Искра Дракона

Пролог

Будильник прозвенел в шесть сорок, но я к тому времени уже полчаса лежала без сна, вслушиваясь в то, как ноябрьский дождь лупит по жестяному отливу над окном, и звук этот был такой, будто кто-то методично ссыпал с крыши горсть за горстью мелких гвоздей.

Вставать не хотелось до такой степени, что я честно попробовала уговорить себя заболеть — прислушалась к горлу, к вискам, проверила пульс на запястье и с досадой обнаружила ровные шестьдесят два удара в минуту, чёткие, как метроном, не оставляющие ни единой лазейки для прогула.

Пришлось выбираться из-под одеяла, и пол встретил ступни привычным ледяным укусом — в этом году батареи грели так, словно в котельной работали по одному часу через день, а в перерывах пили чай и смотрели телевизор. Я доковыляла до ванной, по пути на ощупь сдёрнув с вешалки старый махровый халат, который помнил ещё мои студенческие времена.

Напротив зеркала задержалась ровно на секунду, чтобы оценить масштаб бедствия: бледное лицо, тени под глазами, волосы, торчащие в разные стороны, будто после драки с подушкой, в которой подушка, кажется, одержала безоговорочную победу. Я подмигнула своему отражению и тут же отвернулась, потому что с некоторых пор предпочитала не разглядывать себя подолгу, особенно по утрам.

Ледяная вода из крана обожгла лицо, и, пока я растирала щёки, стараясь разогнать кровь, пальцы случайно задели цепочку на шее и скользнули к кулону — бабушкиной стрекозе, чей металл сегодня холодил кожу как-то иначе, не уличным ноябрьским холодом, а чем-то внутренним, глубинным, словно кулон промёрз насквозь сам по себе, без всякой помощи погоды.

Бабушка умерла пять лет назад — тихо, во сне, оставив мне только этот кулон и один странный секрет, о котором я почти не вспоминала в обычной жизни, но который то и дело напоминал о себе сам.

Воспоминание всплыло без спроса, как оно всегда делало в минуты затишья: мне семь лет, я прибегаю с улицы с разбитой коленкой, и бабушка, пахнущая ромашкой и чем-то горьковато-травяным, усаживает меня на старый деревянный табурет, приговаривая «сейчас, стрекозка, сейчас», а потом её тёплые ладони накрывают ссадину, и из пальцев льётся золотой свет — живой, густой, похожий на разлитый мёд, — и боль тает прямо под кожей, ранка затягивается, не оставляя даже намёка на шрам. «Это наш секрет», — шепчет она потом, глаза у неё в тот момент не ласковые, а серьёзные, почти строгие, добавляет раздельно, по слогам, чтобы точно дошло до семилетней меня: «Никому. Никогда».

Я помню тот взгляд до сих пор — он возвращается ко мне каждый раз, когда в пальцах просыпается знакомое тепло.

К девяти утра я уже сидела в ординаторской, заполняя карты, день катился привычной колеёй — пациенты, осмотры, рецепты, стандартные жалобы на стандартные болячки, — пока на приём не зашёл молодой парень с красной сыпью на предплечье и не нарушил этот отлаженный, почти медитативный порядок.

Он был студентом, то ли второкурсником, то ли третьекурсником, судя по затёртому рюкзаку с логотипом политеха, запах табака от него шёл такой густой, будто он выкурил полпачки прямо перед дверью кабинета, пытаясь унять волнение. Пальцы у него заметно дрожали, и он то и дело прятал их в карманы джинсов, но они снова выскальзывали наружу, теребя молнию на рукаве.

— Уже неделю, — сказал он, стягивая рукав толстовки, в голосе его мелькнула та особенная смесь смущения и надежды, с какой обычно приходят к врачу студенты, не привыкшие жаловаться. — Сначала думал, пройдёт.

Я взяла его за запястье, чтобы осмотреть воспаление, и в ту же секунду внутри проснулось оно — тепло, не моё и не чужое, заворочалось где-то глубоко в груди, скатилось в ладони и запульсировало на кончиках пальцев, настойчиво, требовательно, словно пёс, рвущий поводок при виде знакомой двери. Исцелить.

Парень смотрел на меня — доверчиво, открыто, даже не подозревая, что в двадцати сантиметрах от его воспалённой кожи происходит нечто, чему нет объяснения ни в одном медицинском учебнике и чему я сама не могу подобрать названия, хотя живу с этим уже много лет.

Я мягко отпустила его руку и отодвинулась вместе со стулом, превращая это движение в обычную врачебную паузу перед выпиской рецепта.

— Контактный дерматит, — произнесла я ровным голосом, уже заполняя бланк. — Мазь дважды в день, утром и вечером. Через неделю зайдёте на контроль, посмотрим динамику.

Он кивнул, забрал рецепт, закинул рюкзак на плечо, и уже у двери обернулся, улыбнувшись коротко и смущённо.

— Спасибо вам, доктор.

Когда дверь за ним закрылась, я перевернула ладони вверх и долго смотрела на них — по центру каждой багровели полумесяцы от ногтей, а я даже не заметила, в какой момент успела сжать кулаки с такой силой, что оставила следы. Бабушкин голос прозвучал в голове яснее, чем мой собственный: нельзя лечить, нельзя светиться, нельзя выделяться. Я сунула руки в карманы халата и пошла к следующему пациенту, надеясь, что рабочий день вытеснит из мыслей этот проклятый золотой свет, который с каждым годом становился всё настойчивее.

Вечером я возвращалась через двор одна, и фонарь над аркой, разумеется, не горел — когда он вообще горел в этом дворе? Лужи под ногами лишь угадывались по маслянистым отблескам чужих окон, в которых тут и там горел жёлтый уютный свет чужой нормальной жизни. Я почти поравнялась с подъездом, когда кулон на груди вдруг ожил.

Сначала пришёл холод. Я инстинктивно схватилась за металл пальцами, но тут же отдёрнула руку, потому что он обжигал морозом, словно раскалённый добела, только со знаком минус. А следом пошёл звук — тонкий, высокий звон, похожий на треск лопающегося от жара стекла, и он нарастал, заполняя собой всё пространство двора.

Телефон выскользнул из кармана, и я включила фонарик, поведя лучом вдоль мусорных баков, которые выстроились в ряд у дальней стены дома.

Синий свет пульсировал у самой земли — ритмично, навязчиво, будто билось сердце, закопанное под асфальтом. Воздух вокруг него сгущался, вибрировал, и от этой вибрации у меня начало ломить зубы, а к горлу подкатил комок тошноты.

Я попятилась, выставив перед собой руку, но опоздала на какую-то долю секунды.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, нехотя, как будто всплывало сквозь толщу тёплой, вязкой воды. Первым пришёл запах — горьковатый дым, смешанный с корицей, и в нём угадывалось что-то ещё, почти лекарственное, как в бабушкиной кладовке, где сушились травы. Следом накатило ощущение: по щеке проводили чем-то горячим и шершавым, размеренно и настойчиво, словно счищали грязь. Кто-то умывал меня, и в этом жесте не было ни ласки, ни угрозы — только спокойная, деловитая уверенность в своём праве.

Я с трудом разлепила веки и увидела кота. Он сидел на моей груди, рыжий, с густой шерстью, в которой путался странный, нездешний свет, и смотрел на меня без всякого выражения — так смотрят на незнакомый предмет, оценивая его полезность. Из глубины его зрачков сочилось золото, живое и тёплое, будто внутри горела крошечная свеча. Кот выдержал мой взгляд, затем неторопливо зевнул, и я увидела три ряда мелких, острых, как рыбьи кости, зубов.

Мысль о том, что меня сейчас съедят, мелькнула где-то на периферии сознания, но не задержалась — тело ещё не решило, бояться ему или нет. Кот, по-видимому, тоже не решил, что со мной делать. Он ещё раз провёл языком по моей скуле — теперь почти нежно, — спрыгнул на землю и растворился в густых фиолетовых тенях, окружавших меня со всех сторон. Даже ветка не хрустнула.

Я осталась лежать, глядя в небо. В бирюзовое небо с двумя солнцами. Одно — бледное, жёлтое, словно выцветшая фотография. Второе — малиновое, пульсирующее, и от него по коже разбегались тёплые волны, а тени деревьев двигались, хотя ветра не было. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что так не бывает, но она утонула в звенящей пустоте, которая заменяла сейчас все мои мысли. Я просто лежала и смотрела, как переливаются рубиновым и индиго листья на деревьях с аметистовой корой, как серебряные жилы под этой корой мерцают, будто по ним течёт свет, и воздух покалывает кожу, словно перед грозой.

Сколько прошло времени, я не знала. Минута, час, день — всё смешалось в одну бесконечную, лишённую смысла череду цветов и ощущений.

Потом в этой тишине раздался звук — резкий, металлический, и я вздрогнула всем телом, будто меня ударили. Из-за деревьев вышли люди.

Их было пятеро. Они двигались бесшумно, несмотря на доспехи — тёмные, переливающиеся глубоким сине-фиолетовым, словно жидкий металл, который дышал в такт движениям. В руках они держали оружие, и остриё ближайшего клинка смотрело мне в грудь. Воины остановились в нескольких шагах, образовав полукруг, и принялись разглядывать меня с тем холодным, цепким вниманием, с каким рассматривают незнакомое оружие: опасно или нет, заряжено или холостое. За их спинами колыхались кроны, воздух искрился, и они казались частью этого чужого леса — такие же чужие, такие же опасные.

Я попыталась что-то сказать, но губы не слушались. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу. Вместо слов вырвался только сиплый, жалкий выдох. В голове звенело. Я видела их лица — напряжённые, замкнутые, — и не могла прочесть ничего, кроме одного: они не знают, кто я, и от этого зависит, останусь ли я в живых.

Высокий воин, стоявший впереди, чуть опустил клинок. Он смотрел на меня долго, не мигая, и в его глазах, тёмных, как омут, не было ни злобы, ни сочувствия — только расчёт.

— Ты кто? — спросил он наконец, и голос его прозвучал низко, глухо, без единой лишней интонации.

Я открыла рот, но ответ не приходил. Как объяснить, кто я? Какие слова подобрать, если я сама больше не понимала ничего?

— Я… — голос сорвался. Я сглотнула и попробовала снова. — Я не… Я не знаю…

Рыжий воин, стоявший справа, переглянулся с высоким. Его лицо было моложе, но такое же напряжённое, и рука, сжимавшая рукоять клинка, побелела от усилия.

— Как ты прошла? — спросил высокий, и теперь в его голосе появилось что-то новое — не угроза, но требование, от которого у меня внутри всё сжалось.

— Я не проходила, — прошептала я, и слёзы вдруг потекли по щекам — беззвучно, неостановимо. Я даже не заметила, когда начала плакать. — Меня… там была воронка… синяя… Я просто шла домой, а потом… Меня затянуло. Я ничего не делала. Клянусь.

Воины молчали. Мои слова повисли в воздухе, и я видела, как они переглядываются — быстро, скупо, обмениваясь какими-то своими, непонятными мне знаками.

Женщина с серебряными волосами, стоявшая по левую руку от высокого, вдруг шагнула вперёд. Она двигалась иначе, чем остальные, — медленнее, плавнее, словно не шла, а текла. Её глаза были белыми, совсем белыми, без зрачков, и смотрели они не на меня, а куда-то сквозь — так, будто видели не лицо моё, а что-то за ним или внутри него. Мне стало не по себе.

— Пелены, — произнесла она тихо, и голос её был как шелест сухих листьев. — Она прошла сквозь Пелены. Я чувствую на ней след. Свежий.

Высокий нахмурился. В его лице что-то изменилось — не страх, не злость, а скорее холодное недоумение человека, столкнувшегося с невозможным.

— Этого не может быть, — медленно, будто пробуя слова на вкус, произнёс он. — Пелены запечатаны.

— Значит, что-то изменилось, — ответила женщина, и её белые глаза наконец остановились на мне.

Рыжий выдохнул сквозь зубы и пробормотал что-то себе под нос — какое-то резкое слово на незнакомом языке, прозвучавшее как ругательство. Он перевёл взгляд на высокого, и в его голосе зазвенело напряжение:

— Если она прошла, то это не случайно. Либо её пропустили, либо… — он осёкся, не договорив.

— Либо она не та, за кого себя выдаёт, — закончил за него высокий и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде читалась не просто оценка — вопрос, на который у него не было ответа.

— Ты понимаешь, где оказалась? — спросил он, и на этот раз в голосе прозвучала скорее усталость, чем враждебность.

Я покачала головой. Говорить всё ещё было трудно, но паника понемногу отступала, уступая место странному, отстранённому спокойствию — такому, какое, наверное, наступает, когда худшее уже случилось и бояться больше нечего.

— Это Астрариум, — сказал он. — Другой мир. И Пелены, через которые ты прошла, были закрыты. Никто не проходит сквозь них. — Он помолчал. — Никто, кроме тех, кого ведут.

— Меня никто не вёл, — прошептала я.

— Возможно, — ответил он, но прозвучало это так, будто он в это не верил.

Рыжий хотел что-то добавить, но осёкся и замер, прислушиваясь. В ту же секунду я почувствовала, как земля под ногами едва заметно дрогнула. Воины переглянулись, и их лица изменились — стали жёсткими, сосредоточенными, лишёнными всего лишнего. Оружие в их руках вспыхнуло холодным синим светом.

Высокий шагнул ко мне, взял за плечо — крепко, но не грубо — и отвёл к стволу дерева с серебристой корой.

— Стой здесь, — сказал он, и это было не предложение. — И молчи.

— Что происходит? — спросила я, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее.

Он не ответил. Но вместо него заговорила женщина с серебряными волосами, и её голос, тихий и бесцветный, прозвучал страшнее любого крика:

— Тёмные. Они почуяли чужую магию. Идут по следу.

Воздух испортился сразу — пахнуло озоном и сладковатой гнилью, как в палате, где слишком долго лежал незамеченный некроз. Между деревьями сгустились тени, и из них выступили высокие, неестественно худые фигуры в плащах, колышущихся без ветра. Зелёный туман клубился у их ног, мерцая рунами.

А потом небо потемнело. Огромная тень накрыла лес, и я, забыв обо всём, подняла голову.

Дракон.

Чёрный, с чешуёй, вспыхивающей золотом в лучах малинового солнца. Его крылья перекрывали полнеба, и каждое их движение рождало низкий, вибрирующий гул, от которого дрожало где-то в груди. Глаза горели расплавленным рубином, и они смотрели прямо на меня — смотрели осмысленно, узнавающе, и от этого становилось холодно внутри.

Рыжий воин встал рядом, заслоняя меня плечом, и впервые за всё время его голос прозвучал без тени враждебности — только усталая, горькая обречённость:

— Кажется, тебя тут ждали.

Дракон взревел. Звук обрушился на лес ударной волной, и земля содрогнулась, и листья посыпались с ветвей, и я зажмурилась, вжимаясь спиной в серебристую кору.

Глава 2

Кора дерева впивалась в спину даже сквозь одежду — холодная, шершавая, в мелких трещинах, которые я чувствовала каждой позвонкой. Я прижималась к стволу так, будто хотела врасти в него, исчезнуть, перестать быть мишенью, и старалась не дышать, потому что каждый вдох казался мне оглушительно громким, способным выдать нас всех.

Ревущая тишина после слов командира всё ещё звенела в ушах, и где-то глубоко в груди, в том месте, которое я привыкла считать пустым и спокойным, пульсировало странное тепло — тупое, настойчивое, чужеродное, как забытый осколок под кожей. Я не понимала, что это, и боялась думать об этом, потому что бояться сейчас нужно было совсем другого.

Воздух перед Тёмными задрожал, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень, и зелёный туман, мерцающий мелкими рунами, потёк по земле, обволакивая корни деревьев, и там, где он проходил, кора чернела и съёживалась, будто из неё высасывали жизнь. Я видела это и не могла отвести взгляд, хотя всё внутри кричало зажмуриться и не смотреть, не видеть, не знать.

Рыжий воин, стоявший рядом, сжал моё плечо. Его пальцы дрожали — мелко, едва заметно, — но хватка была мёртвой, как у человека, который держится за единственную точку опоры.

— Тише, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько напряжения, что я ощутила его кожей. — Любой звук...

Он не договорил, да это и не требовалось. Я и так понимала: любой звук — и нас обнаружат, любой шорох — и мы трупы, любое неосторожное движение — и всё закончится здесь, под двумя чужими солнцами, в лесу, которого нет ни на одной земной карте.

Тот, кто стоял в центре — самый высокий из Тёмных, — поднял руки. На его пальцах — длинных, неестественно бледных — темнели синеватые ногти, и он водил ими по воздуху так, будто рвал невидимую ткань, и там, где проходили эти движения, оставались светящиеся следы — яркие, болезненные для глаз. Я смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает тошнота: эти следы были неправильными, они нарушали что-то глубинное, какое-то базовое представление о том, как должен быть устроен мир.

Между его ладоней родилась синяя точка. Она росла, пульсировала, набухала светом и тьмой одновременно, а потом растянулась в вертикальную щель с рваными, кровоточащими краями, и изнутри донёсся звук — не то стон, не то вой, не то шёпот на тысячу голосов, который сверлил голову, сводил скулы и заставлял зубы ныть, как от кислоты.

Из портала хлынул ветер, пахнущий озоном, пылью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который висит в воздухе, когда слишком долго не убирают в морге, и этот запах был до того знакомым, до того земным, что на секунду мне показалось — я дома, я в больнице, я на работе, и сейчас прозвенит будильник, и всё закончится. Но вместо будильника из портала потекли они.

Существа. Я не знала, как их назвать, и мой мозг, привыкший раскладывать всё по категориям, беспомощно буксовал, не находя аналогов. Они двигались рывками, как сломанные куклы, у которых обрезали нитки, а потом связали заново — криво, наспех, не заботясь о том, чтобы конечности гнулись в нужные стороны. Глаза-бусины смотрели сразу во все стороны, и они визжали — пронзительно, тонко, так, что хотелось зажать уши и упасть на землю, свернуться клубком и никогда больше не слышать этого звука.

Тёмный вскрикнул — гортанно, резко, — и твари ринулись вперёд.

Командир шагнул им навстречу. Он не побежал — он именно шагнул, спокойно и весомо, как человек, который делал это сотни раз, и на его руках, прямо поверх доспехов, проступила чешуя — тёмная, плотная, переливающаяся в свете малинового солнца, а когти выросли на глазах, и первая тварь, оказавшаяся на его пути, была разорвана пополам одним ударом. Она рассыпалась чёрной пылью, даже не успев закричать, и на её месте тут же возникли две новые.

Рыжий стрелял из лука — его стрелы вспыхивали в воздухе синим и взрывались, когда впивались в хитин, разбрасывая ошмётки плоти, и он кричал что-то злое, торжествующее, чего я не могла разобрать за визгом тварей. Женщина с серебряными волосами стояла чуть поодаль, и её косички кружились сами по себе, словно живые существа, а ладони раскрылись, и с них сорвались молнии — белые, ослепительные, выжигающие тварей нацело, оставляющие после себя только горстки пепла и запах грозы.

— Щит! — крикнула она, и передо мной возникла мерцающая завеса, полупрозрачная, но плотная, как застывшее стекло, и вовремя — когтистая тварь ударила в неё с разбегу и отлетела, заскулив, как побитая собака.

Я прижалась к дереву, зажмурилась и попыталась исчезнуть. Просто перестать быть. Стать частью коры, частью корней, частью этой земли, которая пружинила под ногами и не принадлежала мне.

А потом небо взорвалось рёвом.

Я открыла глаза и увидела дракона. Того самого, чёрного, с золотыми прожилками на чешуе, которые вспыхивали в свете малинового солнца, как расплавленный металл. Он рухнул на землю всей своей огромной тяжестью, и земля содрогнулась, и я почувствовала этот удар всем телом — от пяток до макушки. Когти, каждый размером с мою руку, рвали тварей, будто те были из бумаги, а хвост сметал их десятками, разбивая о стволы, о камни, о воздух, и они разлетались чёрной пылью, не успевая даже закричать.

А затем дракон развернулся к порталу. Его грудь налилась алым, как тогда, перед первым рёвом, но вместо звука из пасти вырвался поток пламени — золотого с чёрными прожилками, плотного, почти осязаемого. Пламя ударило в синюю щель, и та задрожала, закорчилась, будто живое существо, которому причинили боль. Края портала сжались, смялись и лопнули с тихим, противным всхлипом, оставив после себя только дрожащий воздух и запах грозы.

Но Тёмный, призвавший тварей, не сдался. Я увидела, как его рука метнулась вперёд — резко, без замаха, — и в ней оказался клинок, сотканный из того самого синего холода, что шёл от воронки, из которой меня выбросило в этот мир. Он ушёл дракону в бок, туда, где чешуя была тоньше и где под ней угадывалось биение живого сердца.

Дракон замер. Его огромное тело содрогнулось — раз, другой, — я увидела его глаза, рубиновые, полные боли и какого-то почти человеческого недоумения, словно он не ожидал, что его можно ранить, словно за столетия привык к неуязвимости и теперь не понимал, что с ним происходит. Кровь хлынула на землю — алая, горячая, парящая в холодном воздухе, — и синий лёд клинка таял, шипел, смешивался с ней, превращаясь в ядовитое, дымящееся месиво.

Тёмный дёрнулся, его лицо — или маска, я так и не поняла, — треснуло посередине, и из трещины потекла чёрная, маслянистая жижа, густая и медленная, как смола. Он схватился за грудь, издал шипящий, предсмертный хрип и начал рассыпаться — сначала пальцы, потом руки, потом всё тело, и чёрный пепел осел на землю, смешиваясь с кровью и гарью, и ветер подхватил его и унёс куда-то в глубь леса, словно ничего и не было.

Наступила тишина — оглушительная, звенящая, какая бывает только после боя.

Я не помнила, как оказалась рядом с драконом. Ноги понесли сами — помимо воли, помимо страха, помимо всего, что я знала о себе и о мире. Кто-то кричал мне вслед, кто-то пытался остановить меня — женщина с серебряными волосами вскинула руку, и я почувствовала, как воздух передо мной сгустился, стал плотным, упругим, — но я прошла сквозь эту преграду, даже не заметив, как она лопнула и осыпалась невидимыми осколками.

Я упала на колени рядом с драконом. Чешуя под моими ладонями была горячей, почти обжигающей, и я чувствовала, как под ней бьётся сердце — огромное, мощное, но с каждым ударом всё тише, всё медленнее. Клинок всё ещё торчал из бока, и вокруг него кожа чернела, и синий холод расползался по телу дракона, как некроз по живой ткани.

Я закрыла глаза и выдохнула. Я не знала, не умела, никогда не делала этого осознанно, только рефлекторно — на разбитой коленке, на ушибленном мизинце, на ноющем запястье, которое лечила сама себе после долгой смены. Но сейчас этого было мало, и я понимала это с той ледяной ясностью, с какой врач понимает, что пациент умирает, и единственный шанс — попробовать то, чему не учили в медицинском.

Там, внутри, в груди, пульсировала нить — тёплая, золотая, знакомая и чужая одновременно. Она тянулась откуда-то из глубины меня — туда, к его ране. Осталась только пустота и этот свет.

— Держись, — прошептала я, и это было не ему, а себе, этой нити, этому свету, который уже поднимался изнутри и просился наружу.

Золотой свет хлынул из моих рук. Он обволакивал рану, латал рваные края, выжигал синий холод, и я чувствовала, как он работает — каждый миллиметр, каждую секунду, каждый толчок боли, который уходил из дракона и перетекал в меня. Это было больно. Не так, как болит рана, а иначе — так, будто из меня вытягивали жилы, выкачивали жизнь по капле, забирали самую суть.

Я закричала, но крик потерялся в шуме, который до сих пор стоял в ушах после боя.

Дракон застонал — глубоким, гортанным звуком, — и вдруг в этом стоне послышалось не страдание, а облегчение, как у человека, который долго нёс непосильную ношу и наконец опустил её на землю. А потом он начал меняться.

Чешуя бледнела, теряла цвет, становилась полупрозрачной. Крылья втягивались в спину, исчезали, растворялись. Хвост укорачивался и пропадал. Огромное тело сжималось, уменьшалось, перестраивалось — и это было не страшно, а завораживающе, как наблюдать за работой хирурга, который делает невозможное.

Передо мной лежал мужчина. Грудь тяжело вздымалась, лицо было бледным и искажённым болью, но даже сейчас, раненый и обессиленный, он выглядел опасным — так выглядит хищник, который ранен, но не приручён. Шрамы на плечах и груди, старые и белёсые, как линии на карте. Тёмные узоры под кожей, похожие на татуировки, которые двигались, перетекали, жили собственной жизнью.

Свет в моих руках погас. Силы ушли — резко, как гаснет лампочка, когда перегорает спираль. Голова закружилась, колени подкосились, и я рухнула рядом с ним на землю, даже не успев выставить руки.

Он открыл глаза. Чёрные, с золотыми искрами, которые мерцали в глубине, как звёзды в безлунную ночь. Он посмотрел на меня — не как на врага, а как на уравнение, которое он не мог решить.

— Как... — его голос был хриплым, едва слышным, и каждое слово давалось ему с усилием. — Как это возможно?

Его рука — сильная, с длинными пальцами, на которых ещё виднелись остатки чешуи — сжала моё запястье, и в тот же миг под его пальцами, на моей коже, будто изнутри, вспыхнул золотой узор. Он горел, пульсировал в такт его сердцу — или моему, уже не различала, — я почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу, чужое, но странно родное, как голос, который слышишь во сне и не можешь вспомнить, кому он принадлежит.