Сарай

Глава

Глава1

Тишина здесь была не просто отсутствием звуков — она была материальной. Плотной, как ватное одеяло, которым накрывают клетку с птицей на ночь. Олег попытался вдохнуть поглубже, и воздух вошёл в лёгкие с трудом, словно фильтруясь через старую марлю. В носу засвербело от пыли, но чихание не приходило — только тупое, ноющее раздражение где-то глубоко в пазухах.

Он лежал на спине. Затылок упирался во что-то твёрдое и неровное — доски пола, сбитые с зазорами в палец толщиной. Сквозь одежду холод просачивался медленно, но неумолимо, как грунтовые воды в подвал. Олег чувствовал каждую доску хребтом: вот эта чуть выпирает, в этой сучок, а эта, кажется, гнилая — проминается под весом тела с тихим, влажным скрипом.

Он не помнил, как лёг. Не помнил, как оказался на полу. Последнее, что сохранила память — дверная ручка, холодная и чуть влажная от октябрьской измороси. Он взялся за неё. Потянул. И...

Тьма.

Не та тьма, что наступает во сне, а провал — резкий, как удар обухом по темени. Между «взялся за ручку» и «очнулся на полу» зияла чёрная яма, и сколько она длилась — секунду, час, год — Олег не знал. От этого незнания к горлу подкатила тошнота — знакомая, ещё с детства, когда он впервые задумался о бесконечности вселенной и едва не потерял сознание от ужаса.

Он открыл глаза.

Потолок был косым, подшитым горбылём, с паутиной в углах и ржавыми потёками от прохудившейся крыши. Узкое окно под самым коньком — мутное, в разводах, засиженное мухами. За ним — серый свет. Не солнечный и не пасмурный, а какой-то... никакой. Словно кто-то выкрутил ручку яркости на минимум, но не до конца. Свет без источника, без направления, без теней.

Олег медленно сел. Голова закружилась. Перед глазами поплыли чёрные точки. Он зажмурился, досчитал до десяти — старая техника из курса когнитивно-поведенческой терапии, которую настоял пройти его психотерапевт. «При панической атаке — заземляйтесь. Пять вещей, которые вы видите. Четыре — которые слышите. Три — осязаете...»

Он открыл глаза и попытался найти пять вещей.

Первое: верстак. Массивный, дубовый, с тисками и россыпью ржавых гвоздей на столешнице. Второе: поленница. Берёзовые чурбаки, сложенные пирамидой, пересыпанные трухой. Третье: лопата. Прислонённая к стене, с зазубренным краем. Четвёртое: мешки. Полипропиленовые, с выцветшими надписями «Аммофос» и «Суперфосфат». Пятое...

Пятого он не нашёл. Потому что в углу шевельнулась тень.

Это была не вещь. Это было существо.

Олег замер. Рука сама собой вцепилась в полу куртки — детский жест, которому не было оправдания в тридцать семь лет. Но здесь, в полумраке сарая, где пахло мышами, гнилыми яблоками и чем-то сладковато-химическим, он чувствовал себя ребёнком. Тем самым, который однажды нашёл в этом же углу мёртвую мышь и две недели не мог спать без света.

Существо не двигалось — только дрожало. Мелкой, вибрирующей дрожью, как собака в грозу. Оно было маленьким, скрюченным, прижавшимся к стене между поленницей и мешком с удобрениями. В сером полумраке его очертания расплывались, но Олег разглядел худые конечности, прижатые к телу, влажно блестевшую шкуру и глаза.

Два огромных, мокрых, безумных глаза, которые смотрели прямо на него.

— Очнулся.

Голос прозвучал слева. Олег дёрнулся, разворачиваясь всем корпусом, и едва не упал. Рядом с верстаком стоял человек. Он не прятался в тенях, не таился — просто стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и смотрел на Олега с выражением усталого терпения.

На нём был старый домашний свитер — серый, с растянутым воротом и катышками на рукавах. Олег знал этот свитер. Он сам купил его пять лет назад в «Ашане», на распродаже. На левом рукаве — пятно от хлорки, на груди — три дырочки от сигаретного пепла (чужие, он не курил — это жена однажды уронила). Сейчас этот свитер был на нём, на Олеге. И одновременно — на человеке у верстака.

Тот же рост. То же телосложение. Те же залысины на лбу. Те же морщины — носогубные складки, межбровная борозда, ранние «гусиные лапки» вокруг глаз. Лицо Олега, но какое-то... вытянутое. Словно с него сняли кожу, высушили и натянули заново — туже, резче, без капли лишнего жира. Скулы заострились, подбородок стал твёрже, а глаза — глаза были те же, но светились изнутри холодным, оценивающим умом.

— Долго же ты лежал, — сказал человек. — Я уж думал — всё. Конец. А ты, оказывается, просто спал.

— Кто... — голос Олега сорвался. Он сглотнул, чувствуя, как сухое горло царапает само себя, и попытался снова: — Кто ты?

Человек чуть наклонил голову к плечу. Улыбка тронула его губы — тонкая, как порез от листа бумаги.

— Я — ты, — сказал он. — Твоё Эго. То, что ты так долго подавлял и засовывал поглубже. То, что должно было принимать решения, пока ты прятался за юбку страха. Можно сказать, я — лучшая часть тебя. Или худшая. С какой стороны посмотреть.

Олег молча смотрел на своего двойника. В голове было пусто и звонко, как в брошенной банке из-под краски. Мыслей не было — только нарастающий, вибрирующий где-то в солнечном сплетении ужас. Потому что разум уже принял происходящее, даже если рассудок отказывался верить.

Это было реально. Сарай, запах, холод, тварь в углу, человек со своим лицом — всё было реальным. Таким же реальным, как доски пола под ладонями, как заноза, вошедшая в большой палец, как сухой, царапающий воздух в трахее.

— Ты, наверное, хочешь спросить, где ты, — продолжало Эго, не дожидаясь реакции. — Это сарай. Дача. Посёлок «Весна», участок сорок два. Ты приехал сюда утром, на электричке, потом на автобусе, потом пешком. Открыл дом, походил по комнатам, выпил чаю. Потом вспомнил, что надо принести дров — ночи холодные, а печь не топлена с весны. Ты вышел во двор. Подошёл к сараю. Открыл дверь. Вошёл. И всё.

— Всё? — тупо переспросил Олег.

— Всё. Ты здесь. Мы здесь. И отсюда нет выхода.

Эго произнесло это буднично, словно говорило о прогнозе погоды на завтра. Олег почувствовал, как паника — старая знакомая, с которой он прожил бок о бок тридцать семь лет — поднимается из живота, сдавливает диафрагму, мешает дышать. Сердце забилось часто, неровно, пропуская удары.

— Не начинай, — поморщилось Эго. — Твои панические атаки здесь бесполезны. Во-первых, ты не умрёшь — сердце молодое, здоровое, я проверял. Во-вторых, обморок ничего не даст — проснёшься ровно в той же точке. Я уже пробовал.

— Ты... ты пробовал? — Олег ухватился за эту фразу, как за соломинку. — Ты тоже здесь заперт?

Эго усмехнулось. На этот раз в улыбке мелькнуло что-то похожее на горечь.

— Я — это ты, Олег. Если ты заперт, я заперт. Если ты свободен, я свободен. У нас общее тело, общая память, общая жизнь. Просто ты предпочитал меня не слушать. Всегда.

В углу завозились. Существо издало звук — нечто среднее между всхлипом и скулежом. Олег невольно обернулся. Тварь подползла ближе на полметра и теперь сидела, обхватив себя тощими лапами, и раскачивалась вперёд-назад. Её глаза не отрывались от лица Олега.

— А это, — Эго небрежно кивнуло в сторону угла, — твой Страх. Будьте знакомы. Он теперь тоже здесь.

— Мой... что?

— Твой Страх. С большой буквы. Эссенция, квинтэссенция, дистиллят всего, чего ты боялся с рождения. Каждая бессонная ночь, каждая паническая атака, каждая таблетка феназепама, каждый пропущенный звонок, каждая неотправленная смс-ка, каждый шаг назад, каждое «нет», сказанное вместо «да», каждое «я не смогу», каждое «а вдруг». Всё это — он.

Страх, услышав своё имя, заскулил громче. Его дрожь усилилась, и вместе с ним, казалось, задрожал воздух в сарае. Олег почувствовал, как пол под ним мелко вибрирует, как стены начинают плыть.

— Перестань, — резко сказало Эго, и Страх тут же затих. Не перестал дрожать, но скулёж оборвался, словно выключили звук. — Он тебя слушается. Меня — не очень, но тебя — да. Ты его хозяин. Всегда был. Просто не знал.

Олег смотрел на Страха. Маленький, жалкий, мокрый, дрожащий. В его глазах плескалась такая бездонная, такая вселенская тоска, что у Олега защипало в носу. Ему вдруг захотелось подойти, погладить это существо, успокоить. И одновременно — убить. Задушить, раздавить, растоптать, чтобы никогда больше не видеть этих безумных глаз.

— Я понимаю, — тихо сказало Эго, — что ты чувствуешь. Я чувствую то же самое. Мы — одно.

— Замолчи, — прошептал Олег. — Пожалуйста, замолчи.

— Не замолчу. Я слишком долго молчал. Тридцать семь лет я сидел в углу твоего сознания, как он сидит в этом углу, — Эго снова кивнуло на Страха. — И наблюдал, как ты разрушаешь нашу жизнь. Ты думаешь, я злой? Нет. Я просто устал. Устал смотреть, как ты боишься всего на свете. Устал от бесконечных компромиссов, от трусости, от вечного «не высовывайся». Ты похоронил себя заживо, Олег. В тридцать семь лет ты уже мёртв. Просто сердце ещё бьётся.

Олег закрыл глаза. Слова Эго били точно в цель — в те самые места, которые он сам нащупывал бессонными ночами, лёжа рядом со спящей женой и думая о том, как бездарно прожита жизнь. Проигранная жизнь. Сданная без боя.

Он хотел быть художником. Хотел писать маслом — большие, яркие, безумные полотна. А стал менеджером по продажам в компании, торгующей стройматериалами. Потому что это стабильно. Потому что искусство — не профессия. Потому что «вдруг не получится».

Он хотел путешествовать. Хотел увидеть Исландию, Новую Зеландию, Патагонию. А съездил два раза в Турцию и один в Анапу. Потому что «там опасно», «дорого», «а с кем дети останутся».

Он хотел любить жену — так, как любил в первые годы. Сходить с ума, носить на руках, писать ей стихи (он писал когда-то, да). А вместо этого отгородился от неё стеной молчания, потому что боялся — боялся её ухода, её болезни, её слёз, её упрёков. Боялся, что она увидит, какой он на самом деле. Никакой. Пустой.

— Ты прав, — сказал Олег вслух. Слова упали в тишину, как камни в колодец. — Ты во всём прав.

Эго ничего не ответило. Только смотрело — пристально, без торжества. И от этого отсутствия злорадства Олегу стало ещё хуже.

Он поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — затекшие мышцы, ватные колени. Сделал шаг к двери. Эго посторонилось, пропуская.

Дверь была старой, сколоченной из толстых досок и обитой войлоком — серым, местами проеденным молью. Ручка — простая металлическая скоба. Олег взялся за неё, потянул.

Дверь не поддалась.

Он потянул сильнее. Упёрся ногой в косяк, рванул изо всех сил. Войлок глушил звук, дерево даже не скрипнуло. Казалось, дверь вросла в проём, стала частью стены.

— Заперто, — сказало Эго за его спиной. — Снаружи засов. Я проверял.

Олег развернулся. Что-то вспыхнуло в груди — не страх, нет. Ярость. Глухая, давно забытая ярость, которую он не позволял себе чувствовать годами.

— Ты сказал, ты — это я. Если ты меня запер, значит, я сам себя запер. Как я мог запереть себя снаружи?

— Хороший вопрос, — Эго кивнуло. — Мне тоже интересно. Может, ты лунатик? Может, у тебя диссоциативное расстройство личности? А может, — оно сделало паузу, — может, ты сам захотел здесь оказаться. Где-то глубоко внутри. Там, куда даже я не достаю.

— Чушь.

— Чушь? Тогда почему ты здесь? Почему ты приехал на дачу один, хотя жена просила тебя не ездить? Почему ты вошёл в сарай, хотя терпеть его не можешь с детства? Почему ты, Олег, тридцатисемилетний мужчина, отец двоих детей, лежишь на грязном полу и не можешь вспомнить последние несколько часов? А может, и дней?

Олег не ответил. Он прислонился лбом к дверному войлоку и закрыл глаза. Материя пахла пылью, старым деревом, временем. Где-то в доме, в тумбочке у кровати, лежал мобильник. Там были сообщения от жены, пропущенные звонки, уведомления из мессенджеров. Там была жизнь — та самая, от которой он сбежал сюда. И теперь она казалась бесконечно далёкой. Недостижимой.

— Что теперь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Теперь? — Эго отошло к верстаку и легко, без усилий, запрыгнуло на него. Свесило ноги, упёрлось ладонями в край столешницы. — Теперь мы будем разбираться. Ты, я и он. У нас много времени.

— Сколько?

— Много. Может быть — вся вечность.

За окном, под потолком, серый свет начал гаснуть. Медленно, как догорающая лампа. Тени в углах сарая стали гуще, длиннее. Страх тихо заскулил, и его голос эхом разнёсся под крышей — тонкий, жалобный, безнадёжный.

Олег стоял у двери и смотрел, как темнота пожирает сарай. Сначала исчезли мешки с удобрениями, потом поленница, потом дальний угол с граблями и мотыгой. Темнота была не просто отсутствием света — она была живой. Она дышала, шевелилась, подбиралась всё ближе. Олег чувствовал её холодное прикосновение к щиколоткам, к запястьям, к затылку.

— Не бойся, — донёсся голос Эго из темноты. — Это просто ночь. Здесь бывает ночь. Иногда.

— Что значит «иногда»?

— То и значит. Иногда ночь длится минуту. Иногда — сутки. Иногда... дольше. Время здесь странное, Олег. Ты скоро поймёшь.

Он уже понимал. Ещё когда лежал на полу и смотрел в серое окно, он почувствовал это — неправильность, смещение. Как будто секундная стрелка мира зацепилась за невидимую нить и дёргается на месте, не в силах двинуться дальше. Или, наоборот, сорвалась и крутится с бешеной скоростью, отсчитывая мгновения, которые не складываются в минуты.

Тьма сомкнулась. Олег перестал видеть что-либо вообще. Только слышал: частое, влажное дыхание Страха где-то справа, спокойное посапывание Эго у верстака и стук собственного сердца — гулкий, как удары молота по наковальне.

Он сполз по двери на пол. Подтянул колени к груди. Обхватил их руками. Холод проникал сквозь одежду, сквозь кожу, пробирался в кости. Олег закрыл глаза, хотя разницы не было — что с открытыми, что с закрытыми глазами он видел одну и ту же черноту.

— Эй, — позвал он тихо. — Эго.

— Да?

— Сколько я здесь?

— Не знаю. Я не считал. Когда ты спишь, я тоже... отключаюсь. Или проваливаюсь. Трудно объяснить. Может, прошло несколько часов. Может, несколько дней. Ты лежал без сознания очень долго. Я пытался тебя разбудить, но ты не реагировал. Даже он, — Олег услышал, как Эго пошевелилось, — даже он пытался. Подползал, нюхал, скулил. Ты был как мёртвый. Но сердце билось.

— Значит, ты не контролируешь это место?

— Я вообще ничего не контролирую, Олег. Я — твоё Эго, а не Господь Бог. Это сарай. Это твой сарай. Ты здесь главный. Просто ты ещё не понял.

В темноте что-то скрипнуло. Не доска, не половица — что-то более глухое, массивное. Олег напрягся.

— Что это?

— Не знаю, — голос Эго звучал спокойно, но Олегу показалось, он уловил в нём нотку неуверенности. — Здесь много звуков. Сарай старый. Рассыхается. Или...

— Или?

— Или он меняется. Я пока не понял закономерности. Но когда ты лежал без сознания, мне казалось, что стены... дышат. Буквально. Они сдвигались. На сантиметр, на два. Потом возвращались обратно. Но это могло быть иллюзией. Здесь всё может быть иллюзией.

Страх завозился в своём углу. Его дыхание стало громче, чаще. Олег почувствовал, как что-то мокрое и холодное коснулось его руки — и отдёрнулся.

— Не трогай меня, — сказал он в темноту.

Прикосновение исчезло. Вместо него пришёл звук — тихий, на грани слышимости, плач. Страх плакал. Его всхлипы были такими жалкими, такими безнадёжными, что Олег, вопреки всему, почувствовал укол совести.

— Почему он всё время плачет? — спросил он.

— Потому что он — это ты, — ответило Эго. — Точнее, та часть тебя, которая всегда плакала. Которую ты никогда не утешал. Которую ты загонял в угол, как бешеную собаку, и делал вид, что её не существует. А она существует, Олег. И вот она. Смотри.

Тьма начала рассеиваться. Не равномерно, а слоями — как будто кто-то медленно снимал чёрную вуаль, слой за слоем. Серый свет возвращался, просачиваясь сквозь окно. Олег увидел сарай — тот же, что и прежде. Верстак, поленницу, мешки. Эго, сидящее на верстаке и задумчиво болтающее ногами. И Страха — скорчившегося у стены, обхватившего голову лапами и вздрагивающего всем телом.

— Сколько длилась ночь? — спросил Олег.

— Несколько минут. Может, десять. Повезло.

— А что, бывает дольше?

Эго посмотрело на него долгим взглядом.

— Бывает всё, Олег. Это сарай. Здесь нет правил. Кроме одного: ты не выйдешь, пока не сделаешь то, зачем пришёл.

— Я ничего не приходил делать. Я просто хотел взять дров.

— Ты лжёшь. Себе — может быть. Мне — нет. Ты пришёл сюда умирать, Олег. Не физически — психологически. Ты дошёл до точки. Ты больше не мог. Жена, дети, работа, кредиты, бесконечный, изматывающий страх. Ты пришёл в этот сарай, потому что подсознательно помнил: здесь, в этом месте, начался твой страх. Здесь ты нашёл дохлую мышь. Здесь ты впервые узнал, что такое ужас. И ты вернулся. Чтобы встретиться с ним. С нами.

Олег молчал. В висках стучало.

— И знаешь что? — Эго спрыгнуло с верстака и подошло ближе. Его лицо — лицо Олега, но более резкое, более живое — оказалось в полуметре. — Это было правильное решение. Лучшее в твоей жизни. Потому что там, — оно показало пальцем на дверь, — ты умирал каждый день. А здесь у тебя есть шанс. Один. Единственный. Родиться заново.

Эго развернулось и пошло в свой угол — туда, где темнота ещё не до конца рассеялась. Страх, видя это, заскулил и попытался отползти, но Эго просто перешагнуло через него, как через спящую собаку.

Олег остался один у двери. В прямом смысле — между ними. Между тем, кем он мог бы быть, и тем, кем он стал. Между гордостью и страхом. Между жизнью и смертью.

Он снова посмотрел на окно. Свет стал чуть ярче — или ему показалось. Где-то там, за стеклом, был мир. Октябрь, дачный посёлок, мокрая трава, чёрные яблони, холодное небо. Там шло время. Там ждали. Или уже не ждали.

Олег закрыл глаза и попытался вспомнить лицо жены. Оно ускользало, расплывалось, как отражение в потревоженной воде. Он помнил отдельные черты — родинку над губой, прищур, когда она смеялась, морщинки у глаз, — но цельный образ не складывался. Как будто расстояние между сараем и домом уже измерялось не метрами, а годами.

— Не пытайся, — услышал он голос Эго из темноты. — Память здесь работает иначе. Ты вспомнишь только то, что имеет значение. Остальное отшелушится. Это часть процесса.

— Какого процесса?

— Ты узнаешь. Спи пока. Береги силы. Они тебе понадобятся.

Олег не ответил. Он сидел, прижавшись спиной к холодному войлоку двери, и смотрел, как серый свет за окном медленно, неостановимо гаснет снова. Или ему только казалось, что гаснет. В этом месте он не мог доверять даже собственным глазам.

Страх тихо подполз ближе. Теперь он сидел в метре от Олега и смотрел на него своими мокрыми, безумными глазами. Его дрожь передавалась полу, и Олег чувствовал эту вибрацию всем телом — как будто земля под сараем просыпалась от долгой спячки.

— Я защищал тебя, — прошелестел Страх. Его голос был как дуновение сквозняка — тихий, невнятный, но неожиданно внятный. — Я всегда тебя защищал. Я не враг.

Олег посмотрел на него. Впервые — прямо, не отводя взгляд.

— От чего ты меня защищал?

Страх облизнул губы — длинный, серый язык. Его глаза на мгновение стали почти осмысленными.

— От всего, — прошептал он. — От боли. От унижения. От потерь. От смерти. Мир слишком большой и слишком страшный. Я сжимал тебя, чтобы ты не разлетелся на куски. Я был твоим коконом. Твоей клеткой. Твоей...

— Тюрьмой, — закончил за него голос Эго из темноты. — Не слушай его, Олег. Он умеет быть убедительным. На то он и Страх.

Свет погас. На этот раз — мгновенно, как по щелчку выключателя. Тьма упала, придавила, лишила зрения. Олег услышал, как Страх всхлипнул где-то совсем рядом, как Эго тихо рассмеялось в своём углу, как ветер снаружи ударил в окно, заставив стекло задребезжать.

А потом наступила тишина.

Та самая, материальная, ватная тишина, с которой всё началось. Она облепила Олега со всех сторон, проникла в уши, в рот, в ноздри. Он перестал слышать даже собственное сердце.

И в этой тишине, в этой абсолютной, космической глухоте, он вдруг понял, что боится. Боится так, как не боялся никогда в жизни. Потому что там, в мире за дверью, страх всегда имел имя, причину, адрес. А здесь, в сарае, страх был всем. Он был воздухом, стенами, полом, потолком. Он был Эго, был самим Олегом, был тем существом в углу. Страх стал вселенной — замкнутой, душной, бесконечной.

И где-то в самой глубине этой вселенной Олег услышал звук.

Шорох.

Множество маленьких лапок, скребущих по дереву.

Они приближались.

Глава 2

Шорох начинался оттуда, где сходились две наружные стены — угол под окном, самый тёмный, заваленный пустыми мешками и старой автомобильной покрышкой. Олег не видел его во тьме, но слышал с той же чёткостью, с какой слепой слышит приближение дождя. Маленькие коготки скребли по дереву — сухо, дробно, как будто десятки крошечных пальцев одновременно чесали старую доску, пытаясь проникнуть внутрь.

Звук был настолько тихим, что его почти можно было принять за шум крови в ушах. Почти. Но Олег знал этот звук. Он слышал его в детстве, когда лежал без сна в этом самом доме, в двадцати метрах от сарая, и слушал, как мыши точат дерево под полом. Тогда он накрывался одеялом с головой, зажимал уши ладонями и шептал молитвы — не Богу, в которого не верил, а кому-то ещё, безымянному, кто мог бы защитить его от крысиного короля, живущего в подполе.

Сейчас одеяла не было.

Олег замер у двери, боясь пошевелиться. Мышцы свело от напряжения, позвоночник стал стеклянным — одно неверное движение, и он рассыплется на тысячу осколков. Шорох тем временем ширился. Он больше не был локализован в одном углу — теперь он полз по стенам, расходился кругами, поднимался к потолку. Как будто невидимая армия крошечных существ исследовала сарай изнутри, двигаясь по доскам обшивки между стеной и внутренней отделкой.

— Что это? — шёпот Олега был едва громче самого шороха. Горло пересохло настолько, что каждый звук приходилось выталкивать силой. — Эго, что это?

Ответ пришёл не сразу. Тьма молчала несколько долгих секунд, в течение которых шорох успел переместиться на потолок и теперь звучал прямо над головой Олега — как дождь, идущий вверх ногами.

— А ты как думаешь? — голос Эго был всё таким же спокойным, но теперь в нём появился новый оттенок. Не страх — скорее, напряжённое внимание. Так говорит человек, наблюдающий за приближением грозы: он знает, что дом выдержит, но всё равно отходит от окна. — Ты знаешь этот звук. Ты слышал его тысячу раз. В детстве. В кошмарах. В те ночи, когда ты просыпался в три часа утра и не мог заснуть до рассвета.

Олег закрыл глаза — рефлекторно, хотя темнота и так была абсолютной. Память услужливо подбросила образ: старая дача, комната с железной кроватью, пятно лунного света на полу. И шорох. Тихий, неумолимый, вездесущий шорох мышиных лапок под половицами. Тогда ему было шесть. Или семь. Он лежал, вцепившись в край одеяла, и представлял, как мыши прогрызают доски, как их острые зубки вонзаются в дерево, как они просачиваются в комнату — сначала одна, потом десять, потом сотня, серый шевелящийся поток, заполняющий пространство до самого потолка.

— Мыши, — выдохнул он. — Это мыши.

— Браво, — в голосе Эго не было издёвки. Только усталое удовлетворение учителя, чей нерадивый ученик наконец дал правильный ответ. — Мыши. Точнее, то, что от них осталось в твоей памяти. В твоём страхе. Добро пожаловать в первую ночь, Олег. Они всегда приходят в первую ночь.

Шорох прекратился.

Тишина, наступившая после него, была хуже самого звука. Потому что теперь Олег знал: они здесь. Они не ушли. Они просто перестали двигаться. И в этой неподвижности, в этом замершем ожидании было что-то infinitely более страшное, чем скрежет когтей. Как если бы сотни крошечных глаз смотрели на него из темноты, выжидая.

— Почему они остановились? — прошептал Олег.

— Они смотрят на тебя, — ответил Страх.

Его голос прозвучал так близко, что Олег вздрогнул. Существо подползло почти вплотную — он чувствовал исходящий от него запах мокрой шерсти, острый, животный, с примесью чего-то сладковатого, напоминающего старые лекарства. Страх сидел где-то у его левого колена, и его дрожь передавалась полу, заставляя доски вибрировать с частотой, совпадающей с ударами сердца.

— Ты их видишь? — спросил Олег, не узнавая собственного голоса.

— Я их всегда вижу. Я создал их. Помнишь?

В углу, где раньше была кромешная тьма, начали загораться огоньки. Крошечные, красноватые, парные. Они вспыхивали один за другим, как гирлянда на новогодней ёлке — только вместо лампочек были глаза. Десятки, сотни мышиных глаз, отражающих несуществующий свет. Они заполнили пространство под верстаком, выглянули из-за поленницы, усеяли потолок, как гнилые звёзды.