Я тебя помню

Глава 1

— Куда так рано, дочка? Шести еще нет! – удивляется Саният.

— Пекарню помою, проветрю, ана. Все равно не спится, – набрасываю вязаную кофту из овечьей шерсти и прикрываю за собой дверь.

Слышу, как пожилая женщина тихо причитает вслед, и легонько улыбаюсь. Я знаю, что она бормочет, за шесть лет выучила все варианты наизусть: от “бедная девочка” до “пусть шайтан того идиота заберет”.

Поселок наш небольшой – от дома, где меня приютила тетя Саният, до пекарни, где работаю, всего пятнадцать минут пешком. Солнце только начинает вставать из-за гор, и в тени меньше десяти градусов с утра.

— Доброе утро, Марийка! Снова не спишь? – приветствует меня Рашид - пожилой мужчина, который ведет под узцы своего коня.

— И вам доброе! Да чего спать, время терять? – улыбаюсь я и ласково провожу рукой по влажному носу коня. — Джигит, ты сегодня опять детишек катать будешь?

— Конечно! А что ему еще делать на старости лет? Одна у нас с ним радость – дети! А эти разбойники только и ждут момента, как его гриву ему запутать, – сетует Рашид, но в его глазах я вижу доброту и радость от предвкушения очередного дня в туристическом месте.

В пекарне уже вовсю трудится Айшат. Печка давно растоплена, а в ней уже поджаривается третья или четвертая партия лепешек.

— Марийка, ты чего опять так рано пришла? Так скоро замертво здесь свалишься! Я что с тобой буду делать,а? – всплескивает руками дородная женщина, а потом утирает пот со лба белоснежным полотенцем.

— Я крепкая, ты ж знаешь, – улыбаюсь я, а про себя думаю, что вовсе не прочь просто уснуть навечно и больше не чувствовать постоянную боль, которая поселилась в моей груди шесть лет назад.

— И откуда в тебе столько выносливости? Сама худая, как щепка, а бочки с тестом таскаешь не хуже Азамата, – Айшат каждый раз удивленно качает головой, когда говорит это.

— Проклятье, наверное, – хмыкаю я, снимая кофту и вешая ее на крючок.

— Ай, береги язык, чтоб не коснулось! – осаживает Айшат и возвращается в огромной кадке с тестом.

А я начинаю до блеска намывать большое окно в пекарне, а потом натирать витрины. Через час потянутся местные жители за свежими лепешками и хлебом, а ближе к одиннадцати большей частью покупателей будут туристы, приехавшие насладиться красотой гор. И вот они не оставят к к концу дня ни одного хычина на прилавке.

— Къалайса, Марийка? – привычно приветствуют меня в пекарне посетители. Почему-то здесь меня называют не Маша и не Мария, как в паспорте. Когда я только приехала, мамина соседка назвала меня Мариям, а потом мое имя как-то трансформировалось в Марийку. Так и прижилось.

— Игиме. Сколько лепешек вам? – так же привычно отвечаю я всем.

К концу дня я буду еле ноги волочить, а потом еще помогать загонять овец тети Саният. Но зато отрублюсь, едва моя голова коснется подушки. И для меня наступят пять часов спасительной черноты, в которой у меня хоть немного притупится боль в груди.

— Сколько стоит эта лепешка? — тоненький незнакомый голосок прорезает жаркий воздух в пекарне. Перед витриной стоит девочка лет шести или семи и внимательно рассматривает оставшиеся несколько хычинов.

— Сто рублей, – отвечаю я, уставившись на голубоглазое создание с двумя русыми косичками.

— Это одна вот такая бумажка? – она протягивает мне сторублевую купюру.

— Да.

— Тогда мне две лепешки, пожалуйста, – девочка вытаскивает из кармана джинсовой куртки вторую бумажку и деловито разглаживает ее.

— С сыром или с мясом?

— А какая вкуснее?

— Не знаю… Обе, – почему-то теряюсь я.

— Тогда одну такую, а другую - другую, – кивает она.

Заворачиваю два хычина в бумажные пакеты и протягиваю ей. В голову приходят незваные мысли: ей шесть, она скоро в школу пойдет. Как и моя девочка могла бы… И косички у нее точно были бы такого цвета… Я бы точно так же их заплетала…

Ладони вмиг становятся влажными, а в груди начинает сжиматься раскаленный обруч шипами внутрь. Я уже знаю, как будет: сначала этот обруч уменьшится до размера кольца, которое окружит мое сердце, а потом сожмется удавкой, пока острые шипы не начнут вгрызаться в плоть, разрывая ее на ошметки и заставляя меня не дышать от этой боли.

Наверное, я меняюсь в лице, потому что голубые глаза девочки расширяются от страха.

— Вам плохо, тетечка? – спрашивает она.

А я не могу ответить, не могу пошевелиться.

— Есть кто-нибудь здесь? – громче спрашивает она. Но я знаю, что Айшат сейчас во дворе моет шлангом посудины от теста и начинок, она не услышит.

Девочка вдруг берет мою руку своей маленькой ручкой и сжимает через прилавок.

— Все хорошо будет. Все будет хорошо, – говорит она испуганно и сильнее обхватывает маленькими теплыми пальчиками мою ледяную руку.

Не знаю, почему и как, но этот жест и ее испуганное личико действуют на меня. Обруч не успевает достать до сердца и замирает. Чувствую, как от виска вдоль щеки катится пот. Высвобождаю свою руку и отрываю бумажное полотенце, вытираю лицо.

— Вам уже получше? – уточняет моя маленькая спасительница.

— Да, спасибо, – слабо улыбаюсь я. – Держи, твои хычины.

— Спасибо. А вот деньги, – она кладет две бумажки на прилавок.

— Не надо, это подарок. Твои родители в машине?

— Эээ… Да, – с заминкой отвечает девчушка и торопливо забирает пакет. — До свидания и хорошего дня.

Мне бы надо выйти за ней и посмотреть, в какую машину она сядет, но я стою, как приклеенная к полу.

Воспоминания, которые я годами заталкивала поглубже, вдруг начинают выбираться наружу. И я рискую с ним не справиться…

Глава 2

Каждый мой день похож на предыдущий, и я рада этому. Лучше жить в дне сурка, чем вспоминать тот страшный вечер шесть лет назад: проклятия Стеллы Юрьевны, расстроенное лицо Ромы и жуткий скрежет металла и звук бьющегося стекла.

Но хуже всего была тишина в ответ на мой вопрос: “Что с ребенком?” Эта тишина убила меня вместе с моими любимыми. Ни Рома, ни наша дочка, которую доставали из меня, пока я была в отключке, не выжили в аварии.

Зачем бог меня оставил живой, не пойму. Я потеряла много крови, мои органы собирали по частям, я пробыла в коме больше месяца. И все равно выжила.

Только врачи зря боролись. После аварии от меня будто осталась только оболочка, которая зачем-то продолжает жить.

— Къалайса, Марийка?

— Игиме. Сколько лепешек вам?..

Обычный день со своей рутиной действует на меня как медитация и способ забыться.

— Можно мне лепешку с мясом? – вгрызается в мой мозг звонкий детский голосок. Знакомые голубые глазки смотрят на меня с интересом и какой-то задумчивостью.

— Понравились вчера хычины? – спрашиваю, с улыбкой протягивая маленькой покупательнице лепешку.

— Очень, – кивает девчушка и протягивает сторублевку.

— Не надо, это угощение, – отмахиваюсь я.

Девочка кусает хычин прямо в пекарне и показывает мне знак “класс”.

— Ощень вкушно, – говорит она с полным ртом.

— Марийка, я пораньше уйду, закроешь здесь все? – заглядывает Айшат, стряхивая воду с рук за порогом.

— Иди, все закрою, не беспокойся, – обещаю я.

Айшат уходит, бросив заинтересованный взгляд на девочку.

— Закрывать надо? Я тогда пойду, – девочка идет к выходу, дожевывая хычин, но на пороге оборачивается. – Спасибо.

— На здоровье, – киваю я. А в груди разливается тоска от того, что она уходит.

Дверь закрывается, и снова приходит запоздалая мысль, что надо было посмотреть, с кем девочка.

Но когда выглядываю на улицу, там уже никого нет.

Распродаю последние лепешки, подметаю полы, закрываю пекарню и бреду домой. Почему-то не могу не думать о голубоглазой девчонке. Хотя в это время года обычно полно туристов к нам заходят, и среди них немало детей, но именно эта девочка не выходит у меня из головы.

Решаю сделать крюк, чтобы подольше идти до дома Саният. Спускаюсь к речке. Горный поток бурлит и шумит, заглушая мои собственные мысли. Останавливаюсь и просто глазею на воду. Обычно меня это успокаивает. И сегодняшний сеанс “рекотерапии“ тоже оказывается успешным.

Когда пульс выравнивается, поворачиваю назад, и краем глаза замечаю движение чего-то голубого у деревьев.

Сердце вмиг ускоряет ход, а ноги сами несут в ту сторону.

— Ты чего здесь одна? – спрашиваю девочку в джинсовой куртке, которая сейчас прячется за деревом. – Выходи, не бойся меня.

— А я и не боюсь, – девочка выходит и пугливым зверьком на меня смотрит.

— Что ты здесь делаешь одна?

— Гуляю.

— В горах и в лесу нельзя одной гулять.

— Ну ты ведь тоже одна, – девочка выразительно смотрит на меня и разводит руками.

— Я здесь живу и все знаю.

— Я тоже теперь здесь живу! – упрямится она.

— Как это? – я теряюсь от этой информации. – Из дома сбежала? Тебя ищут родители! С ума сходят!

— Никто меня не ищет, – девочка, насупившись, смотрит вниз на свои кроссовки.

В голове проносится с десяток различных причин и сценариев, как ребенок здесь оказался и почему, но я не даю воображению разгуляться.

— Пойдем со мной. В лесу я тебя не оставлю, а у меня дома расскажешь, что случилось. Идет?

Девочка задумчиво меня разглядывает с минуту, а потом кивает:

— Идет.

Беру ее за маленькую ручку и веду за собой по тропинке. Не хочу выходить на центральную дорогу, лучше вдоль речки и через огород в дом зайдем. Я не знаю, что случилось. Нужно сначала разобраться, что да как.

— О, ты с гостями, Марийка? – Саният встречает нас во дворе с хворостиной, которой собирает овец в загон.

— Да, ана. Побудет у нас сегодня. А утро вечера мудренее, – отвечаю ей и завожу девочку в дом, слыша, как Саният снова под нос себе причитает.

— Она - колдунья? – шепотом спрашивает девочка.

— Нет, она хорошая, добрая, – улыбаюсь я. — Ты голодная?

— Очень. Аппетит разгуляла в лесу! – кивает маленькая гостья. — Меня Маша зовут, кстати.

“ Хочу, чтобы дочку звали Машей, как тебя”, – мгновенно всплывает в памяти голос Ромы.

Я слышу его так явственно, что перехватывает дыхание, а в груди снова начинает тянуть.

Хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и стараюсь дышать.

— Тебе опять плохо? – детский голосок снизу для меня как спасательный круг, за который я цепляюсь, чтобы не сгинуть в пучине воспоминаний. — Все будет хорошо. Все будет хорошо…

Девочка обнимает за талию и прислоняется лбом к моему животу.

Жутко хочется разреветься в голос. Так, чтобы наконец выплеснуть из себя всю эту боль. Но я давлю в себе порыв и просто дышу, задерживая дыхание на выдохе.

Через несколько минут горло уже не сдавливают погашенные крики, а в легкие поступает достаточно воздуха.

— Что ты любишь есть, Машенька? – еле слышно спрашиваю я и отодвигаю ребенка от себя.

— Все люблю, – пожимает она худенькими плечиками. – Яичницу, омлет, сосиски, хлеб с маслом…

— Блинчики с мясом?

— О, да! Обожаю! – Маша тихонько хлопает в ладошки и с широкой улыбкой кивает.

— Вот там мой руки и садись за стол, – показываю девочке комнату с умывальником и тазиком и снимаю с крючка на стене полотенце.

На кухне она садится за стол и с интересом разглядывает помещение. Она явно никогда раньше не видела такого. У Саният нет полок или шкафчиков, вся утварь висит на стенах на крючках: сковородки, ковшики, неглубокие кастрюли, половники, ложки и прочая мелочевка.

— Все видно, не надо рыскать по шкафам в поисках нужной сковородки, – всегда говорит Саният. И в ее словах есть смысл: действительно, все всегда на виду.

Разогреваю блинчики, которые пекла утром, режу овечий сыр, лепешку, мою огурцы и помидоры с огорода, который мы с Саният сами обрабатываем, завариваю чай с листьями малины и смородины и зову женщину, которая стала родной не по крови, а по жизни.

Мы едим молча. Если бы кто-то заглянул в окно нашей кухни, то подумал бы, какая странная женская компания собралась : пожила кавказская женщина в темном платке, маленькая девочка с косичками и худая светловолосая девушка, больше похожая на призрак.

— Надо Зауру сказать про ребенка, вдруг ищут, – Саният кивает на девочку.

— Скажу, ана, завтра скажу, – обещаю я.

— Охо. Иду спать, – Саният усталой походкой бредет в свою комнату.

— Она точно не колдунья? – тихонько спрашивает Маша.

— Точно. Она просто устала и давно не видела детей у себя дома, – улыбаюсь и ласково глажу девочку по волосам.

— А я тебя помню, тёть. Ты на мою маму похожа… – вдруг говорит Маша, и тарелка из моих рук летит на пол.

Глава 3

Резкий звук бьющейся посуды одновременно и приводит меня в чувство, и заставляет унестись в прошлое, заново переживая страшную аварию.

— Теть, это всего лишь тарелка. Ерунда, – тонкий голосок и теплая ручка, тронувшая за ледяные пальцы, окончательно фиксируют меня в настоящем.

— Да, ерунда, – выдавливаю из себя улыбку, заметив в голубых глазках страх. – Все хорошо, Машенька.

Собираю осколки и выбрасываю их.

— Маша, расскажи мне, где твои родители, и почему ты здесь одна?

Я сажусь за стол напротив девочки. Она начинает водить пальчиком по скатерти, выписывая только ей известные вензеля.

— Я из гостиницы сбежала, – бурчит она, потупив глаза. — Все равно никто не заметит…

— Родители с ума, наверное, сходят. Нельзя так поступать!

— Никто не сходит. Папа на работе торчит, а меня сюда с Юлькой отправил. Юлька - это невеста папина, – поясняет девочка и корчит рожицу. – Она меня не любит. Сбагрила в детский клуб, а сама в спа своих торчит.

— Машенька, все равно нельзя сбегать. Полиция уже наверняка тебя ищет, – глядя на понурую девочку, которая вот-вот зашмыгает носом, у меня сердце разрывается от жалости.

— Поэтому в лесу и спряталась. Чтоб не нашли.

— А мама твоя где? – задаю вопрос и осекаюсь. Вдруг это больная тема?

— Мамочка моя на небесах, – Маша поднимает лицо к потолку. – Родила меня и отправилась на облачка пушистые. Я ее вижу только во сне…

Не знаю, что сказать. Подхожу и обнимаю хрупкое тельце, пытаясь не разрыдаться.

Я даже лица своей девочки не видела. Маша – ребенок, не знавший тепла материнских рук и ласки…

— Пойдем спать, – предлагаю я сдавленным от сдерживаемых рыданий голосом. — Утро вечера мудренее…

Помогаю Маше умыться и укладываю ее на раскладном кресле-кровати в моей комнате.

— А у тебя здесь монстры не водятся под кроватью? – с опаской спрашивает Маша.

— Нет, здесь никого нет. Не бойся, – сажусь рядом с ней и расплетаю ее косички.

Волосы у девочки такие мягкие и шелковистые. Вожу пальцами, распутывая непослушные прядки, и не замечаю, что щеки становятся мокрыми от слез.

Сколько раз во сне я вот так же гладила свою дочку. Сколько раз просыпалась с мокрой подушкой и зияющей раной в сердце…

— Спокойной ночи, мамочка, – тихо шепчет Маша, а я замираю от того, что ее слова режут по живому. — Надеюсь, тебе сегодня было весело на облачке, и ты не замерзла, – продолжает она, и я понимаю, что это – ее ритуал перед сном.

— Ты похожа на мою маму, теть… – сонно добавляет девочка.

Молчу и продолжаю гладить малышку, сдерживая рыдания, пока ее дыхание не становится ровным и глубоким.

Ночью не могу уснуть. Я бы с удовольствием оставила Машу у себя, но ведь она - чужой ребенок, и ее ищут. В этом я уверена. Завтра нужно пойти к участковому и рассказать про Машу. Или сразу отвезти в гостиницу, к невесте ее отца.

Нет, лучше связаться с отцом и вызвать его сюда!

Его невеста плохо обращается с ребенком, нельзя допускать такого! Он должен знать, что о его дочери не заботятся! Это, в конце концов, опасно!

Да, это решение верное! Завтра с утра узнаю у Маши фамилию и разыщу через Заура ее отца. Отпущу девочку, когда буду уверена в ее безопасности!

Без сна ворочаюсь до рассвета, а с первыми лучами солнца иду на кухню, чтобы приготовить завтрак для маленькой гостьи.

— Вкуснотень! – хвалит Маша, уплетая кашу с ягодами.

Земляника в этом году рано пошла. У Саният за огородом несколько кустиков растут, и я с утра собрала небольшую миску.

— Хочу такой завтрак каждый день! – заявляет девчушка, когда я ставлю перед ней тарелку с румяными сырниками.

— Такой завтрак заслужить надо, – хмыкает Саният. — Работать хорошо, старших слушать и уважать.

— Я могу работать, – кивает Маша. – Посуду мыть… Салат делать. Крупу разную разделять друг от друга…

— Вот и поможешь Марийке, – на лице Саният проскальзывает непонятное выражение, когда она переводит взгляд с Маши на меня. — В пекарню идешь сегодня?

— Да, предупредила Айшат, что задержусь. К Зауру зайду.

— Вот это правильно, – одобрительно кивает Саният. — Пойду к Зареме, отнесу молоко и сыр.

— А где это – кзауру? – с опаской спрашивает Маша. – Далеко?

— К Зауру, – с улыбкой объясняю я. — Заур – имя одного дяди, к которому нужно сходить.

— А он не злой?

— Нет, он хороший. Всем помогает. Маша, как твоя фамилия? Знаешь?

— Конечно. Чернова Мария я.

Снова слова девочки режут по сердцу. Чернова Мария – так должно было значиться в моем паспорте после нашей с Ромой свадьбы. Но свадьбы не случилось, и я осталась Шевцовой…

Кажется, сама жизнь решила снова расковырять всё, что я шесть лет пыталась похоронить внутри, послав мне эту девочку.

— Теть, ты чего? – Маша снова на меня смотрит с тревогой.

— Все хорошо, Машенька. А папу твоего как зовут? – сама не замечаю, как в ожидании ответа хватаюсь за спинку стула и впиваюсь пальцами в деревяшку.

— Роман Викторович Чернов, – каждое слово, произнесенное детским голосом ставит огненное клеймо на легких. Перед глазами крутятся звезды, могильный холод обдает тело, заставляя его задеревенеть, а в голове только одна мысль: “Этого не может быть!”

Глава 4

Мне приходится несколько раз умыться ледяной водой и три раза досчитать до ста, чтобы утихомирить пульс, оглушительно бьющийся в ушах.

Разумом я понимаю, что все это может быть просто невероятным совпадением, но сердце…

Оно как будто получило порцию надежды и никак не хочет успокаиваться.

Идем с Машей к Зауру, а я сжимаю ее ручку так крепко, что девочка аж немного морщит носик.

— Теть, я не убегу, ты не переживай, – успокаивает меня голубоглазая малышка.

Ослабляю хватку, но через пару минут снова непроизвольно стискиваю маленькие пальчики.

Запрещаю своим мыслям ползти в сторону, что “если вдруг Маша…”

Призываю на помощь всю рациональную часть мозга, хоть это тоже неприятно. Ведь Рома мог запросто заделать ребенка и другой женщине. Да, мы встречались, но где гарантия, что он не сходил налево?

Вспоминая нас с Ромой, мне слабо верится в эту версию, ведь мы практически не расставались ни на секунду.

В свободное от его работы и моей учебы время…

А что или кто был с ним на работе? Может, симпатична секретарша…

Слава богу, мы доходим до отделения полиции, и я не успеваю раздуть свои предположения до размеров слона.

— Привет, Марийка! Кого это ты с утра пораньше нашла? – удивляется Заур. Он сдвигает полицейскую фуражку на затылок и чешет лоб – это крайняя степень его удивления.

Парень он неплохой, только жениться не спешит, чем приводит в негодование старшую часть женского населения предгорного поселка. У многих семей молодые девушки на выданье, и почти все мечтают видеть в зятьях местного участкового. Но Заур живет работой и отмахивается от сватов.

Правда Саният мне как-то проговорилась, что Заур давно влюблен в одну девушку, но любовь его безответна, потому что девушку ту выдали замуж в город. Потому он и работает 24/7, заглушает мысли и сердце.

— Доброе утро, Заур. К нам в поселок маленькая гостья забрела. Хочу связаться с ее отцом, можешь найти телефон по имени-отчеству?

Маша на этих словах прячется за меня.

Заур еще больше таращит темные глаза.

— Девочка, шесть лет, светлые волосы, джинсовая куртка и розовые штаны? – уточняет он.

— Да, – теперь моя очередь удивляться.

— Так в розыск подали ее вчера, ночью ориентировка пришла. Маша Чернова? – Заур смотрит за меня.

— Мария Чернова Романовна, – подает голос девочка и с опаской зыркает на мужчину в форме. – А что такое о-риен-ти-ровка?

— Телеграмма специальная для полицейских с особыми приметами пропавшего человека, – объясняет Заур, присев перед девочкой на корточки.

— Ааа! Это типа как фотография пропавшего котенка, которые развешивают на остановках? – лицо девочки озаряется пониманием.

— Типа того, – улыбается мужчина. – Как ты здесь очутилась? Пропала-то ты в двадцати километров отсюда.

— На маршрутку села. За бабулечкой спряталась, никто и не заметил. А на конечной остановке вышла.

— Вот как ты возле пекарни оказалась! Она ж как раз на остановке, – киваю я.

— Так, Мария Романовна, телефон отца своего знаешь? – спрашивает Заур, и в его голосе нет ни капли угрозы.

— Не-а, там много циферок, я не запомнила, – вздыхает Маша. — Только Юльке не звоните, не хочу, чтобы она меня забирала. Буду папу ждать. С тетей Марийкой!

— Юльке не будем, если она тебе не родитель и не опекун, – Заур поднимается и возвращается к допотопному компьютеру на своем столе. — Так, заявитель – Чернов Роман Викторович… Прописка… Номер телефона… Есть! Сейчас сообщим твоему папе, что ты жива и здорова.

Пока Заур бормочет все это и тыкает на кнопки телефона, я несколько раз подавляю порыв спросить адрес прописки отца девочки. Или дату рождения. Ведь тогда я точно буду знать, это мой Рома или нет…

— Не доступен абонент, – немного разочарованно сообщает Заур. — Или в зоне глухой, или вообще номер другой. Сейчас в районное отделение передам информацию. А оттуда точно отца твоего найдут, – он подмигивает Маше, а та лишь хмурит бровки.

— Теть, можно я с тобой побуду, пока папу ищут? – девочка дергает меня за юбку и тихонечко просит.

— Конечно, Машунь. Передам тебя только твоему папе из рук в руки, – обещаю ей.

— Чотчаев на связи. Девочка по ориентировке у нас в поселке. Есть, принял! – рапортует Заур и кладет трубку. — Папа твой уже едет. Так что все хорошо!

На лице Маши пробегает странное выражение, как будто она не очень-то и рада новости. А у меня так и вовсе все внутри обмирает.

Страшно, что это окажется мой Рома. Но еще страшнее, если не мой…

— Заур, мы в пекарне будем, – выдавливаю из себя и беру Машу за ручку.

— Хорошо, Марийка. Оставь мне, пожалуйста, пару хычинов с сыром, буду вечером идти домой, заберу.

— Договорились.

Снова крепко сжимаю маленькие пальчики. За меньше, чем сутки, я прикипела к этой девочке с голубыми глазами и моим именем так, что отдирать придется только с мясом.

— Теть, тебе плохо? – спрашивает Маша, когда мы доходим до пекарни, и я без сил опускаясь на лавку возле стены.

— Все хорошо, Машенька. Просто…– на секунду замолкаю, подбирая слова. — Просто буду скучать по тебе…

— Я тоже! – девочка бросается мне на шею и крепко обнимает. — Ты хорошая, теть! Как моя мамочка…

Шмыгаем мы с ней одновременно. Чувствую, как кожу на шее обжигают маленькие детские слезинки.

— Не плачь, Машунь, – прижимаю к себе маленькое тельце.

— И ты не плачь, теть, — Маша стирает пальчиком слезы с моего лица.

— Не буду, – обещаю я.

Мы сидим еще немного на лавочке, прижавшись друг к другу плечами. А когда собираемся войти в пекарню, из-за поворота раздается грозный шум мотора и выныривает черный джип, который несется к нам, поднимая за собою дорожную пыль.

— Это папа, – вздыхает Маша, обреченно глядя на машину, из которой выходит высокий темноволосый мужчина и быстрым шагом идет к нам.

— Маша! – кричит он голосом, от которого я падаю в обморок…

Глава 5

Странные игры играют с нами сновидения, погружая нас в мир давно забытых запахов, звуков и ощущений. Я не помню, как назывался одеколон, которым пользовался Рома, но горькие нотки полыни того парфюма щекочут нос прямо сейчас. А тело ощущает его горячие сильные руки, как будто он прямо сейчас меня кружит на руках, как когда-то…

Прихожу в себя от тревожного ощущения и понимаю, что лежу на лавке. Затылок гудит, во рту привкус железа — кажется, я прикусила язык, когда падала. Надо мной склонилась Айшат с мокрым полотенцем, а за ее спиной стоит Маша с круглыми от ужаса глазами.

— Очнулась, слава Аллаху! Марийка, ты меня до инфаркта доведешь! – причитает Айшат, прикладывая полотенце к моему лбу.