Надежда

– Чумная! Я пошутил.

– Осчастливил вниманием, гад! Проваливай! Чего таращишься? Оставь свои шуточки тем, кому они нравятся. По себе дерево руби, болван! – злобно крикнула я, ощетинившись.

Ребята оторопело притихли и расступились. У меня тряслись ноги, но я неторопливой походкой вышла на крыльцо, смешалась с толпой и, оказавшись в кромешной тьме, насмерть перепуганная, во весь дух припустила в сторону школы. Первые секунды этой гонки пролетели в бессознательном состоянии. Потом будто очнулась. Немного успокоилась. «Пронесло! Слава богу, выбралась из преисподней. Какая мерзость! Ничего не скажешь! Насытилась впечатлениями! – тихим бормотанием я пыталась унять ощущение брезгливости. – Вот где растворяются смешные иллюзии милого наивного детства, в котором всякая трогательная мелочь кажется сияющим чудом!»

Свой картонный, оклеенный серебристой бумагой кортик на бегу спрятала за пазуху. Он свою роль сыграл. (Я всегда беру с собой «обманку» для устрашения, если случается одной ехать на велосипеде в Обуховку или еще куда-нибудь по дальним делам. Уверенней, спокойней с ней чувствую.)

Насилу сладила с разбушевавшимися чувствами. Но настроение бесповоротно испорчено скверной, неподходящей компанией. Не было эмоциональных сил даже на радость спасения. Перешла на шаг. Тьма стояла стеной. Небо казалось черной зияющей дырой. Застыла, вслушиваясь в тревожащие звуки. Все в порядке. Дальше пошла. Почему-то подумалось, что в ночи все больше одиночки бродят.

Странно, внешне я совсем не похожа на мальчишку. Что же за чертик сидит во мне и толкает на всякие приключения, заставляет делать все наперекор? Может, он и правда перепутал, в кого влезть? Да, очень расширила я в клубе существующий круг своих понятий! К чему оправдания и бесполезные упреки своей нравственности и оскорбленному болезненному самолюбию? «В некультурном обществе достоинство часто вознаграждается страданиями», от кого я такое слышала?

Немного послонялась по улице и по родным, привычным, булыжникам направилось к школе. Хотелось поскорее забыть безотрадное происшествие, как неясное, далекое чужое. Когда проходила мимо учительской, увидела отца. Он все еще сидел за шахматной доской. Совершенно опомнилась только в зале. Каким же милым мне показался наш маленький, уютный школьный зал! А какие красивые, умные и галантные у нас мальчишки!

ТАНЦЫ НА СТАНЦИИ

Близится конец учебного года. Суббота. Идет урок физики. Мы выполняем контрольную работу по теории. Я задумалась над тем, как лучше изобразить схему опыта, и машинально посмотрела в окно. У мачты для поднятия спортивных и праздничных флагов стоял Алексей, брат Нины, с незнакомым парнем. Оба в форме курсантов военного училища. Я заерзала на парте. Зачем он пришел под окна нашего класса? Почему я разволновалась? Он же мне не нравится? Примитивный, самовлюбленный, избалованный! Отчего же горят уши и рука торопится дописать задание?

Ольга Денисовна заметила мое настроение и погрозила пальцем. Я сдала работу и помчалась во двор. Но Алексей уже исчез. Тут вспомнила, что второпях не написала ответ на третий, самый маленький и легкий вопрос зачета. «Черт возьми! Теперь четверку получу!» – разозлилась я. Волнение от несостоявшейся встречи мгновенно улетучилось, и я отправилась домой, раздраженно размышляя: «Зачем он так поступил? Хотел увидеть мою реакцию? Конечно, он заметил, как я поднимала голову от тетради и поворачивалась в сторону окна, где он стоял. Заглотила наживку. Дурочка! Что еще можно сказать?!»

В плохом настроении села за уроки. Учеба быстро привела меня в нормальное, деловое состояние, и я забыла про мелочи жизни. Выполнив письменные задания, принялась за дела по хозяйству. Когда приехала с поля, где доила корову, услышала от матери неожиданные слова:

– Быстрее управляйся. Пойдешь с Ниной на станцию в парк. Там праздник сегодня.

Я удивилась вслух: «Дуб столетний в лесу повалился или волк сдох?»

Мать засмеялась: «Алексей и Виктор обещали вас домой в целости-сохранности доставить».

Я закрутилась, как пропеллер вертолета, чтобы пораньше прийти к подружке. Управилась, надела платье, которое сама сшила из старого костюма матери. Прибегаю, а Нина прическу себе делает, вся шпильками и приколками «обклеилась». «Не с косичками же и бантиками среди взрослых мелькать?» – объяснила она.

– Можно я Олю приглашу с нами? Ты же все равно еще не готова, – попросила я.

– Зови, – безразлично откликнулась Нина.

Олина хата через пять дворов. На пороге меня встретила тетя Лина: маленькая, блеклая, вялая, с потухшим взглядом. «Жди нас через тридцать минут на вокзале под часами», – сказала она и скрылась за дверью. Меня не обрадовала ее компания, но отступать было некуда.

И вот мы с Ниной стоим у вокзала. Поезд перегораживает путь к парку. Слышу разговор бабушки и девочки лет пяти:

– …Я так удивилась, что глаза чуть не выпали! Я их очень широко раскрыла…

– …Мама все время ругается.

– А папа?

– Тоже.

– Почему они ссорятся?

– Хотят, чтобы я была добрая и веселая.

«Наверное, малышку спасает доброта, заложенная с рождения», – думаю я.

– …А когда я вырасту и пойду в парк на танцы, они тоже будут ругаться?

Лязгнули буфера, состав вздрогнул, тяжело попятились вагоны, длинный свистящий вздох прошел по колесам. Ответ старушки потонул в шуме отправляющегося поезда. Здорово! Не придется пробираться через рельсы под вагонами.

Торопливыми ручейками стекается к парку молодежь. Я волнуюсь, будто собираюсь сдавать экзамен. В первый раз пришла сюда на танцы! Лихорадочно дрожат коленки. Я прижимаю к себе локти, пытаясь успокоиться, а сама поглядываю в сторону вокзальных часов. Там прогуливаются две незнакомые девушки не первой свежести. Нина тянет меня в сторону парка и сердито говорит:

– Хватит ждать, нечего время терять. Не хочу опаздывать. Пропустим самое интересное!

– С минуты на минуту должны явиться, – возразила я, связанная обещанием.

– А мы давно вас ждем, – слышу я голос Оли, но не понимаю, откуда он исходит.

К нам подскакивает блондинка с прической «парашют» и ярко-красными, нарисованными поверх слоя штукатурки губами.

– Не узнаешь? – хохотнула она, звонко шлепнув меня по спине.

– Вы Лина? – растерянно пролепетала я, с удивлением рассматривая красные туфли на высоких каблуках, две расстегнутые верхние пуговички алой блузки, томный изящный разворот плеч и лицо, напудренное как рахат-лукум. (Им когда-то угощал меня папа Яша.)

«Нижний бюст» (я слышала это выражение в кругу взрослых) затянут в тугую черную юбку, упрятавшую все отвислые излишества стареющей фигуры.

Где густой веер морщин у глаз старой карги? Где чудовищные рытвины щек, лба! Зашпаклевала, законопатила, загрунтовала? Передо мной стояла незнакомая эффектная женщина, лет на десять, а то и пятнадцать моложе настоящей Лины, и дарила улыбки, словно грамоты вручала на торжественном заседании. Я с тоской подумала, что не вынесу ее нервозного жеманного квакания, безнадежно вульгарной необузданно безжалостной манеры чавкать при разговоре, и повернулась к Оле. Оглядела ее с ног до головы. Та, с подведенными черным карандашом бровями, обильной помадой на губах и прической «бабетта» выглядела нестерпимо пошло и лет на десять старше. Этакая размалеванная великовозрастная девица не первой молодости! Куда девался нежный румянец щек, наивные добрые глаза и милая девичья непосредственность? Теперь она женщина с хищным взглядом. Странная имитация красоты. У них завихрения в мозгах? «Как ты умудрилась… – еле выговорила я и осеклась.

Метаморфоза их внешности шокировала меня. Сразу пропало желание идти на танцы, но делать было нечего. Сама пригласила. Мы обменялись с Ниной взглядами, полными взаимопонимания. Лина перехватила их и густо покраснела под слоем пудры.

«Недурно!» – хлопнула я по плечу Олю, и мы спустились в парк.

Сегодняшнее утро печалилось дождями, и лучи солнца опасливо прокрадывались по влажным огородам. Потом мы шалели от полуденного зноя. А теперь уже отполыхал за деревьями закат, и на небе загорелся звездный огонь ожиданья счастливых минут. Парк шелестел пышной и густой листвой тополей, ярко освещенные тропинки вышиты нарядными цветами, кусты сирени и жасмина застенчиво слушают людские разговоры. Чисто. Светло от многочисленных фонарей. Уютно. Повсюду красиво раскрашенные скамейки. Все это вносило в праздничный вечер привкус очарования.

На повороте аллеи увидела странную парочку. Они обнимались и целовались у всех на виду. Девушка взглядом и красноречивой улыбкой выражала такую страстную, безудержную, открытую любовь, что я меня передернуло. Слишком вольное поведение неприятно задело, и я подумала: «Они похожи на животных. Люди тоньше, любовь для них – сокровенная тайна. В красивом парке хочется думать об идеальных взаимоотношениях, высоких чувствах».

Неподалеку странная ярко одетая компания устроилась на траве. На вид нездешние, городские стиляги. Трое молодых людей и две девушки непринужденно разговаривали, окуривая полуторагодовалого малыша в коляске. Он морщился, отворачивается. Но папиросный дым со всех сторон окутывает его. «С психушки, что ли, сбежали? Кто им доверил ребенка?» – удивилась Нина. «Наверное, стиляги не те, кто красиво, по-особенному одевается, а те, кто за красивой одеждой свои тупые мозги прячет», – подумала я неприязненно.

Меня обуревало волнение. Ох уж эти умопомрачительные танцы! Непостижимо страстная, желанная мечта каждой девочки! «Страх – это результат нашего затворничества», – чуть боязливо заверила подруга. Мы с трепетом и сомнением переступили заветный порог. На танцплощадке играл заводской духовой оркестр, и мои ноги невольно задвигались в такт музыке. Но в круг не спешу. Разглядываю публику.

Ближе к ограде кучками расположились ребята из села. Их сразу узнаю по походке враскачку, намеренному «вихлянию», по небрежно висящим на губах папиросам и развязному независимому громкому до неприличия разговору. «Такие «изысканно скверные манеры» еще поискать», – раздраженно думаю я. Порой слышу лукавый простоватый деревенский юмор и отголоски восклицаний. Ребята, несколько запоздало оценив шутку своего дружка, с игривым блеском в глазах посмеиваются над своим скромным товарищем, поддевают его: «Извела тебя женушка-змея, дубина ты стоеросовая. Спятил, ей-богу. Лопухнулся, парень, глупость сотворил! Подвинулся рассудком? Скукожился от всех передряг. Как ты еще копыта не откинул? Соли тебе на хвост насыпали? Выше нос вздерни!.. Унылую чушь несешь, браток. Где теперь мыкаешься?.. Ходят тут всякие, а потом вещи пропадают…» Пристыженный парень огрызается с «некоторыми купюрами», протестует, исторгая невразумительные оправдания. Его непомерно большая лохматая голова клонится книзу. Он пытается незаметно ускользнуть от назойливого внимания дружков… Я не проявляю большого энтузиазма общаться с ними. Хлебом не корми, только дай им поиздеваться над кем-нибудь. Не звучат от них в моей голове фанфары.

Две девушки шушукаются: «…С легкостью разбрасывается своими чувствами направо и налево… Туманно ответил, напустил на себя таинственность, в основном прельстил романтичностью высказываний… Оттеснил в угол, чтобы не слышали посторонние. Снизошел, сделал одолжение! Гербарий с собой захватил. Не букет, целый веник!.. Не связывайся с ним. Мозги пудрит. Впредь таким не доверяй. У них весь интеллект в штанах… С ним танцевать что танк по танцплощадке передвигать. И где он отхватил такие кирзачи?.. Мне в высшей степени наплевать на него. Изводит пошлостью. Безобразный, убийственно неинтересный тип».

Нина побаивается незнакомых ребят и торопливо осматривает площадку. Брата нет. От нее не ускользают настойчивые навязчивые взгляды некоторых ребят. Она тащит меня за ограду. Я успокаиваю ее, еле поспеваю, но следую за ней. Стоим, опять слушаем разговоры.

– …Вы же не станете делать то, что вам не нравится? Правда же?

– Логично.

– Значит, вам нравится сорить на площадке, семечки плевать на пол, грубить?..

Девчонки щебечут, делятся секретами, высказывают мнения.

– …Танцуем, не разнимаем рук… с ума сойти можно от счастья…

– …Юноши некрасивых девочек не замечают…

– …Сознаюсь, если парень нравится, над ним не хочется подшучивать, его не станешь высмеивать…

– …Без каблуков я не чувствую себя женщиной…

– …Представляешь, наглость какая, – говорит одна, – она меня высмеяла за то, что я в туфлях с носками пришла! Не ходят теперь так в городе. А лучше заклеенными пластырем пятками светить? Ей только бы очернить. Сама хламида-монада!..

– …Я же очень полная! – смущенно лопочет одна.

– Ну и что? В белом костюме ты больше выигрываешь, чем проигрываешь. Моложе, свежее выглядишь, – успокаивает ее другая девушка.

– …Бессовестная мода – коленки показывать. В женщине должна быть тайна.

– Глупая! Тайна внутри, в душе. Не знаешь ты мужчин. Они красоту ценят, а не ум. Нарочно нам головы морочат. Городские девчонки правы.

– Вряд ли, враки это.

Остальные согласно кивают.

– …Представляешь, купила Наташка себе великолепный коричневый бархатный костюмчик и изящную шляпку. Мы, конечно, все по очереди примеряем, представляем себя на институтском вечере. А тут Лариска из сорок шестой комнаты зашла. Ну, мы и ей предложили померить. Она тощая как доска гладильная. Ни спереди, ни сзади, как говорят у нас в деревне. Надела она костюмчик, поля шляпки на глаза надвинула – и мы ахнули! Загляденье, а не девчонка! Все-то ей к лицу и тютелька в тютельку! Наташка губы надула и забрала свои вещи. Всем давала носить костюм, а Лариске – нет. Говорила: «Она красивее меня в этом наряде…»

– …Зинка познакомилась в прошлом году на таком же празднике и через неделю замуж вышла. Парень незатейливый, но надежный.

– И ты не теряйся…

– …Ломаться будет… мне это надо?!..

– …У нас эскорт лошадей, а в городе кавалькада машин…

Пробираемся дальше, выискивая знакомых. Мне хотелось увидеть Виктора. Год не видела! Ищу там, где стоят ребята со станции и приезжие. К нам подошли восьмиклассники из нашей школы. Все такие аккуратные неуверенные. Один с заговорщицким видом прошептал:

– Девчонки, потрясающая сенсация! У Шурки Кореневой с новеньким Вовкой Микусом любовь уже с Нового года! Возвестим об этом всему изумленному миру? Они за одной партой сидят и друг другу письма цифрами пишут.

– Как цифрами? Что за метод древней тайнописи?

– Не знаю. Наверное, алфавит пронумеровали.

– Примитивно. Неинтересно. Мы с Петькой зашифровываем письма, как разведчики, – весело поделилась Нина Лисунова и что-то зашептала на ухо моей подруге.

– О чем вы? – ревниво, даже немного обиженно заинтересовалась я.

Обе Нины, покраснев, отмахнулись.

К нам незаметно подошел Сережка Лобанов. Он явно смущался и делал безуспешные попытки вступить в разговор. Я решила ему помочь.

– Кого я вижу! Никак ты, Серега! Ух, как повзрослел, с тех пор как работать пошел! Сосредоточенный, даже важный стал. Ну, прямо парень экстра-класс! Возгордился, что ли? Знаться не хочешь? Неспроста это, – бесхитростно воскликнула я, с интересом оглядывая бывшего одноклассника. – Думала: без школы одичаешь до вящей беспредельности или шальным станешь, а ты ничего! Штабелями девочки вокруг тебя падают? Ты всем улыбаешься или выборочно?

Сережа не обиделся на мое незловредное зубоскальство и, обрадованный вниманием, поспешно улыбнулся, заскромничал, конфузливо покраснел и, стараясь не глядеть мне в глаза, вежливо пробормотал:

– Ты тоже симпатичная. И такие же милые ямочки на щеках.

И этим напомнил о своей беспросветной влюбленности. Конечно, он тут же осекся. В зеленых глазах притаились тревога и ожидание резких слов. Я пожалела его. И он сам повел разговор:

– Ты все так же получаешь живейшее удовольствие от чтения? Как прежде есть склонность к безмерному увлечению книгами? Ты же всегда под неослабным надзором матери! Как она тебя сюда отпустила? У меня к тебе уйма вопросов.

– Лучше расскажи, какими путями-дорогами опять в наших краях? Как ты здесь очутился, какими судьбами? Не отпирайся! Приспичило с кем-то повидаться? – спросила я, и в моих глазах полыхнуло бурное озорство.

– Мама здесь. Куда нам без отчего дома? Родные пенаты тянут к себе – с напускной взрослой торжественностью ответил Сережа.

– Где теперь обитаешь? – опять поинтересовалась я.

– Временно устроился в ремонтную мастерскую в деревне Крутогорье. По собственному усмотрению теперь жизнь строю. Сначала скакал от радости, обалдев от свободы, потом задумываться стал.

– И все-таки ты малость приморенный, – посочувствовала я парню.

– Сколько дорог исхожено! – вздохнул он не по-детски серьезно.

– Хорошее дело, мастерская! Молодец, – одобрил выбор Сергея Саша Гаманов, появившийся неизвестно откуда рядом с нами, и его тут же будто водой смыло.

– И все же не уходи от моих вопросов, что сейчас читаешь? – осторожно напомнил Сережа.

– «Американскую трагедию». Сильная вещь. Как представила себе человека на электрическом стуле, так сразу почувствовала запах паленых волос и мяса. Даже мурашки от страха по коже побежали!

– За что его так? – удивился Сергей.

– Утопил девушку, которая его любила.

– В чем она провинилась?

– В Америке законы строгие. Хотя они не были женаты, парень обязан отвечать за будущего ребенка, а это не входило в его планы. Он на богатой собирался жениться.

– У них все беды от денег, а у нас из-за их отсутствия. У каждого свой уровень проблем: одним на хлеб надо заработать, другим трудно придумать, куда деньги тратить, – хмуро вздохнул Сергей и добавил: – В нашем колхозе мрачное запустение, серость. Сердце кровью обливается, сил нет смотреть на бесхозяйственность. Здесь я никогда не смогу испытать настоящего счастья. Понимаешь, серый цвет – цвет бедности, убогости. Хочу переехать работать в Большаковский район. Там колхоз передовой.

– Я чего доброго еще от зависти к тебе лопну. Предатель! А кто свой колхоз поднимать будет? – недовольно спросил хозяйственный, обстоятельный Саша Гаманов, снова вынырнувший невесть откуда.

– Не встревай без понятия. Грубо говоря, но мягко выражаясь, только не с нашим председателем решать такие вопросы. Никудышный он руководитель. Старый хрыч. Разговаривал с ним, предлагал нововведения, убеждал, даже захлебывался от крика. Обидно. Последние во всей области! Ни к чему это хорошему не привело. Ему все нипочем, абсолютно невозмутим! Будто его не касается судьба колхоза. Глазами лупает и простодушно удивляется. Таракан закопченный. Совсем не обращает внимание на мои протесты, знай, свою копну молотит. Даже в шутку пообещал надавать по мягкому месту как щенку. Стервец. Конечно, о стариках так нельзя, но он не видит перспектив! Говорит: «Не тебе, шкет, указывать да советовать. Беда с тобой, несговорчивый, неспокойный ты». Я, конечно, бываю резким, негибким. Но он всерьез даже не попытается меня разуверить, от сомнений освободить. Одно талдычит: «Не суй нос не в свои дела, положись на меня. От добра добра не ищут. Были бы гроши, да харчи хороши».

Каков гусь лапчатый! Не ожидаю я от него ничего путного. Шиш ему с маслом! Не останусь у него. Это самое унизительное, что можно придумать в моем положении. Я не баламут. Раньше ума недоставало, поздно понял, что заслуживал выволочки от учителей. Теперь учиться хочу, расти как специалист. А он только сумрачно пыхтит или значительно улыбается и ерундовые наставления дает. Нет чтобы дельные. Не поощряет он мою затею с учебой, вознамерился при себе в слесарях держать. Крепя сердце согласился год доработать. Ты, Сашка, тоже от него деру дал бы, раз в сельскохозяйственный метишь, – сказал Сергей очень серьезно. А успокоившись, тут же вернулся к вопросу о книгах.

– Я сейчас пытаюсь читать «Войну и мир» Толстого, – поделилась я.

– Интересно?

– Очень, только сноски замучили. Перевод с французского.

– А как тебе Эмиль Золя? – нерешительно произнес Сергей.

– Ты читал Золя?! – рассмеялась я, но, поняв, что обидела мальчишку, виновато потупилась.

– Это я через Яшку вам в класс эти книги передавал! Разве библиотекарь позволила бы тебе взять их? У нее слишком обостренное чувство юмора, настолько обостренное, что она не хочет его понимать, – засмеялся Сергей.

– Зря ты так, она очень ответственный человек, – защитила я библиотекаря.

– Заметила, там все интересные места красным карандашом подчеркнуты. Знаешь, чья работа? – стараясь казаться взрослым, спросил Серега.

– Польщена твоей заботой! – фыркнула я. – Ребята давали мне романы «Земля» и «Деньги». Читала на биологии, потратила на них добрых два часа, но мне они не понравились. Много всяких неприличных подробностей. Я привитая, понимаешь? От пошлости прививку имею, и все же отвлекали и раздражали твои заметки на полях. Думал, позарюсь на запретное? Не заговорила в тебе совесть? Зачем книги испортил, будто я глупая и не знаю, на что обращать внимание? До сих пор с отвращением вспоминаю измалеванные страницы! Александра Андреевна объясняла, «что в книгах классиков живет нежность и любовь великих людей, что их души воскресают, попадая на понимающего читателя, прививают ему способность разливать вокруг себя сияние любви, приносящей людям радость». А ты помнишь, какие пометки делал? – завелась я, радуясь, что представился случай высказаться.

– Для тебя старался. От ревности искушал тебя такими книгами. Не доросла ты читать их, у тебя одни высокие идеи в голове, – обидчиво и одновременно с чувством превосходства заявил Серега.

– А я и не утверждаю, что все поняла. И Мопассан тоже не для нашего возраста. Я «Преступление и наказание» Достоевского прочитала, но чувствую, что надо еще раз к нему вернуться. Умный очень. Философии много. Нельзя его книги глотать как Жюля Верна. Вот такими авторами надо было завоевывать мое внимание, – усмехнулась я. – Знаешь я в одной брошюре…

– А стихи еще пишешь? – тихо прервал меня Сережа.

– Балуюсь. Ты что-то слишком много времени уделяешь моей персоне? Не забыл еще, как мы дрались? Память еще хранит живые, отчетливые картинки. Помнишь, что вытворял? С содроганием вспоминаю. Ты отводил душу? Не щадил меня, хотя у тебя вроде незлобливый, покладистый характер, – припомнила я наши детские баталии.

– Так и мне доставалось. Впечатление о твоей хрупкости было обманчивым… Прости. Дураком был. Всяк по-своему выпячивался. Тяготел к легкой славе, – Сергей смутился, посмотрел отчужденно и, насупившись, отошел.

– Хватит дуться! Нет ничего позорного в нашем глупом детстве! Чего выламываешься? Оставайся с нами, – крикнула я вдогонку, пыталась погасить Сережкины отрицательные эмоции.

Но он уже скрылся из виду.

На площадке произошла стычка между сельскими и станционными. Ребята в красных повязках быстро навели порядок. Мы даже разволноваться не успели, только перешли на всякий случай поближе к выходу.

В углу, у самой кассы, увидела молоденькую беременную. Я слышала от матери ее грустную историю с одноклассником. «На Новый год в первый раз выпила вина. Он тоже был в их компании. Потом часто пробирался к ней через окно. Обещал жениться после выпускного вечера, а теперь собрался поступать в институт». Девушка сидела гордая, уверенная. Совершив ошибку, она не пала духом, не опустилась, не рассталась с чувством собственного достоинства. Сильная! Наверное, родители простили ее и не бросили в беде. Одной трудно такое пережить. По меньшей мере, она не унылая. Может, она непритязательная? Всеми фибрами души я желала ей счастья.

И все-таки жаль эту девушку. Она такая красивая, одухотворенная, женственная, с добрым, мягким взглядом. Не хотела бы я для себя такого «счастья». После того как месяц понянчилась с грудным племянником, у меня будто мозги на место встали. Я поняла, какая сложная и неромантичная обязанность растить малышей. И теперь мечту своих старших подруг поскорее «выскочить» замуж не воспринимаю всерьез.

Увидев мои сочувствующие глаза, проходивший мимо парень развязно ухмыльнулся:

– Приобщаешься к великой мировой скорби?

Я окинула его оценивающим, уничтожающим взглядом и не удостоила ответа.

– Какие мы умные и гордые! – наглым смешком отреагировал остряк.

Нина осуждающе забурчала:

– Ошиваются тут всякие…

Ко мне подошел один из Димкиных друзей:

– Вся из себя! Расфуфырилась в пух и прах! Мануфактурный гонор? Сияешь как начищенный латунный самовар. Димка теперь не заблудится в темноте, когда провожать пойдет.

– Ничего экзотического в моем платье нет. По тебе так затрапезный вид лучше? Замечание по поводу моего наряда можешь оставить при себе, ни к чему тебе прозрачные намеки и старательные шуточки. Лучше с плеча руби. Тебе это больше идет. А Диме, чтоб не пребывал в неизвестности, передай: «Пусть прибережет свое обаяние для других девчат и срочно подыщет новую кандидатуру, если хочет «фонариком» поработать, – с вызовом ответила я на прямой намек на прошлую дружбу.