Тяка и другие. Незатейливые сказки

И тогда она решила, что больше никогда…

– Никогда, никогда, – повторяла, рыдая в верную подушку.

– Никогда, никогда, – твердила, выбегая на улицу и подставляя лицо злым мокрым снежинкам.

Они смешивались со слезами и становились на вкус горько- солеными.

– Никогда, никогда, – разбивала каблуками ледяную корочку асфальта.

– Никогда не говори никогда… – донеслось откуда-то сверху…

Вечером раздался звонок. На пороге стоял Он – корона набекрень, шпага волочится по полу, плащ разорван и заляпан грязью. Сзади маячил конь…

– Привет, пры..пры… принцесса, – пробормотал Он и протянул умирающую гвоздичку.

– Явился-таки… опоздал лет на двадцать, – гордо крикнула Она и многолетнеотработанным движением захлопнула дверь.

– Всё как всегда, – вздохнул он, поворачиваясь к коню – сейчас откроет, обольет слезами, кинет тебе клок сена, а меня потащит в душ, на кухню и в постель… никакого разнообразия…

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла Она, в черных кожаных штанах, сапогах до колен, с хлыстом в руках.

– Так, коня в стойло, сам – мыться, жрать и в спальню..

– Опа, что-то новенькое, – заржал конь…

Поздним вечером раздался звонок.

– Ну кого ещё принесло? – досадливо пробормотал Он, отбрасывая недокуренную сигарету и рывком открывая дверь.

На пороге стояла Она…

– Прррывет, Прынц… эттто я, твоя большая любофф, – покачиваясь, пробормотала Она и рухнула на порог.

– Опять…, – поморщился Он, взваливая на плечо бесчувственное тело, – Ну и где эта Фея – советчица? – Он выглянул за дверь. На площадке было пусто, лишь сизый дымок клубился в углу у окошка.

– Сбежала… насоветовала и сбежала… всё как всегда, – Он отнес тело в ванную и бережно опустил в уже набравшуюся теплую воду, – И ведь знают, обе знают, что люблю, а вот подавай им экстрим…

Она из-под прикрытых ресниц незаметно наблюдала за ним, не забывая для убедительности что-то пьяно бормотать и брызгать пеной.

– Интересно, сколько еще он выдержит? Фея говорит, что еще раз пять можно, а потом придется как все – снять корону, надеть фартук – и на кухню, пироги печь… И никакого экстрима…

– Знаешь, – она лениво ковыряла вилкой в банке со шпротами, – я как консервная банка… железная, с красивой этикеткой… все упаковано… а потом приходит кто-то и вскрывает, грубо, ножом… а внутри сердце…

Ну и зачем ты меня приручил? – задумчиво спросила она, – Чтобы пополнить свою коллекцию бабочек, красиво приколотых булавками к стене, и рассказывать восхищенно ахающим друзьям- эту я поймал в Африки, эту в Австралии, а эту и ловить не пришлось… сама прилетела…

– Ах, Вам эротизьму захотелось? – спросила она, плотоядно улыбаясь и расстегивая засаленный халат.

Из раскрытого окошка звучал фокстрот.

Он с нарастающей паникой наблюдал за ее руками, медленно высвобождающими тучное тело от классических панталон в цветочек…

– Пятый этаж… не выпрыгнуть…

Она писала плохие стихи и с маниакальным упорством рассылала их по столичным издательствам. Издательства присылали стандартные отписки, которые она складывала в специальную папочку розового цвета и показывала подружкам на еженедельном чаепитии.

– Ах, меня не ценят, – томно закатывала она глаза отработанным жестом прижимая руку ко лбу.

Подружки сочувственно вздыхали, запивая сладким чаем бело- розовый зефир. В воздухе одуряюще пахло жасмином. Жизнь продолжалась…

– Ах, Алекс, ну почему от Вас никогда не дождаться комплиментов? – она придирчиво разглядывала себя в зеркало, смешно надувная губки, – я уж и так, и так намекаю…

Он самодовольно усмехнулся.

– Зачем Вам мои комплименты? Разве недостаточно комплиментов этой стаи истекающих слюной самцов, только и мечтающих подобраться поближе? Я не ругаю Вас – довольствуйтесь и этим…

– Знаете, Алекс, бывает иногда такое настроение… хочется поплакать, пожалеть себя… залезть на колени к кому-нибудь большому и теплому, укрыться от невзгод под его руками и почувствовать себя маленькой девочкой…

– Знаю, дорогая, знаю… это успешно лечится кружкой глинтвейна и шоколадом.

– Да? А я -то всегда лечила это поцелуями…

Как-то незаметно она вошла в его жизнь и заняла там все свободное место, все потайные уголки, не поглотив его, а лишь дополнив, поделившись своим теплом и запахом, своими настроениями и ощущениями, своим дыханием и блеском глаз, своим звонким смехом и нечастыми слезами …поделившись собой… он пропитался ею, как пропитывается табачным запахом комната заядлого курильщика …в ее отсутствие он утыкался носом в подушку и ему казалось, что она рядом… ему нравилось находить ее белье среди своих вещей, все эти милые женские мелочи, которые так раздражают у ставших посторонним и чужими, ему нравились смешные записочки на кастрюльках в холодильнике… да, да, теперь у него появились кастрюльки… и забавные рожицы на запотевшем зеркале в ванной …и голос из трубки, спрашивающий, надел ли он шарф… короче, он был влюблен…

– Дорогой, посмотри какая милая штучка! Как думаешь, мне пойдет? Куда ты все время смотришь?

Показалось..?. Он не отрываясь смотрел на мелькнувший в толпе силуэт… такой до боли знакомый …тот, что безуспешно пытался забыть, тот, что заглушал в себе чересчур громкой музыкой, тот, что заливал дорогим виски, тот, что безуспешно закуривал несчетными пачками сигарет… и вся эта череда болтающих и смеющихся – тоже, чтобы забыть… Рвануть бы сейчас сквозь толпу, догнать, обнять, посмотреть в родные глаза… но нет, цепкие пальчики настойчиво теребят за рукав…

– Ну посмотри… ну давай купим…

Он моргнул, видение исчезло…

– Да, дорогая, да…

Это будет легко… Представь, что я уехал в командировку… на год, на два …надолго… в Африку или Антарктиду… Сначала ты будешь плакать, привычно протягивая ночью руку и натыкаясь на пустую подушку. Потом привыкнешь… начнешь забывать… забывать мой голос, мои глаза, мой запах и смех, забывать мои руки и губы… а потом появится тот, кто поможет забыть всё… а я буду смотреть сверху и радоваться за тебя… потому что люблю…

– И запомни, Джи, ты играешь по правилам своего круга. Когда ты попадаешь в другой круг, у тебя два выхода. Один, простой- выучить и играть по чужими правилам.

– А второй, Учитель?

– Заставить их играть по своим…

– Знаешь, – она задумчиво вычерчивала на его груди непонятные фигуры, – иногда мне хочется построить вокруг тебя забор и поставить автоматчиков… жадная я…

Её палец приятно холодил разгоряченную кожу, сигаретный дым, пропитанный запахом желания, тонкой струйкой утекал в открытое окно, гомон птиц и детей мешал сосредоточиться… он чувствовал, что надо что-то ответить, но мог только молча глупо улыбаться…

– Ждать … – она задумчиво помешивала ложечкой остывающий чай, – мужчинам незнакомо это особое женское состояние. Нервно и неприкаянно метаться, не находя себе места… смотреть в окно, до боли в глазах вглядываясь в смутные силуэты, радостно воскресая и снова погружаясь в ожидание… взглядом индийского факира заклинать предательски молчащий телефон… выскакивать на лестницу, чтобы проверить, работает ли звонок входной двери …вновь и вновь прокручивать в голове последний разговор, безжалостно препарируя сказанное и пытаясь найти ускользающую отгадку… представлять себе все возможные ужасы и несчастные случаи, гоня от себя пугающие мысли о мнимых соперницах… вконец обессилев от накручиваний, сесть на пол в дальний угол самой темной комнаты и уткнуться носом в колени, потому что так почему -то легче… а когда наконец раздастся долгожданный звонок, испытать такой подъем и такое головокружение… а если так и не раздастся, попытаться уснуть, проворочаться всю ночь, испытывая самую настоящую физическую боль, забыться на пару часов и очнуться под утро, недоумевая о причинах вчерашней тоски и тревоги. По утрам все кажется гораздо более обнадеживающим…

Он сел у ее ног и уткнулся в теплые колени.

– Обещаю… обещаю тебе – тебе никогда не придется меня ждать!

Она грустно усмехнулась, ласково погладив его по голове.

А за окном медленно падал снег, навсегда засыпая написанное им «люблю»…

Больше всего она любила сидеть у него в ногах на маленькой деревянной скамеечке, положив голову на его колени, и слушать.. За окном лютовал ветер и мороз рисовал на окне причудливые узоры, а в комнате было тепло и спокойно. Тихо потрескивали дрова в камне, лениво изгибались языки пламени, оставляя на стенах загадочные тени. И неважно, о чем он говорил -о политике, о биржевых курсах или очередных мировых заговорах, ей достаточно было слышать его голос и ощущать тяжесть руки гладящей её волосы и ласкающей завитки на шее.

– Ты прекрасная слушательница, – говорил он каждый раз, целуя ее на прощание. Губы его были мягкие, с привкусом табака и мандаринов и она так хотела сохранить этот вкус как можно дольше, но ветер безжалостно сдувал все запахи, пока она, кутаясь в старенькую шаль, бежала к дому.

– Ты опять просидела весь вечер у профессора, – ворчала старая нянька, открывая ей дверь и стряхивая снег с её рыжих кудрей.

– Я люблю его, – счастливо улыбалась она, взбегая по скрипучей лесенке в свою комнатенку под самой крышей. Оттуда, из чердачного окошка, она могла видеть его дом и неясную тень за неплотно задернутыми шторами.

Он долго стоял у окна, наблюдая как снег заносит тоненькую цепочку следов.

– Почему она никогда не останется…?

– Почему он никогда не попросит меня остаться…

– Нельзя так быстро привязываться к людям, ты же не кошка, – он раздраженно мерил шагами комнату, стараясь не смотреть в угол, откуда доносилось всхлипывание. Маленькая фигурка скорчилась в громадном кресле и в полумраке виднелось лишь слабое свечение, почти не видное из-за сияющей в небе луны.

– Не реви, сейчас принесу чай.

Он сходил на кухню и вернулся с дымящейся чашкой.

– Пей, а я поиграю.

Он открыл крышку рояля, привычно погладив клавиши, вздохнул, настраиваясь и заиграл…

Она маленькими глоточками пила ароматный напиток, из-под полуприкрытых глаз наблюдая, как ласково его пальцы пробегают по клавишам, то ударяя, то чуть касаясь. Волшебные звуки наполняли все ее существо, печаль уходила и слезы высыхали. Он оглянулся. Она выпрямилась в кресле, в глаза вернулся привычный блеск, крылья расправились и улыбка заиграла на губах.

– Ну вот и хорошо, ты готова! Лети обратно, душа моя, лети и помни – не привязывайся!

Дождливыми осенними вечерами Маша и бабушка предавались воспоминаниям. Вернее, предавалась одна бабушка. Она удобно устраивалась в старом кресле, вооружалась спицами и клубком шерсти, усаживала Машу рядом и начинала предаваться…