Лишай

Наши дни

Именно сегодня, как назло, уехал муж.

Обычно я радуюсь редкой возможности побыть дома одной, эта работа английской домохозяйкой 24/7, без отпуска и выходных, достает так, что хоть вой. «Все равно ты ничего не делаешь», – Дэйв именно так видит мою ежедневную гонку по вертикали, это звучит привычно оскорбительно, но доказывать, что он не прав, напрасное занятие: пашет в доме только он.

Единственным мерилом полезности человека в семье является то, сколько денег он приносит в гнездо. Я – нисколько, и моя полезность под огромным вопросом. Но я живу с круглосуточным алярмом в голове (все должно быть на своих местах, вовремя и без напоминаний), и у меня нет сил.

Мне жизненно необходима психотерапия, нужен мой персональный кайф – просто поставить недопитую чашку в раковину, бросить полотенце мимо батареи – и так сойдёт, включить любимый французский поп (Oh, no, nothing French in my house1!) и полуспать, получитать, не глядя на часы.

Обычно я радуюсь, но не сегодня…Сегодня ровно год с нашей встречи. И, похоже, об этом снова помню только я…

В самом конце января муж купил тур в Канкун. Границы начали потихоньку открывать, санитарные требования становились божескими и цены на курорты тоже. «Do I look after you, babe?2”, Дэйв довольно улыбался, влажно чмокал меня в угол рта, а я еле сдерживала раздражение – заботится! Я что, кошка что ли?

Лучше бы спросил, хочу ли я болтаться семь часов в воздухе, знает же, как тяжело я переношу перелеты. Хотя, о чем это я? За 12 лет он даже не постарался запомнить, что я не ем картошку, не пью английский чай с молоком, а на лилии у меня и вовсе аллергия.

«Марина, не гневи Бога! – мама чуть ли не молилась на него; Ника тоже иногда с сомнением приподнимала бровь: а не преувеличиваешь, подруга? Да я и сама часто признавала – что есть, то есть – бытовые вопросы мой практичный муж решает изящно, с удовольствием, даже талантливо, а что любое отклонение эмоций от нуля, будь то смех или вскрик от боли, воспринимается как проявление бабской истеричности – ну так привыкла уже, Бога не гневлю.

Вот и поездка на другой конец земли – улыбайся и маши, старается же мужик, по мере своей.

Но в аэропорту выясняется, что его QR код от NHS3 просрочен4, а новый тест дает положительный результат. Нет, чувствовал Дэйв себя прекрасно, сил на громкие переговоры с представителями авиакомпании хватало, но все зря, с системой не поспоришь. Максимум о чем договорились, попытаться через три дня, без потери посадочного билета.

Но тут уж упёрлась я. Я с таким трудом оторвала свой бренный зад с дивана, что вернись я обратно, диван меня бы уже не отпустил.

Я улетела одна.

…тебя я сразу узнала, но без всяких этих киношных: «Годы совсем не изменили тебя». Изменили, ещё как, но ты был по-прежнему хорош. Густая, как в юности, шевелюра, теперь с красивой сединой на висках, рост, осанка, уверенная грация движений – все при тебе. Породу, как сказала бы моя бабушка, не пропьешь.

И от тебя, как и прежде, пахло сексом.

И ты меня узнал. В те несколько секунд, когда в глазах уже отражались – сначала осторожное удивление, потом почти детский восторг, а лицо ещё хранило выражение скучающего равнодушия, можно было отвернуться, демонстративно подавив зевок. Не узнала, бывает.

Но взгляд – глаза в глаза – задержался на долю секунды дольше, и вот мы уже не сдерживаем улыбки.

– Марина!

– Петя?

– Ты подумай, какая вероятность, Мариш, одна на миллион! Нет, миллиард!

– А ты как здесь? С кем?

– Одын, как перст одын, а ты?

– И я…

– Да ладно?

На третий день я едва успею забежать с свой номер, чтобы, хаотично разбрасывая вещи по спинкам стульев, креслам и кровати, воссоздать свое одинокое существование в этом стеклянном рае с видом на океан.

Успеваю, и дальше только шезлонг, книжка, Пина Колада и недовольные комментарии Дэйва по любому поводу, но в этот раз я к ним безнадежно глуха.

Год назад. Как же быстро он пролетел, как же мучительно долго он тянулся. Сначала звонки и сообщения каждый день, потом раз в неделю, в апреле – только букет цветов курьерской службой и вечером – неудачная попытка совместного пития (как ты это называешь) за мой день рождения. Между нами 8 тысяч километров, цифра в паспорте пугает, и настроение на нуле.

За год мы отработали удобную (для тебя в основном) схему: мы созваниваемся ночью либо моим ранним утром – в шесть-семь утра, пока муж спит. Впрочем, Дэйву, по большому счету, все равно, с кем я там курлыкаю по-русски, но мне самой неприятно называть тебя Наташей и передавать мимоходом брошенный мужем привет. “Natasha from Russia”, – ему кажется, что это очень смешно.

Видеосвязь не включаем, просто обмениваемся фото: вот ты гуляешь по пляжу, очки, бандана, лицо почти чужое. Вот твой завтрак или ужин: холостяцкие сосиски с зеленым горошком и бело-оранжевые половинки яиц.

Размытым фоном – порт с бликующими огнями, пенная кромка на песке, позже, начиная с апреля, с фото пропадает и этот милый сердцу пейзаж. Ты переехал, и это разительно меняет тон твоих сообщений.

Ты злишься, раздражаешься, гундишь. Начинаешь пропадать на месяц, сам не пишешь, не предлагаешь созвониться, а мои попытки, дня два подсвеченные одиночной галочкой, удаляются мной за неактуальностью. Мне тяжело, я снова ничего не понимаю.

Но у меня есть книга, я ее пишу, стараюсь оживить воспоминания, как могу. И уже сама не верю, что это действительно воспоминания, а не мои влажные мечты. Ну а чего ты хотела?

Так было всегда, и с какой радости должно стать по-другому?

Волгоград 1986 – 1989

1

Все началось в апреле 1986 года. Между десятым и четырнадцатым числом. Именно тогда Саша-плиточник сбивал только что уложенную плитку в ванной, потому что сам же и напортачил с трубами, и кран с горячей водой лишь кашлял воздухом, иногда выпуская хрипящую струю пара.

– Признаю, каюсь, – и давай колошматить по уродскому грязно-желтому кафелю. К несчастью, его осталось ещё коробок десять, так что на замену рассчитывать не приходилось.

Мне только что исполнилось 14, и это был мой последний день рождения в старой квартире. Два месяца шёл ремонт в новой, ещё месяц переносились – буквально, через дорогу – негабаритные вещи: книги, стулья, люстры, коробки с посудой.

Последний этап, аккурат 6-го апреля, – небольшой грузовичок для холодильника, кроватей и прочей крупной рухляди, которую проще было бы бросить прямо там, на Невской 10. Ничего не было бы жалко, но вот большой, пожелтевший от старости полярный медведь, свалившийся в апрельское грязное месиво, – обидная, но в каком-то смысле – символичная потеря.

Вместе с медведем в дорожной луже осталось мое детство. Вот их, обоих, было до слёз жаль.

Мои родители любили баню, особенно отец. При возможности ходить («по работе», так это называлось) в сауны Интуриста и другие интересные места, для себя он предпочитал сначала Сурскую, потом Болонина. Вот в эту вторую, напротив пригородного железнодорожного вокзала, мама меня и повела.

Я же баню ненавидела. Эти чужие – голые и рыхлые – тела, этот чавкающий звук сланцев, плавающие листья дуба в мутном бассейне, гулкий стук тазиков в клубах пара, – меня от этого физически тошнило. Но родители упрямо приучали к этому, отвратительному во всех отношениях месту, где я через пятнадцать минут сбегала в предбанник и только там начинала нормально, без брезгливости дышать.

Мне наливали чай в граненый стакан, закутывали в полувлажную простыню и оставляли в покое на час-полтора.

Последний раз меня удалось затащить туда лет в 11, после – опробовав прорезавшееся во мне упрямство – ни за какие коврижки!

Но уже неделю мы живем без горячей воды, мои длинные волосы из ковшика промыть невозможно, а мне через пару дней уезжать.

– Ну почему нельзя было закончить ремонт вовремя? – ныла я по дороге на Болонина.

– Ну кто ж знал, Мариш, что он такой криворукий… – козел, думая, что я не расслышала, оправдывалась мама.

Вечер был не по-апрельски зябким, ветер промозглым, и мама закутала меня в цветастый, отдающий цыганщиной, платок: волосы мокрые, не хватало перед отъездом простудиться! Как будто мало было пальто с чужого плеча, и это не фигура речи: двоюродная сестра, Танька, выше на голову и на 20 кг тяжелее «отдарила» сеструхе черное каракулевое недоразумение.

И вот стою я, кулема кулемой, у подъездной двери, опустив глаза в пол (стыдоба-то какая!) и пропускаю каких-то людей. Почему не просочилась в открытую дверь, почему осталась стоять на порожках, да еще и обернулась – до сих пор не понимаю.

Хотя… все я понимаю. Рано или поздно это должно было произойти, ведь не случайно небесная канцелярия выписала нам ордера в один подъезд, но почему именно в этот ужасно неловкий момент, вот что странно.

Я вижу метрах в пяти тех, кто только что прошел мимо меня. Мужчина, с ним мальчик лет десяти и рядом… Я ничего не успеваю понять, свет от фонаря падает по косой, чуть позади, и тени лежат на лицах. Но я вижу глаза, они смотрят сквозь меня, на секунду задерживаясь на моем лице, тут же скользя дальше, поверх нелепого платка.

Я замечаю, как меняется их выражение – радость и даже восхищение, это так разительно отличается от того, что было секунду назад: то был взгляд на пустое место.

Из подъезда выходит миниатюрная блондинка, раскрывает зонт, и они вчетвером идут вдоль двора: красивые, счастливые люди.

А я… я со страшной отчетливостью понимаю, словно слышу в голове свой собственный, но с трудом узнаваемый голос: «Марин, ну вот и все».

Это сейчас, когда больше, чем полжизни прошло, да и внутреннему голосу (хорошо, назовем это интуицией) я научилась доверять, я могу красиво сказать: все мои попытки тщетны, никогда не буду чьей-то, а тогда просто стою, задыхаясь от пульса в горле, с ватными ногами, некрасивая девочка в чужом пальто, и понимаю: все, теперь ничего никогда не изменится, и как хочешь – живи с этим.

Я влюбилась. И понятия не имела в кого.

2

С 16-го апреля я была в Евпатории.

КГБ-шный5 санаторий в Крыму для детей сотрудников, в него я приехала в четвертый раз: каждые два года с шести лет, один раз пропустив в 12. Меня все знали, все помнили: о, наша певунья вернулась. Но мне было уже 14, и развлекать толпу малолеток своим невнятным пением я больше не собиралась.

Но когда-то под мою песню «про оленя»6 рыдали все нянечки. Да и воспитатели в первом ряду не скрывали слез, а одна из них, Татьяна Николаевна, напишет после моим родителям письмо, которое немым укором хранится где-то в маминых документах. «Мариночка – талант, настоящий, искренний, не упускайте возможность, дайте ему раскрыться!»

Но я сказала музыкальной грамоте – нет, и родители с легкостью согласились. На нет и суда нет, места для пианино в двушке, кстати, тоже.

– Ты чего такая грустная? – пытает меня девочка Ира, в будущем моя лучшая подруга и извечная московская сообщница: именно к ней несколько лет я буду «ездить в гости».

– Скучаю по своему парню, – и тем самым вырастаю в её глазах до небес: у нее есть парень!

– А как его зовут?

Если бы я знала…

– А этого, с наглой ухмылкой, зовут Петя.

Вернувшись домой в середине июня, я обнаруживаю, что пропустила момент, с которого во дворе (с десятком хилых тополей, тремя скамейками, горкой, но, главное, грубо слепленной беседкой напротив первого подъезда) забурлила гормонами молодая жизнь.

Мальчики, помимо местных, – кто из 44-ой школы, кто из соседних домов, и девочки, в основном из этого нового дома. Я никого во дворе не знала, да и не очень к этому стремилась, но блондиночка с пуделем, с которой я познакомилась накануне, стоя чуть в стороне, представляла мне эту пеструю тусовку.

– Вот этот длинный, белобрысый, – это Юрик, он из первого подъезда. Этого я не знаю как зовут, он новенький, а это – Дима, он с Невской, уже школу закончил, кажется.

Были и девочки: трогательно-близорукая Иринка, хорошенькая, с острым носиком; ее подруга Таня с Ткачева, обычная, русенькая мышка; Инга, девушка с выдающимся бюстом: без шуток – пионерский галстук (галстук, Карл!) лежал на груди практически горизонтально; Аня, значительно старше нас всех, с вертлявой собачкой; Лиля – из углового: невысокая, плотная, вечно чем-то недовольна.

От Ники я получила краткую, но удивительно точную характеристику каждому, и после (а ведь мы дружим до сих пор) именно ее слова навсегда врезались мне в мозг чёткой и не всегда комплементарной картинкой.

Инга с галстуком – как живая стоит перед глазами, хотя этот образ знаком мне только с Никиных слов.

– О, Мариша, привет! – слышу я и вздрагиваю: никто не может здесь звать меня так. – Ты же Мариша, правильно?

Беседка находится чуть в стороне от яркого фонарного конуса, мы с моей новой знакомой стоим и вовсе в тени, но тот, которого она назвала Петей, выходит прямо под фонарь и смотрит мне в глаза, как и сказала Ника, – нагловато ухмыляясь.

«Какая я тебе Мариша, отвали», ответила бы я любому, но… Я снова вижу этот взгляд, и меня размазывает как повидло. Стою и глупо улыбаюсь.

Пе-етя…. Какое дурацкое имя… И, кажется, я люблю тебя….

…Беседка меня не затянула. Несколько раз, на бегу, останавливалась в поисках тебя, но, не застав, теряла к ней интерес. К разочарованию мальчиков, на радость девочкам.

Тем летом я вытянулась, загорела и, еще не парясь о стройности ног, проходила все жаркие месяцы в обрезанных по самое не хочу шортах. Волосы, год назад остриженные по лопатки, вновь сравнялись с худющей попой, но я продолжала делать смешные хвостики в то время, как мои одноклассницы уже по второму разу сжигали свои жалкие три волосины химией.

Груди как не было, так и нет, но в этой гремучей смеси невинности и зарождающейся чувственности мне было комфортно, как рыбе в воде. Прошло каких-то три-четыре месяца, и от неуверенной кулемы не осталось и следа.

И пусть я видела тебя издалека, раз, может, пять, но я не торопилась.

Я откуда-то знала: сейчас для тебя, взрослого (десятый класс, на минуточку!) я – какая-то невнятная малявка, но дай мне год, дай мне немного повзрослеть, и тогда ты тоже скажешь – ну вот и все, живи теперь, Петр, с этим.

3

В конце 86-го года я впервые подстриглась, как взрослая. Под модную тогда Аврору: голова как одуванчик с длинной метелкой по спине.

Волосы лёгкие, пушистые, никак не хотели стоять колом, как у моих сверстниц, распадались по пробору, лезли в глаза, жутко раздражая. Очень хотелось выглядеть старше, но получилось по-щенячьи трогательно.

Как я оказалась у тебя дома, в канун нового года, убей, не помню. Но осталась фотография: прическа-развалюшка, беспомощная попытка улыбнуться и испуганные глаза. И все это на фоне ромбиков на обоях, в нашей квартире были такие же, но мы их заклеили чем-то менее мерзким, а потом еще и налепили фотообои: зимний сад с пальмами.

Красотень!

Позже были и другие фотографии: маленький братик Тема, я в клетчатых брюках и красном (на ч/б фото этого не видно, я просто помню) синтетическом свитере, и снова этот одуванчик на голове.

Забив на попытки его облагородить (читай: залить начес лаком до противного хруста), вдруг заметила, что в целом катастрофа начала исправляться.

Волосы отросли и легли на редкость неплохо, слегка скосив пробор вправо, открыв глаза. В целом девочка получилась симпатичная, хотя, конечно, ещё щеночек.

Твоя мама брала у меня свежие номера Burda moden с вязаными моделями, отчим иногда дощелкивал плёнку – как мы с Никой чистим ковры на снегу, а точнее просто валяемся в сугробах и ржем, младший брат просиживал у меня после школы: судя по тому, как непринужденно они со мной общались, я еще не представляла никакой угрозы.

А потом мы впервые поцеловались. Память стерла ненужные детали, обстоятельства, даты. Но абсолютно точно, было уже тепло, никаких тяжелых зимних шкурок: ты поднял мой подбородок, и вроде как в шутку, на прощание – ну, пока, Мариш – коснулся меня губами.

И все, время остановилось… Секунда или пять минут, или час – ничто не имело значения, я зависла, оцепенела, от неожиданности я даже не закрыла глаза, просто смотрела, вдыхала, боясь поверить: это что, происходит со мной?

А потом ты сжал мои волосы – сначала на отросших висках, еще сильнее прижимаясь губами, потом ладони скользнули на затылок, и мне казалось, что я уже не касаюсь пола: только твои губы и эти пальцы в моих спутанных волосах удерживают меня на весу.

Мне исполнилось 15.

4

Летом стало известно, что ты уезжаешь учиться в Москву. «Навсегда», отчаянно стучало у меня в голове, и еще это «никогда», больше никогда я тебя не увижу. Как легко мы разбрасываемся этими никогда в 15 лет.

У меня уже была собака, маленькая Стешка, месяцев трех от роду, и я затаскала ее «гулять», чтобы в сумерках пялиться на твои окна, зная, что ты еще здесь, за этими рамами и занавесками. На темном балконе маячили силуэты, вспыхивали огоньки сигарет, потом компания высыпала на улицу, и я слышала, издалека, твой голос.

Девятый класс, новые знакомые, первые сигареты, Дима на скейте, школьные дискотеки и прыщавые поклонники: время без тебя тянулось, тянулось…

Не могу выделить из того периода что-то значимое, что-то яркое: просто училась, скучала, взрослела. Были попытки с кем-то гулять, даже целоваться, скорее из любопытства: интересно, а это со всеми так?

Но нет, не так, даже наоборот – хотелось поскорей вытереть обслюнявленные губы, оттолкнуть, даже укусить, так все было противно.

На Тракторном, в семье двоюродной сестры родилась девочка, и это хоть как-то скрашивало мою жизнь, поездки на 21-ом автобусе – тот еще аттракцион – привносили некое разнообразие.

Мы гуляли с Никой с нашими собаками, я все чаще забивала на школу, и все, что у меня было: тоска и ожидание – а вдруг я увижу тебя?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

О, нет, ничего французского в моем доме.

2

Я же забочусь о тебе, малыш?

3

Национальная Служба Здравоохранения Великобритании

4

Поездки за границу разрешались при наличии двух (как минимум) прививок и негативного теста на ковид, которому не больше двух недель. Можно было сдать заранее по месту жительства, можно в аэропорту

5

Комитет государственной безопасности, позже (после ряда реорганизаций) с 3 апреля 1995г. – Федеральная служба безопасности (ФСБ).

6

«Лесной олень», поэт Юрий Энтин, композитор Евгений Крылатов, прозвучала в х/фильме «Ох, уж эта Настя».