КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Мы не знаем, кто такой Аид, - тихо произнес Кир, его голос был напряженным. - Мы не знаем, где он. Но мы знаем, что он послал Икшу. Что он следит за нами. И что он знает о Яне. Если он хочет ее... если он считает ее своей... он не остановится. Смерть Икши его не остановит. Это его только разозлит.

- Или заставит раскрыться, - парировал Ник. - Аид привык действовать из тени. Он привык, что другие делают его грязную работу. Икша был его руками. Теперь рук нет. Аиду придется использовать ноги. Ему придется идти самому. Или послать кого-то, кто ближе. Кого-то, кому он доверяет больше, чем Икше.

- Крысу, - тихо сказал Раф. - Того, кто стрелял в Икшу. Аид не будет рисковать своими лучшими людьми ради такой мелочи, как зачистка. Он использует нашего предателя, чтобы добить нас. Чтобы забрать девочку.

- Тогда мы должны использовать крысу, чтобы выйти на Аида, - сказал Сократ, его ум уже строил сложную, многоходовую комбинацию. - Мы не будем искать предателя сразу. Мы дадим ему подумать, что он в безопасности. Мы дадим ему передать информацию Аиду. Но мы дадим ему ложную информацию. Мы скажем ему, что Яна будет в определенном месте, в определенное время. И когда Аид пошлет своих людей, чтобы забрать ее... мы захлопнем капкан.

- И мы увидим, кто придет, - добавил Ник, его глаза горели холодным огнем. - Мы увидим их лица. И мы узнаем, кто такой Аид.

Тимур посмотрел на них. На своих волков. На своих теней. Они были смертоносны и безжалостны. Но сейчас, в их глазах, он видел не просто жажду убийства. Он видел жажду защиты. Они не просто вели войну за территории. Они вели войну за свою душу. За свою девочку.

- Хорошо, - сказал Тимур. - Готовьте план. Кир, займись складом. Ник, продумай операцию по захвату людей Аида. Сократ, придумай легенду для крысы. Фанси, помоги мне понять, как мы можем использовать их суеверия, чтобы запутать Аида. Мы начинаем завтра.

Он снова посмотрел в окно. Яна закончила с розами. Она встала, отряхнула колени, и вдруг подняла голову. Она посмотрела прямо в окно, прямо на них. Она не могла их видеть сквозь тонированное стекло, но она знала, что они там. Она улыбнулась. Слабой, усталой, но такой светлой улыбкой, что у Кира перехватило дыхание, а Ник медленно, едва заметно, кивнул ей в ответ.

Она вернулась в дом через час. Она вошла в гостиную, неся в руках небольшую корзину с сорванными травами — мятой, чабрецом, той самой лавандой. Она была грязная, уставшая, но ее глаза сияли. Она подошла к Тимуру, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Потом подошла к Киру, обняла его за талию, прижалась щекой к его груди. Потом к Нику, который просто взял ее грязную руку в свою и крепко сжал. Она подошла к Сократу, Фанси, Рафу. Она поздоровалась с каждым. Она была частью этого круга. Она была центром этого круга.

- Я напекла вам пирожков с зеленью, - сказала она, ее голос был звонким, живым. - Садовник дал мне рецепт. Там много кинзы и сыра. Идите на кухню, пока они горячие.

Кир усмехнулся, растрепал ее грязные волосы.

- Ты хоть знаешь, малая, что мы тут только что решили начать третью мировую войну, а ты нас пирожками кормить собралась?

Яна посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула та самая, старая, мудрая искра.

- Войну нельзя начинать на голодный желудок, Кир, - тихо сказала она. - Иначе руки будут дрожать. А тебе нужно, чтобы руки были твердыми.

Кир замер. Он посмотрел на Тимура, потом на Ника. Они поняли. Она знала. Она всегда знала больше, чем они думали. Она слышала не ушами. Она слышала сердцем.

- Иди на кухню, малая, - тихо сказал Кир, его голос дрогнул. - Мы сейчас придем.

Когда она вышла, в комнате снова воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина. Тишина перед бурей. Тишина людей, которые знают, что завтра они прольют кровь. Но которые знают, что ради кого они это делают.

Тимур взял свою трубку, раскурил ее, и густой, ароматный дым заполнил комнату.

- Она права, - сказал он. - Идемте есть пирожки. А потом... потом мы пойдем убивать.

Они встали. Один за другим. Тени, которые обрели свет. Воины, которые обрели душу. И они пошли на кухню, туда, где пахло свежей выпечкой и мятой, туда, где их ждала она. Их Карма. Их смысл. Их жизнь.

***

Ночь в Тбилиси была густой, теплой и пахла жасмином, который плелся по стенам особняка, цепляясь за старые камни так же упорно, как память цепляется за человеческую душу. Яна сидела на широком каменном парапете балкона, свесив босые ноги в прохладу, и смотрела на огни города, раскинувшегося внизу. Рядом, прислонившись спиной к перилам, стоял Кир. Он курил, выпуская в темное небо тонкие струйки дыма, которые мгновенно растворялись в теплом воздухе. С другой стороны, почти сливаясь с тенью колонны, сидел Ник. Он не курил, просто держал в руках стакан с водой, и его темные глаза были устремлены на профиль Яны.

За последние несколько дней между ними произошло что-то невидимое, но фундаментальное. Драка во дворе, кровь на гравии, признание в подвале, смерть Икши и то странное, почти мистическое принятие со стороны цыганского барона — все это сплело их связи в тугой, неразрывный узел. Они больше не просто охранники и не просто влюбленные мужчины, разрывающиеся от ревности. Они стали единым организмом, где каждый знал дыхание другого.

Яна молчала долго. Она чувствовала, что должна сказать им то, что жгло ее изнутри со дня визита на рынок Дезертирка.

- Я видела его, - сказала она наконец. Голос прозвучал тихо, но в ночной тишине каждое слово упало, как камень в воду.

Кир замер. Сигарета застыла в его пальцах. Ник медленно повернул голову, и в полумраке блеснули его глаза.

- Кого, малая? - спросил Кир, и в его голосе мгновенно исчезла вся привычная расслабленность.

- Своего отца, - ответила Яна, не оборачиваясь. - Биологического. Андрея Петровича. Он стоял в толпе на Дезертирке. Когда мы шли к цыганам.

Тишина на балконе стала звенящей. Кир медленно выпрямился, его плечи напряглись, превращаясь в камень. Ник поставил стакан на каменный пол. Звук стекла о камень прозвучал резко.

- Он смотрел на меня, - продолжила Яна, и ее пальцы вцепились в холодный камень парапета. - Я почувствовала этот взгляд. Липкий. Раздевающий. Тот самый, от которого тошнит. Я обернулась и увидела его. Он стоял между прилавком с коврами и лавкой старьевщика. А когда я дернула Фанси за рукав и отвернулась, чтобы собраться с мыслями, его уже не было. Он растворился.

Кир сделал шаг вперед. Его лицо в полумраке было жестоким, искаженным такой яростью, что Яна знала: если бы он мог прямо сейчас телепортироваться на Дезертирку и найти этого человека, он бы разорвал его голыми руками.

- Фанси знает? - хрипло спросил Ник. Его голос был ровным, но в нем слышался тот самый металлический лязг, который предвещал бурю.

- Нет, - ответила Яна. - Я не сказала. Я не хочу, чтобы он знал. Фанси слишком умен, и если он узнает, он найдет его за час. А мне пока не нужно, чтобы его нашли. Мне нужно, чтобы вы знали. Если он здесь, значит, он ищет меня. Или за мной наблюдают.

Кир бросил сигарету на пол и раздавил ее каблуком. Он подошел к Яне, встал за ее спиной и положил тяжелые ладони ей на плечи. Его пальцы были горячими.

- Малая, - тихо сказал он, и в его голосе не было шуток. - Если этот ублюдок еще раз попадется мне на глаза, я не буду торопиться. Я сделаю так, чтобы он жалел о каждом дне своей жизни.

- Я знаю, - прошептала Яна. - Но сейчас не об этом.

Она повернула голову, посмотрела на Кира, потом перевела взгляд на Ника. В ее глазах не было страха перед отцом. Там была холодная, трезвая решимость, которая за последние дни в Тбилиси прорезалась в ней с пугающей четкостью.

- Мы устранили Икшу, - сказала она, и ее тон изменился, стал более деловым, стратегическим. - Но Гиви уже собирает его людей. Он думает, что может занять его место. Он думает, что мы убили только главу, а тело осталось.

Ник медленно кивнул, подходя ближе.

- Гиви глуп, но у него есть амбиции, - произнес Ник. - Он попытается консолидировать потоки.

- Его нужно убрать, - сказала Яна.

- Уберем, - усмехнулся Кир, но в его усмешке не было веселья. - Ник возьмет группу, зачистим его базу в Сабуртало. Оставим от него мокрое место.

Яна покачала головой. Она встала с парапета, отряхнула ладони и посмотрела на них обоих. В свете луны ее лицо казалось фарфоровым, но взгляд был стальным.

- Вы не понимаете, - сказала она. - Вы мыслите категориями зачистки конкретного человека. А нужно мыслить категориями системы.

Она сделала паузу, подбирая слова, и вдруг улыбнулась - криво, почти по-детски, но в этой улыбке было столько взрослого цинизма, что Кир невольно усмехнулся в ответ.

- Знаете, как моют ванну хлоркой? - спросила она.

Кир моргнул, явно не ожидая такого поворота.

- Ну, малая, мы, конечно, много чего делали в жизни, но сантехникой не занимались, - хмыкнул он.

- Когда ты моешь ванну хлоркой, - продолжила Яна, игнорируя его шутку, - ты не чистишь только одну стенку, на которой видно пятно. Ты заливаешь всё. Ты чистишь дно, бортики, слив, краны. Иначе запах останется. Иначе грибок вернется.

Она посмотрела на Ника.

- Гиви - это просто пятно на стенке. А грибок - это вся его структура. Те, кто сидит в горах, те, кто держит транзит, те, кто просто знает, что Икша мертв, и думает, что может поднять голову. Их надо зачистить масштабно. Чтобы ни у кого не осталось даже тени сомнения в нашей силе. Чтобы каждый, кто посмотрит в сторону нашего двора, понял: здесь нет вакуума. Здесь есть мы. И мы не оставляем пятен.

В тишине повисла пауза. Кир смотрел на нее, слегка приоткрыв рот. Ник стоял неподвижно, но в его темных глазах вспыхнуло что-то, что можно было назвать абсолютным, безоговорочным восхищением.

- Мать твою, - выдохнул Кир, проводя рукой по лицу. - Малая, ты только что расписала план тотальной зачистки клана, используя бытовую химию в качестве метафоры. Ты пугаешь меня. Ты реально меня пугаешь!

- Это эффективно, - сухо заметил Ник. И это было всё. Но в этом «эффективно» было больше похвалы, чем любые длинные речи. Он подошел к Яне, взял ее за руку и медленно, почти благоговейно, поднес к губам. - Ты права. Мы будем чистить ванну до блеска.

Яна улыбнулась, чувствуя, как внутри нее расслабляется та струна, которая была натянута с самого утра. Они поняли. Они приняли ее не как ребенка, которого нужно беречь, а как стратега, чьи решения нужно выполнять.

***

Ник стоял в полумраке гостиной, и свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щели тяжелых бархатных штор, выхватывал из темноты лишь контуры его фигуры. Он не двигался, не дышал громко, он просто был там, как часть самой ночи, как тень, которая научилась стоять прямо. Яна сидела на широком кожаном диване, поджав ноги, и смотрела на него. В комнате пахло остывшим чаем, дорогим табаком и тем неуловимым ароматом, который всегда оставался после Ника — запахом холодного металла, ночной сырости и чего-то древнего, застывшего во времени.

- Дай мне кулон, - сказал Ник. Его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово упало на пол с весом свинцового слитка. Это не была просьба. Это было утверждение необходимости.

Яна не спросила зачем. Не удивилась. Не колебалась ни секунды. Она просто подняла руку к шее, расстегнула тонкую застежку цепочки и сняла тяжелый белый золотой кулон в форме головы быка. Металл был теплым от ее кожи, но когда она протянула его Нику, он мгновенно стал ледяным, словно принял в себя температуру его пальцев.

- Возьми, - сказала она. И в этом коротком слове не было ни капли сомнения. Была абсолютная, безоговорочная вера. Она знала, что этот кулон для него сейчас важнее любого оружия, важнее любой брони. Это был знак. Это был ключ. Это было доверие, которое нельзя было измерить словами или поступками. Оно было фундаментальным, как гравитация.

Ник взял кулон. Его пальцы сомкнулись вокруг белого золота, и на мгновение Яна увидела, как напряглись сухожилия на его руке. Он не поблагодарил. Благодарность была слишком мелким словом для того, что происходило между ними. Он просто кивнул, спрятал кулон во внутренний карман пиджака, прямо над сердцем, и растворился в темноте коридора. Дверь закрылась бесшумно, и Яна осталась одна в тишине, слушая, как его шаги стихают, превращаясь в часть ночного города. Она знала, что он делает. Она знала, куда он идет. И она знала, что ванна будет вычищена до блеска.

***

Вечер того же дня опустился на особняк Тимура мягко, как тяжелое шерстяное одеяло. Ужин прошел в той особенной, насыщенной тишине, которая бывает только среди людей, прошедших через огонь и воду. Стол был уставлен блюдами грузинской кухни: хачапури, чанахи, баклажаны с орехами, свежая зелень, которая пахла землей и солнцем. Но никто не ел много. Аппетит был вторичен по сравнению с тем электрическим напряжением, которое висело в воздухе. Все ждали. Ждали возвращения Ника и новостей. Ждали того момента, когда пазл сложится.

После ужина они собрались в гостиной. Фанси, сидел в своем неизменном глубоком кресле у камина, перебирая четки. Огонь в камине трещал, отбрасывая пляшущие тени на резные деревянные панели стен. Кир лежал на другом диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, но его взгляд был расфокусированным, направленным внутрь себя. Тимур стоял у окна, глядя на огни Тбилиси, и курил свою трубку. Яна сидела рядом с Фанси, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри нее пульсирует то самое странное, тягучее ожидание.

Фанси откашлялся, привлекая внимание. Его старый голос, хриплый и теплый, заполнил комнату.

- Баро, - начал он, и в этом слове звучало такое уважение, что воздух вокруг него, казалось, сгустился. - Когда мы были у него... когда он увидел Яну...

Он замолчал, подбирая слова. Ему, человеку, который видел всё, который знал все тайны этого мира, было трудно подобрать слова для того, что произошло во дворе цыганского барона. Для того священнодействия, свидетелем которого он стал.

- Он узнал её, - продолжил Фанси, и его глаза блестели в свете камина. - Не глазами. Душой. Старая женщина, бабушка рода, та, что помнит всё, что было до нас и будет после... она закричала. На цыганском. Она назвала её Белый Бык.

Кир медленно повернул голову, его усмешка дрогнула. Тимур обернулся от окна, его серые глаза сузились и он повернулся обратно, не особо слушая бред старого авторитета.

- И тогда, - Фанси сделал паузу, его голос стал тише, торжественнее, - весь двор рухнул на колени. Принесли старую шкатулку, довоенную, может, еще царскую. В ней была эта цепочка. Кулон. Они провели церемонию. Баро сказал, что пророчество сбылось. Что теперь каждый ром в мире знает, кто она. Что у неё есть семья. Большая семья. Что если она позовет, они придут.

В комнате повисла тишина. Тишина благоговения. Тишина осознания масштаба того, что произошло. Яна молчала, чувствуя тяжесть кулона, которого больше не было на её шее, но который теперь был частью её сути.

И в этот момент раздался звонок телефона.

Звук был резким, механическим, он разорвал тишину гостиной, как нож режет шелк. Тимур замер. Его рука, державшая трубку, остановилась на полпути к пепельнице. Он посмотрел на аппарат, лежащий на столике у дивана. Звонил специальный телефон. Тот, на который звонили только в исключительных случаях. Только когда происходило что-то, что меняло расстановку сил.

Тимур подошел к телефону, взял трубку. Он не поздоровался. Просто прижал её к уху и стал слушать.

Все замерли. Кир перестал смотреть в потолок, его тело напряглось, превратившись в пружину. Фанси перестал перебирать четки. Яна почувствовала, как сердце забилось где-то в горле.

Тимур слушал долго. Минуту. Две. Три. Его лицо не менялось. Оно оставалось каменным, непроницаемым, как маска. Но те, кто знал его годами, видели микроскопические изменения. Видели, как сузились зрачки. Видели, как напряглась линия челюсти. Видели, как побелели костяшки пальцев, сжимающих трубку.

Когда он положил трубку обратно на рычаг, звук щелчка прозвучал как выстрел.

Он стоял неподвижно несколько секунд. Потом медленно повернулся к ним. И в этот момент Яна увидела то, чего никогда не видела раньше. В глазах Тимура, человека, которого боялся весь криминальный мир Грузии, человека, чье имя произносили шепотом даже самые дерзкие воры, стоял абсолютный, ошеломляющий шок. Не страх. Не гнев. Шок. Как у человека, который только что увидел, как законы физики перестали работать.

- Белый бык, - выдохнул он. Голос его был хриплым, сорванным, лишенным всякой интонации. - Зачистил ОПГ Икши. И ОПГ Гиви. Всех вместе взятых. Полностью.

В комнате снова повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Тишина вакуума. Тишина, в которой мозг отказывался обрабатывать полученную информацию.

Тимур уставился на них, переводя взгляд с Кира на Ника, потом на Фанси, потом на Яну. Его глаза округлялись, расширялись, в них плескалось немое, абсолютное изумление.

- Что еще за белый бык? - спросил он, и в этом вопросе не было угрозы. Была чистая, детская растерянность человека, который столкнулся с чем-то, выходящим за рамки его понимания. - Это вообще кто?

И тогда Фанси рассмеялся.

Это был не обычный смех. Это был громкий, безудержный, раскатистый хохот старого человека, который увидел чудо. Смех, который исходил из самой глубины души, смех облегчения, восхищения и гордости. Он смеялся так, что его плечи тряслись, что слезы выступили на его старых глазах, что он схватился за подлокотники кресла, чтобы не упасть.

- Ой, батюшки! - выдохнул он сквозь смех, вытирая глаза платком. - Ой, Тимур, Тимур! Ты спрашиваешь, кто это?!

Кир, Ник и Яна переглянулись. В их взглядах читалось то самое, заговорщическое понимание. Та самая искра, которая связывала их невидимой нитью. Кир усмехнулся, но в его усмешке не было привычной едкости. Было торжество. Ник остался неподвижным, но в уголках его губ дрогнула едва заметная линия удовлетворения. Яна просто смотрела на них, и в её глазах горел тихий, уверенный огонь.

Тимур не выдержал. Он рявкнул, и этот рык сотряс стены гостиной:

- Чё происходит?! Кто объяснит мне, какого чёрта здесь творится?!

Яна встала. Она подошла к центру комнаты, встала перед Тимуром, и в этот момент она выглядела не как одиннадцатилетняя девочка. Она выглядела как генерал, который только что выиграл войну, не сделав ни одного выстрела лично.

- Это я, отец, - сказала она, и её голос был ровным, спокойным, лишенным всякого бахвальства. - Я Белый Бык. Это мой план.

Тимур замер. Его глаза расширились еще больше.

- Твой? - прошептал он. - Какой план?

Яна улыбнулась. Тихо. Почти по-детски. Но в этой улыбке было столько взрослого цинизма, что Кир невольно усмехнулся в ответ.

- Однажды я рассказала Киру и Нику про ванну.. - начала она, глядя прямо в глаза Тимуру. - Когда ванну хлоркой моют, чистят не одну стенку, на которой видно пятно. Чистят всю. Дно, бортики, слив, краны. Иначе запах останется. Иначе грибок вернется.

Тимур смотрел на неё, не понимая

Она сделала паузу, давая словам улечься.

- Гиви был просто пятном на стенке. А грибок - это вся структура. Те, кто сидит в горах. Те, кто держит транзит. Те, кто просто знает, что Икша мертв, и думает, что может поднять голову. Их надо было зачистить масштабно. Чтобы ни у кого не осталось даже тени сомнения в нашей силе. Чтобы каждый, кто посмотрит в сторону нашего двора, понял: здесь нет вакуума. Здесь есть мы. И мы не оставляем пятен.

Фанси, всё ещё посмеиваясь, кивнул, утирая последние слезы.

- А Баро... - начал он, его голос дрожал от счастья. - Баро сказал, что пророчество сбылось не просто так. Что Белый Бык придет не с мечом, а с мудростью. Что он снесет стены не силой, а умом. И вот... вот оно. Вот мудрость. Вот сила.

Тимур стоял, не шевелясь. Его глаза всё еще были широко раскрыты, но теперь в них читалось не изумление. Читалось нечто гораздо более глубокое. Гордость. Восхищение. Восторг. И еще что-то... Что-то, что можно было назвать признанием. Признанием того, что перед ним стоит не просто воспитанница. Не просто девочка, которую нужно защищать. Перед ним стояла равная. Нет, больше чем равная. Перед ним стояла наследница. Не его империи. Его духа и его воли.

Он медленно подошел к Яне. Опустился перед ней на одно колено, так что их глаза оказались на одном уровне. Его рука, тяжелая, мозолистая, легла ей на плечо.

- Доченька, - сказал он тихо, и в его голосе дрожала та самая струна, которую он обычно прятал за броней власти. - Ты не просто очистила ванну. Ты показала им, кто здесь хозяин. Не я. Не Кир. Не Ник. Ты. Ты показала им, что сила — это не пистолет. Сила — это ум. Сила — это воля. Сила — это способность видеть систему там, где другие видят только хаос.

Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.

- Я горжусь тобой, дочка. Не как вор в законе гордится своим учеником. А как отец гордится своей дочерью. Ты превзошла меня. Ты превзошла всех нас. И я... я счастлив. Счастлив, что ты есть. Счастлив, что ты наша.

Яна почувствовала, как к горлу подступает ком. Слезы, горячие, соленые, покатились по её щекам. Но это были не слезы боли. Это были слезы счастья. Счастья быть услышанной. Быть понятой. Быть принятой не за то, что она делает, а за то, кто она есть.

Она положила свои маленькие ладони на его щеки, чувствуя щетину, тепло его кожи, дрожь в его мышцах.

- Отец, - прошептала она, и её голос был тихим, но твердым, как сталь. - Кровь - ничто. Это просто набор биохимических веществ. Белки, соли, вода. Самое главное - это честь. Это душа. Это семья, которую ты сам выбираешь. Семья, которая выбирает тебя. Не по крови. По духу, воле и по любви.

Тимур закрыл глаза, прижимаясь щекой к её ладони.

- Да, - выдохнул он. - Ты права.

Он открыл глаза, встал, выпрямился. В его лице вернулась привычная собранность, но теперь в ней было что-то новое. Мягкость. Теплота.

- Завтра мы возвращаемся в Москву, - сказал он, и его голос стал деловым, но в нем звучала та самая, скрытая нежность.

Яна почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Москва. Коньково. Серые панельки. Школа. Одноклассницы, которые шепчутся за спиной. Учителя, которые не видят её. Мама, которая говорит о больной фантазии. Маска. Та самая маска нормальной девочки, которую ей придется снова надеть. Маска, которая душит, которая скрывает её настоящую суть, её силу, её Карму.

Она опустила глаза, и в них мелькнула тень грусти.

Тимур увидел это. Он всегда видел всё.

- Не грусти, маленькая, - тихо сказал он, положив руку ей на голову. - Тебя ждет сюрприз. Большой сюрприз. Такой, что ты забудешь про маски. Такой, что ты поймешь: дом - это не стены. Дом - это люди. И твой дом теперь везде, где мы есть.

Яна подняла на него глаза, и в них вспыхнула надежда.

***

Поздно вечером, когда Яна уже спала, когда особняк погрузился в ту особенную, живую тишину, Кир и Ник стояли на балконе второго этажа. Ночь была теплой, пахла жасмином и дальним морем. Кир курил, выпуская в темное небо тонкие струйки дыма. Ник стоял рядом, опираясь локтями на каменный парапет, и смотрел на огни города.

Они молчали долго. Но это было не пустое молчание. Это был разговор без слов. Разговор двух мужчин, которые знали друг друга лучше, чем самих себя.

- Ты думаешь, он знал? - вдруг спросил Кир, не оборачиваясь. Его голос был тихим, задумчивым.

Ник медленно повернул голову.

- О ком ты?

- О Сократе, - Кир затянулся, прищурился. - Когда он впервые увидел Яну. Когда она рассыпалась свои мандарины.. Он ведь не просто так подошел. Он не просто так начал наблюдать. Он не просто так привел её к Тимуру.

Ник молчал, обдумывая вопрос.

- Сократ не ошибается, - наконец сказал он. - Он видит нити. Он видит карму. Но... как он узнал, что это именно она? Что это та самая? Ведь вокруг тысячи девочек. Тысячи детей. Почему именно она?

Кир фыркнул, стряхнул пепел.

- Вот и я о том же. Это не случайность. Это не интуиция. Это знание. Какое-то глубокое, фундаментальное знание. Откуда оно у него? Кто ему сказал? Или... он сам почувствовал?

Ник перевел взгляд обратно на город. Его темные глаза сузились.

- Возможно, - тихо сказал он. - Возможно, он увидел в ней то, что не видят другие. То, что видим мы. Старую душу. Силу. Волю.

- Но это не объясняет всего, - Кир покачал головой. - Есть что-то еще. Что-то, чего мы не знаем. Что-то, что связывает Сократа, Тимура и Яну еще до того, как она появилась в нашей жизни.

Ник медленно кивнул.

- Нам нужно спросить его, - сказал он. - Прямо сейчас. Пока ночь. Пока тишина. Пока вопросы не заржавели.

Они потушили сигареты, синхронно развернулись и пошли в кабинет Тимура.

Кабинет был погружен в полумрак. Только настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывала круг теплого света на массивный стол. Тимур сидел в кресле, держа в руках потухшую трубку. Он не удивился их появлению. Он ждал их.