Надежда

– Вася, попроси нашего отца позволить тебе на мотоцикле покататься. Ты гость, тебе не откажет, – не сговариваясь, в один голос сказали мы с Колей.

Вася обрадовался предложению. Отец заставил его сделать круг по лугу перед хатой и только потом разрешил выехать в поле. И вот мы втроем (я на велосипеде, Коля с Васей – на мотоцикле) отправились за село. Как только наша хата скрылась из виду, мы поспорили с Васей, что он не даст девяносто километров с горы без тормозов.

– Сто выдам? – загорелся Вася.

– На «К-55»? Он же слабенький, – усомнилась я.

Сошлись на том, что если он проиграет, то без разрешения отца даст нам самостоятельно проехать на мотоцикле до Должика (название леса) и назад. Сначала Вася взял с собой Колю – и выиграл. Потом посадил меня. Вот что значит настоящая техника! Никакого сравнения с велосипедом! Скажу честно: струхнула малость, когда ветер засвистел в ушах, и дорога стала расплываться перед глазами. Куда страшнее, чем на грузовике! Спряталась за спину Васи, сжалась в комок и терплю все ухабы. Мотоцикл трясется, гремит, как мешок с железками. Куда там на прибор смотреть! Себя бы сохранить! К середине пути обвыклась, успокоилась, восторг ощущать стала, а когда в низину спустились, распрямилась, принимая ветер в лицо, и уже восхищалась вслух.

Вася сам был на небесах от радости и, хотя выиграл спор, позволил нам с братом самостоятельно съехать с горы, только с тормозами. А мы на большее и не претендовали! До чего же приятно чувствовать себя уверенным хозяином железного коня! Василий сначала волновался за нас, а потом вместе с нами радовался. Сбылась наша мечта! Даже с перехлестом!

– Все! Решил! Как только крепко стану на ноги, обязательно накоплю денег на мотоцикл, – захлебываясь восторгом, говорил он.

Мы знали: Вася слов на ветер бросать не станет. Рабочий парень. Самостоятельный. Уезжая, он оставил нам адрес своего общежития. Подписался солидно, по-взрослому: «Василию Митрофановичу Жеребцову». Имеет право.

ПРОЩАНИЕ

Родители отправляют меня к дяде Вене и тете Таисии на Украину. Ребенок у них родился. Надо помочь. Бабушка на прощание загрустила:

– Трудно мне без тебя будет.

Я успокаиваю ее:

– Не по своей воле еду. Коля с вами остается, поможет.

Бабушка наклонилась ко мне и как-то по-детски пожаловалась:

– Ранки у меня появились во рту и между ног. Больно так…

Душа рванулась к ней. Хотелось сказать тысячу добрых и ласковых слов, но они захлебнулись в потоке любви и жалости. Я растерянно заморгала, не зная, чем помочь.

– Заживут они, бабушка. Вы только лекарство за работой не забывайте пить, – только и сказала.

– Да какой из меня работник. Ноги еле ходят. Езжай с богом, раз там нужнее. Избавь тебя Господь от разных бед, – пожелала бабушка на прощание.

И я поехала.

Прошло две недели. Вдруг непонятно отчего на меня напало жуткое беспокойство. Я не находила себе места: преследовало неотступное желание как можно скорее уехать домой. Денег на дорогу у меня не было, поэтому я пыталась погасить в себе странный, как мне казалось, каприз. Бесполезно! Мысль о поездке терзала ежеминутно. На третий день не выдержала и попросила разрешение вернуться сегодня же без промедления. Тетя, видя мое возбуждение, уступила. Отправилась первым же поездом.

К дому подходила в сильном волнении. Во дворе пусто. В прихожей непривычная тишина. «Радио не бубнит», – догадалась я. Утренний полумрак, будто асфальтовыми глыбами заполнил комнату. Неуютно почувствовала я себя в родной хате. Глаза понемногу привыкли к темноте. «Странно, это окно никогда не занавешивалось одеялом», – недоумевала я, зябко, от нервной дрожи, передергивая плечами.

Вдруг дикий вой заполнил весь дом. Я вздрогнула. Мороз пробежал по спине. Заложило уши и отключило мозги. Крик исчез неожиданно, как и появился. Дом погрузился в гнетущую тишину. Оцепенение прошло, но я никак не могла сосредоточиться. Что здесь происходит? Откуда крик? Чей? Чтобы прийти в себя от страха, вышла на крыльцо. Во двор заглянула Лиля, но не бросилась, как всегда, на шею, а присела на порожек.

– Совсем плохая ваша бабушка. Скоротечный рак ест ее. Врач сказал, что организм разрушен неизлечимой болезнью, нет шансов на выздоровление, – пробормотала подруга.

Плечи ее затряслись. Она плакала, как маленькая старушка: беззвучно, зажав голову между ладонями.

– Я тоже любила твою бабушку. Не вызывали тебя. Не хотели волновать…

Я не видела, как принесли почту, как заходили соседи. Пришли родители и забрали меня в дом. На кухне послышался шорох.

– Посмотри, может, бабушка пришла в сознание? – попросила меня мать.

Я приоткрыла плотный полог, закрывающий проем двери. На кухне полумрак. На окне шторы задернуты. На кровати едва угадывался контур тела. Как похудела бабушка! Голова обтянута прозрачной кожей. Глаза глубоко запали. Остатки волос отдельными серыми пучками свисали на подушку. Полуоткрытый рот беззубый, черный и страшный. «Бабуля, что сделала с тобой болезнь?» – мысленно ужаснулась я. От жалости к ней со мной стало плохо.

Крики то затихали, то возобновлялись. Бабушка к вечеру очнулась и сразу спросила:

– Приехала?

У меня сжалось сердце. Я подскочила к ней, прижала ее сухонькие руки к своему лицу. Она прошептала:

– Дождалась, – и опять закрыла глаза.

Я не отходила от нее. Наконец, она снова пришла в себя и попросила:

– Детонька, водички налей. Печет во рту, спасу нет. Не забудь руки с хлоркой вымыть. Хоть говорят, что болезнь не заразная, да лучше поберечься.

– Помою, бабушка. Попейте молока. Может, из моих рук вкуснее. Помните, как вы меня больную кормили и так же приговаривали? – изо всех сил стараясь не заплакать, говорила я.

Бабушка поела и спокойно задремала. Вдруг она забормотала:

– Ухожу в бесконечность… Пусть похоронят меня в том платье, что ты шила…

Душа моя тебя позвала, и ты приехала…

– Бредит, – вздохнула мать. – Измучилась, бедная. Адская боль отлучила от сна. Уколы уже не помогают. Она как одна огромная рана. Когда теряет сознание, то не контролирует себя. Кричит, говорит что-то маловразумительное и просит дать любых таблеток, чтобы больше не мучиться. Давно столько не говорила.

– Иногда перед смертью человеку лучше становится. Даже с постели некоторые начинают вставать, – сказал отец.

– Почему так? – спросила я отстраненно.

– Твой дед Яша предполагал, что природа сама заботится о человеке: в организме вырабатывается вещество, которое облегчает уход из жизни и даже создает иллюзию блаженства. Только тяжелобольному не хватает спасительной инъекции организма, – шепотом объяснила мать.

Снова крик. Забормотала бессвязно: «Душа твоя беспокойная, бесприютная…» Потом тишина. Видно, я задумалась. Очнулась от шороха передвигаемого стула. Родители стояли рядом с бабушкой, перекидываясь тихими фразами. Она дышала сдавленно и неровно. И вдруг четко, почти без хриплых звуков произнесла:

– Радость моя, внученька. Радость моя… – и затихла.

Я уткнулась в подушку, заглушая рыдания.

Тишь хрустальная тяжелой дремою легла на усталое село. Время для меня остановилось. Ночь стояла безжалостно длинная и на удивление светлая. Я во времянке одна. Мои мысли скорбны и трудны. Ложится смерть на сердце раной рваной… Что значат слова бабушки, произнесенные с нарастающей печалью перед моим отъездом на Украину? «Есть в жизни только достойно вынесенное страдание». А как же счастье? «Человек счастлив, когда радость и любовь сильнее боли. Бывает любовь, которая все может перенести… У вас еще есть надежды иллюзии, а из меня они давно ушли, вместе с болезнью. Мне остается только поддерживать жизненные силы, сопротивляться угасанию…» Она чувствовала конец, но не была готова к нему? Душа восставала против страданий. А как же ее Бог? А вера, жертвенность, божественная доброта, на которую способен не всякий человек? Я так и не успела разобраться в ее фразах: «Бог бесконечен, Он не имеет границ, поэтому рядом с ним уже никого не поставишь… Делить с Богом его Сущность, принять все, вынести все и не отчаяться, остаться самим собой. Вот для чего больному оставлено сознание…» А как же ее праведная жизнь? За что ей такое испытание? Христа люди распяли, а он ее.... И это называется любовью? Не понимаю…

Дальние улицы еще прячутся в синей мгле. Слабый свет втекает в комнату. В форточку дышит прохладой и влагой слабый предутренний ветер. В окне вздрагивают ветки, и сердце вздрагивает…

Утром мелкой дробью начал досаждать дождь.

Рассвет словно кровоточащая рана. Как больно начинается день!

Хоронили бабушку после обеда. Брильянтовая россыпь утреннего дождя еще не исчезла и будто слезами орошала сосновые ветки, устилавшие дорогу, которой завершался ее земной путь. Я не смотрю на бабушку. Я хочу, чтобы она осталась в моей памяти прежней, красивой. Время всегда было милостиво к ней. Но неведомая сила заставляет. Останавливаю взгляд на волосах. «Пеплом скорби сквозит седина… От печалей серый пепел порошею стелется… И в этом тоже проявляется незыблемость истин, произносимых ею: простых, ясных, убедительных. Безымянной звездой взлетит она на небо…» – думаю я устало и бессвязно. В голове мелькает строчка из чьих-то выстраданных стихов: «Длинней обиды горькая вина…»

Медленно тронулась процессия. Люди, как вечерние тени, со всех сторон тихо вливаются в горький поток. Не из любопытства шли – из любви к ней. Вроде бы тихо, незаметно, ненавязчиво жила, а заполнила пространство вокруг себя добром. Не ожидала я, что так много людей придет проститься с бабушкой. Видно, они, если и не полностью ее понимали, то, наверное, хотя бы чувствовали притяжение к ней. Осознавала ли она эту свою способность или считала нормальным житейским проявлением?..

К чему до боли сиротливая, мучительная похоронная музыка, рвущие душу литавры? И без них неземная тоска душит, воскрешая в памяти безвозвратно ушедшее.

Стынет душа потерей хорошего человека, жалостью заполняется не слезливой – молчаливой. Всюду вижу траурные глаза, оцепеневшие лица тихих пожилых людей в черном, с выражением молчаливого сострадания и сочувствия. Странно, маленьким ребенком мне казалось, что с жизнью расставаться просто. Теперь иначе думалось… Боль утраты сковывает мысли и горло. Даже соседки не шепчутся. И только в конце толпы две женщины тихонько перебрасываются словами, будто горохом о пол стучат. Они из числа любопытствующих завсегдатаев. Понимаю и принимаю их как неизбежный факт. Такие всегда находятся…

Я впервые хоронила близкого человека. Самого близкого. Одно дело знать, что смерть существует, другое – видеть ее неотвратимость, неизбежность. Черная стрела моего горя вонзилась в ворота кладбища. Люди остановились. Казалось, им было очень трудно переступить черту, за которой начинается небытие. Слышу чьи-то тихие голоса: «Так красиво и так печально!» «На кладбище всех объединяет боль: своя ли, чужая ли… Странно, но это так…»

Переступили… Потом люди говорили и говорили… Я ничего не чувствовала и не слышала. Слезы текли и текли. Я понимала только одно: больше нет самого дорогого мне человека.

Теперь я часто вспоминаю годы, прожитые с бабушкой. Чем они для меня обернулись?

Меня посещают добрые мысли о бабушке и горькие раскаяния. Почему-то представила себе, как она улыбалась всеми морщинкам у глаз… Вспомнила ее всегда начищенный до зеркального блеска латунный самовар, его крутые бока, отражающие искаженные смешные лица. Она очень любила его, а мы с братом не уследили, и, когда вода выкипела, он распаялся. Бабушка тогда даже всплакнула чуток. Так дорог он был ей… Оказывается, грусть бывает теплой, нежной и печальной.

Не могу забыть ее молчаливой благодарности одними глазами… Она оберегала меня от горьких разочарований, а самой сложно было жить взаперти, в клетке серых будничных забот, не дающих раскрыться, облагодетельствовать многих людей своим умом и добротой. Почему терпела? Долг перед семьей? Какое отношение она заслужила у внуков? Почтение, интерес, снисходительную любовь к старому человеку? Нет, я любила по-настоящему и сейчас люблю! Жаль, раньше не умела и стеснялась словами ее высказывать. Все больше делами да взглядами…»

Когда я грущу о ней, вдруг откуда-то внезапно появляется до боли знакомый запах дегтя. Бабушкины солдатские ботинки? Почему у меня такие странные ассоциации: любовь и деготь? От того первого дня знакомства?..

Много горя видела в жизни бабушка, многое вытерпела. Помню ее грустные слова: «Старость непривередлива… Вот и вечность стучится ко мне». Теперь они ранят меня, а раньше не доходили до сердца… Смерть – тяжелая разлука для любящих людей.

Отец уважал бабушку? Мне казалось, что неловкость ощущал при ней. Она редко задевала его, но он постоянно чувствовал ее укор и отстранялся, отгораживался.

Бабушка Аня обладала замечательным даром предчувствия разных невзгод. Чем было обусловлено ее тонкое, обостренное восприятие жизни, способность к глубокому анализу и быстрым, предельно простым, мудрым решениям, доступным выводам? Природным даром? Стоило мне брякнуть какую-нибудь глупость, она тут же говорила: «Представь себе такую картину…» И разворачивала передо мной полотно событий, ведущих к последствиям, соответствующим моей «идее». И уже не хотелось спорить, препираться. Оставалось только думать, искать другие варианты… И в молодости она была женщиной на удивление независимой, лишенной многих пороков, слабостей, предрассудков. Ошибок своих не стеснялась, тут же исправляла. Не ныла, не скулила, на других вину не перекладывала. Можно сказать, была сильной духом.

Меня поражало ее удивительное спокойствие, точнее сдержанность, ее достоинство, неосуждение чужого поведения, уважение чужого мнения. (И только денежная зависимость принижала ее. Это очень расстраивало меня. Пенсию, оказывается, она не получала потому, что сын без вести пропал на войне. Награды не пошли в зачет.) И я, глядя на нее, начинала относиться к людям и их поступкам без прежнего глупого, яростного осуждения и пристрастности. Училась понимать и прощать.

Многим ли доходил высокий смысл бабушкиных слов, «с верой сказанных, с надеждой услышанных», когда внимательно слушали ее в очередях и у колодца? А ведь бабушка никогда не прибегала к хитроумным маневрам, даже часто казалась мне чересчур прямолинейной, но ее, выверенные многолетним опытом советы, действовали безупречно и точно. Строгая справедливая доброта, чуть насмешливая приветливость и мягкая сострадающая ирония не делали ее слащавой, приторной.

Каждый наш с нею разговор улучшал настроение. Ясно и тихо становилось на душе. Одно ее слово излечивало меня, делало счастливой. Ее трогательной ненавязчивой заботой были пронизаны все годы моего проживания в Любимовке. Она сквозила даже в каждодневных, пустячных мелочах: надень резиновые сапоги, захвати с собой хлебушка…

Постоянно гостюет во мне грусть-тоска по бабушке. Любая мысль о ней теснит грудь и вызывает слезы любви и благоговения. Я глубоко осознаю благотворное влияние необыкновенной доброты ее сердца на меня и мою дальнейшую жизнь. «Много ли от нее во мне?» – не раз задумывалась я. И отвечала себе: «Все лучшее от нее, от моей любимой бабушки».

ВНУЧОК

Хожу вдоль железной ограды детского дома. Что-то Леша не торопится выходить. Может, школьные дела задержали? Остановилась около лавочки, как раз напротив ворот детдома. На ней сидят две женщины и разговаривают.

– …Села в полупустой автобус и задумалась. Знаете ведь, сколько забот в голове колом застревают. Мысли прервал звонкий мальчишеский голос: «Бабушка! Почему у коровы четыре сиськи, а у теть две?»

– Так природой задумано, – ответила ему женщина лет сорока.

– Нет, бабушка! Здесь причина должна быть какая-то, а не просто так, – очень серьезно сказал мальчик.

Минута тишины, и опять возглас:

– Потому что у коровы четыре ноги! Поняла?

– Поняла, Ваня, – смеется молодая бабушка.

А я тут же вспомнила недавний разговор со своей двухлетней внучкой:

– Юлечка, я старая?

– Неть.

– Молодая?

– Неть.

– А какая же я?

Юля сделала паузу, подумала и сказала:

– Халесяя…

Ваня продолжал задавать вопросы, а женщина отвечала ему спокойно, терпеливо и ласково. Я обратила внимание, что слово «бабушка» мальчик произносит как-то особенно громко, радостно, звонко, на весь автобус. Будто хочет сказать: «Пусть все видят, какая у меня хорошая бабушка!» Он вертит головой и крепко держится за бабушкину руку. Его личико сияет. Мне понравилась приятная располагающая манера общения этой женщины, и я обратилась к ней:

– Молоды вы для такого внучка. Ему, наверное, лет восемь?

Глаза ее вдруг увлажнились, губы на мгновение дрогнули, сдерживая нахлынувшую боль:

– Ванечка из нашего детского дома. Каждое лето в моей семье живет.

Смутилась я, растерялась от волнения. Не ожидала такого поворота разговора. Взглянула на Ваню. Он, прижавшись к бабушке, медленно перебирал васильки. Лицо серьезное, взрослое, застывшее. Губы сжаты. Глаза потухли. Долгим отсутствующим взглядом в окно автобуса он отвлекался от печальных мыслей, отгораживался от того, что не хотел слышать, о чем не хотел помнить ежеминутно. За лето он привык к тому, что у него есть бабушка. И вдруг – опять про детдом. Эта ужасная любопытная тетка уже знает, что бабушка неродная ему! И он уже не обращается к ней на весь автобус радостно и гордо. Он молчит.

Я шепчу женщине:

– Может, не надо… лишний раз?.. – и глазами показываю на Ваню.

– Ничего, он живет в реальном мире. Так лучше.

– Наверное. Разве убережешь? Вот и я нечаянно…

Автобус тяжело покачивается на неровностях дороги.

Взгляд Вани долго не задерживался на мне. Я понимаю его. Он боится моих расспросов, грубого проникновения в измученную душу – в глубокий колодец детских бед и невыразимых страданий, в котором давно поселилась обида на непонятную, незаслуженную боль… А когда перепадает ему от кого-то немного ласки, он вначале воспринимает ее изболевшимся сердечком как боль и проглатывает эти толики заботы, как горькое лекарство. Сердце потихоньку смягчается, оттаивает, хотя оно еще долго добро принимает настороженно: сжимаясь и вздрагивая… Но проходит время, и он начинает верить. Вот и этой женщине Ваня поверил…

Автобус тряхнуло. Бабушка взяла Ваню за руку. Я почувствовала, как дрожит его душа, как затаенно, молча, только взглядом, с болью изливает он ей свою нерастраченную детскую любовь. Я вижу в его глазах чуткий испуг, боязнь потерять. Он тихо окликает бабушку, заговаривает с ней, ловит каждое слово. Когда еще будет такое, чтобы его рука была в ее большой, надежной? И в понимании его хрупкого, кратковременного, выстраданного счастья я поднимаю глаза вверх, чтобы не потекла жгучая, горькая слеза на виду у мальчика, чтобы моя боль и жалость не слилась с его болью.

Тихий разговор о детдоме продолжается. Грустно и беспокойно блестят глаза Вани. Задерживает он потаенный глубокий вздох и медленно судорожно испускает его.

– Творожком, молочком свойским отпаиваю… развиваться лучше стал… – продолжает рассказ женщина.

– Умненький он у вас. Речь хорошая, грамотная, – одобрительно замечаю я.

– Вы бы видели, как он картошку выбирает! Корову научился доить. Недавно удивил меня. Велосипеда у нас нет, так он из сельсовета другу в город позвонил. Родители того мальчика приехали к нам и свой велосипед ему на лето привезли. Вот какой шустрый!

Слушая о себе хорошее, Ваня улыбается одними глазами, но все же с тревогой глядит на меня, затеявшую больно трогающий его разговор. Чувствую, что пора сменить тему, и задаю Ване вопросы о школьных успехах. Он отвлекается, немного расслабляется и звонко отвечает. Я успокаиваюсь.

Остановка. Ваня с бабушкой выходят. Она кивает мне на прощание. Я знаю, он не оглянется. Сама, не желая того, я больно задела его сердце.

Он не оглянулся. «Я понимаю тебя, малыш. Я же не знала, что ты тоже… как я когда-то… Прости», – подумала я.

Вот и моя остановка. Вышла из автобуса. Тяжелое небо, угрюмые тучи. Холодный ветер размахивает огромными ветвями тополей, клонит березы, стелет ивы по земле. Мне грустно и неуютно. Треск сломанных веток звучит как протест против несправедливости в жизни.

Но тут яркий, широкий луч прорвал толпу облаков и осветил все вокруг радостно, даже игриво. Настроение мое переменилось. Словно и не было злого ветра. Есть просто шалун. В этот момент представила я себе ту женщину из автобуса ярким лучиком для Вани и подумала: «Светите дольше. Дай бог Вам счастья. Сберегите душу мальчонке. Его сердце будет Вам благодарно всю жизнь, хотя, может быть, молчаливо, невысказанно. И только глаза его иногда дольше задержатся на Ваших усталых руках, плечах, на Вашем добром, очень добром лице. Не пропадет в нем радость, которую Вы подарили ему в детстве. Она будет греть его и во взрослой жизни. Добрая память детства никогда не кончится, всегда будет полниться Вами. Уж я-то знаю. Сама берегу такие лучики. Они когда-то зажгли в моей душе большое солнце любви и доброты. Я стараюсь не жалея расходовать его, понимая, что чем больше трачу, тем чаще загораются солнышки в душах моих маленьких друзей. И дай бог не загасить их безразличным, жестким людям…»

Наверное, уже месяц назад произошла эта встреча, а я все нахожусь под ее впечатлением. Не могу забыть простого, красивого, доброго русского лица молодой бабушки-воспитательницы и ее детдомовского внучка, который каждое лето живет в настоящей семье, – вздохнула рассказчица. – Знаю, как трудно быть маленьким, беззащитным, обделенным самым главным – любовью родителей. Все детство накоплялось и укладывалось штабельком в моем сердце и грустное, и горькое, и доброе. И все для того, чтобы в нужный момент всколыхнуть душу и не позволить мне сделать плохое, недостойное.

Вы знаете: проходят годы, и давнишняя детская боль уже не так ранит. Легкой грустью, бесконечно далекой дымкой воспоминаний тронет сердце, вернет на миг в прошлое и исчезнет. Правда, поныне заставляют просыпаться в страхе тревожные ребячьи сны.

Мне уже много лет, и все же где-то в подсознании, по-прежнему во мне живет маленький, униженный, неполноценный человечек, который незаметным образом влияет на мою жизнь. До сих пор одинокое детство неясной тревогой гложет сердце. Оно постоянно стоит за плечами, неотступно следует за мной, мешает чувствовать себя уверенной. На всю жизнь осталась защитная реакция: желание при малейших неудачах спрятаться в собственную скорлупу. Как-то в одном журнале прочитала: «Детдомовское детство, как тяжелый хомут, всю жизнь пригибает к земле…». Как я понимаю того журналиста!

Женщина помолчала, потом добавила:

– Изрядно помотало меня по стране. Жизнь наградила разнообразием… Знаете, сколько людей с изломанными судьбами работает на юге, в пионерской здравнице «Артек»! Какие они все болезненно-чуткие, удивительно добрые, восторженные! К детям их тянет, к чистому, радостному, искреннему…

– Откуда про «Артек» знаете? – спросила соседка по лавочке.

– Младшего внука отвозила на юг. Путевку заслужил. Флейтист он у нас. Недавно звоню ему. Говорю: «Солнышко, желаю, чтобы тебе там было хорошо». «Не надо «там» и «тебе», – сказал Виталик. И я за сотни километров почувствовала, как сжалось его сердечко при этих словах. Он хочет, чтобы всем и везде было хорошо. Он такой добрый мальчик!..

Я с уважением смотрела на рассказчицу. Женщина попрощалась со своей знакомой и направилась в сторону вокзала…

Вдруг в моей памяти всплыло лицо бабушки Ани. Я снова почувствовала запах дегтя. Защемило тоской сердце. Нахлынули слезы. Бабушка, милая моя, любимая…

ПРАЗДНИК ЧЕМПИОНОВ

Сегодня познакомилась с Сережей из детского дома. Он сам подошел ко мне с просьбой. Стихи хочет посвятить своей однокласснице. Влюбился. Говорит, что она ему роднее сестры. Сидим на лавочке, сочиняем «послание». Подбежала Катюша. Она такая веселая! Серые глаза светятся искорками.

– У нас утром был праздник чемпионов, – обращается она ко мне со сдержанной улыбкой и только чуть-чуть подается всем телом вперед. Значит, ее от радости распирает. Лешка Воржев стоит рядом и подскакивает на месте от возбуждения. «Заводной, ну, прямо как мой Витек», – тепло думаю я про него.

– У вас есть настоящие спортсмены? – спрашиваю я Катю.

– Да нет, – смеется она. – Рекорды – это шутки. Понимаешь?

– Например? – уточняю я.

– Первый конкурс был такой: у кого самая длинная коса. Маринка выиграла. У нее самые красивые волосы. Теперь усекла?!

– На самом деле бывают такие смешные конкурсы?! – удивляюсь я.

– Иринка из младшей группы вдруг сказала: «Марина, когда ты сидишь, коса у тебя длиннее». Хохоту было! Но я не смеялась, потому что мне тоже раньше так казалось, – весело объяснила Катя.