большое счастье для ребенка, когда за столом собирается большая дружная семья и все улыбаются. Наверное, каждому ребенку хочется, чтобы его прижала к себе мать и сказала теплые слова, пожалела. Или хотя бы другой какой-то очень добрый человек, пусть даже не обнимет, а просто увлечет каким-либо хорошим, интересным делом, а потом похвалит. Ну, совсем чуть-чуть… Всем нам грезится счастье, всем хочется покоя. А получаем в основном всплески сожалений, потому что изгои. Мы не можем позволить себе быть пре-тен-ци-озными, но нам тоже много надо от жизни…

А тут глазом не успеешь моргнуть, как услышишь: «Не канючь замухрышка, не гундось! Не бухти! Заткнись! Чего тебе не хватает? Осталось только конфеты в ж…

запихивать! Дармоедка! Оставь свои убогие претензии. Вот получишь у меня, быстро шелковой сделаю! Кормишь, холишь тут вас…» Ранят, задевают за душу такие слова. После них никого к себе не подпускаю. Видишь, как о нас пекутся? Ничего не скажешь! Нежные, остроумные речи, достойные доброго порядочного человека! В них звучит предвзятость, заносчивость, да еще с такой гадкой интонацией! От таких слов не поют в душе колокола.

Детство должно быть счастливым, а основной метод воспитания нашего детдома – насилие и унижение. А какой результат? Мой Саша восьмилетним попал к нам, так его в первый же день избили пацаны за то, что он был чистеньким маменькиным сыночком. Жестоко лупили, «в темную», под одеялом. Он сначала воспротивился, полагая, что воспитатели помогут, заступятся. Для того ведь приставлены… Я бы предпочла дальше не распространяться. Нет надобности… Чудовищные трудности перенес Саша, не превратился в волчонка только потому, что спасался и теперь еще спасается воспоминаниями из раннего домашнего детства. Кстати сказать, мне кажется, люди всегда знают, когда поступают плохо, если им, конечно, не задурили голову.