Она была ДО меня... и ПОСЛЕ

Глава 1. Почему мы с тобой вместе?

1 июня 2020 года,

Понедельник.

Я не нахожу себе места, меня разрывает от волнения, тоски и некой вербально невыразимой тяжести, что не покидали меня всю прошедшую неделю. А последние сорок минут я только и делаю, что нервно заламываю пальцы, сидя в гостиной, и поглядываю себе за плечо – там, на выкрашенной в прошлом месяце в пыльно-голубой стене, на часах 10:56.

Мой взгляд сам по себе начинает блуждать по этим стенам, и я мысленно усмехаюсь, чувствуя как горечь растекается по горлу, а потом комом резко сжимает его. Потому что краску мы выбирали вместе. Как и весь новый декор, на котором я настояла некоторое время назад, потому что серые холостяцкие оттенки – это конечно модно и так по-мужски, однако мне хотелось больше уюта, и Дан меня в этом поддержал, он не был против. Ему наоборот, нравилось смотреть на меня в эти нетривиальные дни – этот весь хаос с перестановкой мебели и покраской стен в разные спокойные тона; или когда я принесла в дом кошку – о, как он изменился тогда в лице, это надо было видеть!

Но он и это проглотил… ради меня. Чтобы я улыбалась и радовала его тем, что он делает меня счастливой. Он говорил, что я особенно красива, когда увлечена чем-то. Он любит видеть меня такой. Откровенной. Бесстрашной. Яркой и живой. Танцующей по его студии. По нашему дому. Словно у меня за спиной выросло два крыла; и это на самом деле так – с ним я ощущала всю ту свободу, которой у меня не было, но к которой я так стремилась. Так страстно хотела. И… откровенно говоря, теперь это не имеет совершено никакого значения, ведь он не помнит.

Не помнит ничего из того, что мы делали вдвоем. О наших трудностях. О боли. О том, как так получилось, что я теперь его девушка. Обо мне не сохранилось ни одного воспоминания. Ни одного крошечного мгновения. А без его памяти всё просто обнулилось. И то, что помню я, уже не так греет в холодные вечера. Дана будто стерли из всех внутренних фотокарточек моего прошлого – выдернули с кровью и плотью с каждого кадра жизни и оставили меня одну, чтобы выглядело так, словно моего Дана в них никогда и не было. И это паршивое чувство. Ведь если не с кем разделить самые сокровенные моменты, если один из вас перестает ими дорожить – помнить о них, – они перестают быть… просто "быть". Просто быть такими безумно теплыми и удивительно чудесными. Сладость счастья обращается в прогорклый вкус небытия. Вот именно, НЕ БЫТИЯ – звучит как сон и разочарование от слишком кривой фантазии. Если что-то помнишь ты один и никто не был этому свидетелем или участником событий, то рано или поздно наступает час задуматься о том, случились ли в самом деле с тобой все эти прекрасные вещи. Хуже – была ли ты их достойна. Ведь в конце концов у тебя всё отняли. Всё самое хорошее.

Сегодня его выписывают. С ним Иван и мама – единственные, с кем он сейчас близок и открыт к общению. Остальных ребят он помнит смутно. Кого-то он знает только как однокурсника – Глеба. Другого лучше – Олега, но был в их дружбе некий перерыв со времен детского лагеря. А кое-кого даже не особо рад видеть, и этому есть объяснение: с Костей он знаком с девяти лет, но помнит о нем лишь то, что в четырнадцать, на очередных летних каникулах в их любимом лагере он из под носа увел у Дана девчонку, которая ему на тот момент нравилась. Костя был постарше него, на два года, поэтому тринадцатилетняя пигалица предпочла Дану его шестнадцатилетнего рыжего друга. Любовь конечно оказалась быстротечной и несерьезной, и скорее всего её и не было, но осадочек всё-таки у моего Данилы остался. Он хорошо помнил подставу одного из лучших друзей, пусть и образ объекта ссоры уже давно посерел и выветрился вместе с остальным информационным хламом из категории "ничего важного". И то, что они оба этот раздорный вопрос уже разрешили и проходили, теперь предстоит пережить заново. Косте стоит постараться; как и Олегу возобновить крепкую дружбу (хотя с Даном они уже вполне здорово общаются, фундамент есть), – и они оба вернут своего потерянного друга детства.

Но что ждет меня?

Я видела его всего несколько раз за эту неделю, и он держится со мной совсем как с чужой. Я могла бы зайти к нему и вчера, и сегодня, но не сделала этого. Я бы могла приплести сюда загруженность по учебе и экзаменационную сессию, с которой я еле справляюсь из-за всей этой нервотрепки и несчастного случая с моим парнем. Но это будет лишь доля правды. Поскольку на учебу, грубо говоря, мне почти плевать, а основная причина – это страх смотреть Дану в глаза, когда я оказываюсь с ним наедине в палате. Смотреть и не читать в них узнавание. Ощущать себя посторонней. Это невероятно неловко. Обидно. И больно. Такой боли, неотвратимо заражающей меня пугающим опустошением и мертвецким холодом сакральной потери, я ещё никогда не испытывала.

Все те три раза, что я была у него, не считая того раза, когда он очнулся – тот день был слишком тяжелым для меня, я его почти не помню, наверное сработал защитный механизм психики, – я буквально заставляла себя перешагивать порог его палаты. Так боялась начинать сначала. Настолько сильно была раздавленной и поверженной. Слабой.

Но с того страшного дня утекла целая неделя, и я не могла не собрать себя заново. Просто не имела права опускать руки и поддаваться страху неизвестности: а вдруг ничего не получится. Вдруг он меня никогда-никогда не вспомнит. И что хуже – никогда-никогда не полюбит опять. Это же так страшно – представить меня и Дана по-отдельности. Допускать какую-то просто невероятно сумасшедшую ветку вероятности грядущей реальности, где "нас" нет. Как мне жить без него? Как вообще люди живут, расставшись навсегда с любимыми? Лезут в петлю? Лежат сутками, месяцами, годами лицом в соленых мокрых подушках без надежды найти иной смысл жизни, нежели быть с тем, с кем тебе "надо", "очень надо!" быть? Нет, я не хочу становиться такой. Есть мы, и я не хочу это терять. Я твердо для себя решила: буду за нас бороться. Доктора говорят, что шанс вернуть воспоминания последних трех лет и двух месяцев есть, и он высок в первый месяц после этой его «аварии мозга». Я постараюсь спровоцировать у него эти вспышки памяти, я буду стараться делать то, что делала всегда. Буду как можно ближе к своему парню. Буду сама назначать свидания.

Буду ему девушкой, даже если он пока не готов этого принять.

И надо полагать, те два факта, что мы живем и работаем вместе, дарят мне некоторые преимущества. Не нужно искать никаких дополнительных поводов для встреч и придумывать, чем оправдать свою навязчивость и назойливую потребность в близости. По крайней мере, утра и ночи будут только нашими.

Конечно, пока мало представляю, как всё будет, как мы будем сосуществовать в тесном мирке его квартиры, будучи "незнакомцами", но… С этого момента я двигатель прогресса наших с ним взаимоотношений; с его стороны вряд ли будет прежняя активность, ибо цели у моего плохиша"разрушить сердце маленькой мрази, посмевшей покуситься на их с Сэмом фирму" больше нет. И поэтому я не могу рассчитывать на то, что он вот так возьмет и воспылает ко мне чувствами ни с того ни с сего. Я не настолько прекрасно выгляжу, чтобы сразить его наповал одним хлопаньем ресниц, томным взглядом, пышными формами груди или на что там парни бывают падки. Кстати о пышных грудях, у меня, увы, их нет. Это безусловно прискорбный минус, хотя Дан никогда не жаловался и даже любил мой то ли первый, то ли второй размер, о котором я не имею ни малейшего понятия.

Я снова бросаю взволнованный взгляд на часы: он должен появиться с минуты на минуту. Я приготовила поздний завтрак, надеясь, что он любит… то, что любит. В смысле, теперь-то я не знаю его вкусов, его предпочтений… Меня будто по голове жестяным ведром ударили, когда я пыталась не сойти с ума оттого, что теперь не уверена ни в чем, что касается моего парня. Сомнения выскакивают порой на ровном месте и моментально вгоняют меня в панику. Вот я готовлю – и пытаюсь убедить себя, что вкусы и взгляды на еду не могли кардинально измениться всего за каких-то три года. Или поливаю свои растения-великаны в напольных горшках – и беспокоюсь, какая у Данилы будет реакция на такое вот странное соседство с джунглями. Мне предстоит узнать его заново, наверное.

Думаю, да. Мне надо перебрать в уме перечень вещей, которые могли бы отразиться на его ко мне отношении. И свести их к минимуму, если ему что-то во мне не понравится на первых порах. Я знаю, что от многого избавиться не получится, но таких раздражающих вещей должно быть как можно меньше. Карликовые деревья и весь домашний декор я оставлю, это не обсуждается, это даже полезно окунуться в привычный мир, о котором он должен вспомнить, – но научиться готовить то, что Дан любит, я ведь всегда могу. Мы во всём найдем компромисс, надо просто постараться нам обоим. И мне, и Дану. Войти в положение каждого из нас и попытаться понять друг друга.

Звук поворачиваемого в замке ключа заставляет меня обернуться и захлопнуть холодильник, спешно вернув на полку пачку молока. Блинчиков испечь уже не успею. Пусть так, стол и так уже завален едой из семи блюд, вряд ли отсутствием блинов он обеднеет. И с чего я вообще решила, что звонок к Мирославе Вениаминовне был хорошей идеей? Он наверняка был рядом в тот момент и слышал, как десять минут назад та давала мне рецепт молочно-йогуртовых блинчиков, которых ее сын любил в свои двадцать лет, но почему-то в двадцать три – о них умолчал. Три года и пару месяцев… много это или мало? Сейчас увидим.

Я встаю как вкопанная, когда отпирается дверь и в квартиру входит Дан в сопровождении Ивана и Мирославы Вениаминовны. Первые несколько мгновений я не знаю, что сказать и куда деть руки, и поэтому пальцы сами тянутся к уложенным мелкими волнами волосам и сразу же к противоположному плечу, слегка впиваясь в кожу подушечками и ногтями. Подсознательная попытка обнять саму себя. Получается неплохо, я почти верю, что всё под контролем. Почти.

Иван первым проходит вглубь комнаты и ставит сумку с больничными вещами на диван.

– Я пойду, – спокойно нарушает он тишину, почти со скучающим видом оглядев каждого.

– Да-да, я тоже, – суетливо заявляет мама Данилы, застегивая обратно пуговку на воротнике своего легкого плаща. – Довезешь, Ваня, меня до дома? Тебе же как раз в сторону моста ехать.

Мое тихое "С возвращением" безнадежно тонет в их диалоге, и я умолкаю, чувствуя на себе странный взгляд Дана, который застыл в прихожей, едва меня увидел.

– Не могу, Мирослава Вениаминовна, я прямиком на самолет. И так задержался.

– Понимаю-понимаю. Что ж, сама доберусь, тут не далеко, – отзывается она с бодрой улыбкой, тоже направляясь к двери.

– Мам, как это понимать? – Уставившийся на меня в недоумении Дан медленно спускает с меня глаза и поворачивает голову в их сторону. – Ты не говорила, что она тоже будет здесь. И на этом фоне ваш уход выглядит еще более странным. Я идиот, по-твоему? Зачем ты оставляешь нас наедине? Я не помню ее. Вообще. Не. Помню. Что ты пытаешься сделать?

Его мама едва заметно вздыхает и, обратившись только ко мне, уверяет:

– Ты и сама знаешь, что будет непросто, но этот этап рано или поздно пройдет. Потерпи, девочка моя. – Она дарит мне мягкую улыбку, а потом почти мгновенно превращается в строгую леди: – И передай моему сыну, что если он не попытается хоть как-то наладить с тобой отношения, я не скажу ему ни слова.

Не могу выдавить из себя даже милую, уважительную улыбку; только губы неопределенно дергаются, это даже нельзя назвать улыбкой.

– Мам! Что за детский сад? – хмурится Дан, скривившись.

– Всё, я ушла, – взмахнув рукой, она нажимает на ручку двери и выходит следом за исчезнувшим десятью секундами ранее Иваном, который летит в Питер, дабы решить вопрос опекунства над одной несовершеннолетней девочкой, которая недавно лишилась своего отца. Ивана не будет какое-то время.

– Просто невероятно, – бормочет Дан, отстегивая несколько верхних пуговиц рубашки и проходя на кухню. Он застывает на миг, видит через кухонный островок накрытый стол у окна, но никак не комментирует мои старания. Не злится, лишь вздыхает удрученно.

– Прости, – глухо роняет он и, внимательнее пробежавшись глазами по блюдам, неохотно произносит: – Не стой там. Давай, что ли, поедим.

– Давай, конечно, – я наконец обретаю способность к движению и спешу умоститься за стол, как и он.

Следующие двадцать минут мы едим в безмолвном напряжении. Во всяком случае, я точно. Но Дан первый со мной заговаривает.

– Мы что, живем вместе? – срывается с его губ удивленный вопрос. А когда я поднимаю на мужчину взгляд, понимаю, что он смотрит не на меня, а на обстановку в квартире. Что-то разглядывает у меня за спиной. Я с настороженным сердцем оборачиваюсь. Что он там увидел?

– В углу рядом с книжными полками… это же медведь, да? Твой?

– Угу, – мычу я, неловко ерзая под его пронизывающим взглядом. Медведь-кресло. Конечно это не дамская сумочка, чтобы каждый раз ходить в гости к парню с огромной плюшевой игрушкой.

– Это ответ на который из прозвучавших вопросов?

– На оба.

– Я-я-ясно, – задумчиво тянет он, словно мой ответ совершенно выбил его из привычной колеи. Хотя это я здесь выбита из привычной колеи, а не он. У него-то в сознании всё по-старому. Как было три года назад. Разве что окружающие вещи претерпели изменения: дом этот, работа на рекламном поприще, занятие фотографией.

Но всё же и ему непросто, я это понимаю.

– Странно переехать из родительского дома? – Я стараюсь показать свое сочувствие и быть ближе к его проблеме.

– Нет, – качает он головой, по-прежнему держа себя отстраненным со мной. – Я все равно собирался это сделать. Странно другое. Отец умер, а я ничего не чувствую. – Отложив приборы по бокам тарелки, он откидывается на стуле и упирает взгляд в окно: летнее утро, уже распустилась городская зелень и сиреневый парк через дорогу.