Олег. Путь к себе книга третья

Глава 8. Вызов Фивия

Было то прекрасное весеннее утро, когда разум и чувства сливаются с природой в едином порыве жажды обновления и красоты. Когда сверкающей радостью наполняется каждая капля звенящей капели, а каждый ручей, даже самый маленький и робкий, бежит не куда-нибудь, а к беспредельному морю. Когда разбуженная горячими поцелуями солнца земля томно вздыхает проталинами, обещая скорое, очень скорое возрождение жизни.

Я стоял у окна на кухне, подставив лицо солнцу.

У плиты возилась Люсенька. Пекла свои любимые сырники. И, конечно, ни на минуту не замолкала, искоса поглядывая на Егория, который стоял рядом с ней.

— А я и говорю, ты, Авдотья, мастерица квас делать, — сказала Люсенька, и послышался звонкий шлепок.

Я глянул и увидел, как Егория трёт руку.

«Должно быть, потянулся к сырникам», — улыбнувшись, подумал я, смотря, как печально Егорий смотрит на большое блюдо, где исходили ароматом румяные творожные кругляши.

— Егорий, сядь за стол, — строго сказал дед Анисим.

Парень бросил укоризненный взгляд на Люсеньку и поплёлся к столу, где сидели дед с Георгием и ели наваристую перловую кашу. Георгий чуть подвинул свой стул, давая ему место. Егорий сел и тоскливо посмотрел на свою пустую тарелку с остатками каши.

Люсенька проводила парня смеющимися глазами, взяла блюдо с сырниками и поставила его на середину стола.

— Кушайте на здоровьице, — сказала она, осторожно тронула пузатый бок самовара и, тихонько ойкнув, сказала: — горячий! Как раз к чаю, — и отошла к плите.

На душе вдруг стало так хорошо и спокойно, как давно не бывало. Я повернулся к окну и глубоко вздохнул, сердце спокойно и радостно билось. «Как в той, другой жизни, рядом с Фёкой», — пришла непрошеная мысль, и милый образ мелькнул в солнечном зайчике, отразившимся в стекле, а от него в сердце. Оно бухнулось, на мгновенье замерло и сильно забилось. Улететь бы солнечным лучом к любимой, коснуться её губ, её глаз... Я на секунду прикрыл глаза. Нельзя. Нельзя даже думать. Не сейчас. Ещё не пришло наше время. Я должен. А пока не думать. Но почему, почему радость у меня всегда рядом с болью! Я постарался успокоить дыхание, и, чтобы отвлечься, прислушался к болтовне Люсеньки, к которой уже так привык, что воспринимал как естественный фон.

— А я и говорю: у тебя завсегда не окрошка, а одно объедение. Может, секрет какой квасной знаешь? А она смеётся: «Какой, говорит, секрет? Нету никакого секрета. Просто беру ржаные сухари, заливаю крутым кипятком и настаиваю часа четыре, ну, может, пять. Тут следить надо. Потом настоянное, осветлённое сусло сливаю и охлаждаю. И добавки по вкусу: сахару там, или мяты. А ещё чуток дрожжей и ставим бродить. А уж как сбродится, так лей настой с сухарями да по бутылкам разливай. Как разольёшь, так в тепло. Пока пузырьки не пойдут. А тут уж поплотнее закупорь да в ледник, суток эдак на трое. Вот так тебе и квас». А я говорю: так да не так, отличается у тебя квас-то. А она смеётся и только. Жалко ей, что ли? Ой! Чуть не подгорели! — она кинулась к плите.

На сковороде зашипели переворачиваемые сырники.

— Не асстаивася, Люсеньа, всо ты отовишь луше, — сказал Егорий.

Я обернулся. Лицо Егория довольно лоснилось, он жевал и ласково щурился на девушку.

— Долго там стоять будешь? — спросил Георгий. — Остынет всё.

— День сегодня хороший, — ответил я и пошёл к столу.

— Ага! Уж такой денёк, такой денёк! Я, как утром проснулась, сразу поняла, что денёк будет хороший. Солнце прямо в глаза. Чуть свет разбудило. А в окно-то глянула, а там! Половина снега как корова языком слизала, почитай, нету, — она подошла к окну и мечтательно сказала: — Вот вас покормлю, посуду помою и пойду к девчатам. Мы сегодня хотели…, — начала, было, она, но замолчала, а потом добавила, — хотя вам неинтересно будет. До обеда там пробуду. Я ж вам тут пока не нужна, брат Олаф?

— Сходи, конечно, — ответил я.

Дед вдруг строго покашлял и сказал:

— Дома делов, что ли, нету, по девчонкам бегать? Обедать что будем, ежели ты до обеда будешь неизвестно где шляться?

— Почему же неизвестно где, — обиделась Люсенька. — Очень даже известно. А с обедом что? Я ещё вчера щи наварила, только погреть. Вчерашние-то они завсегда вкуснее. Да и вот дозволения спросила.

— Брату Олафу некогда вникать в домашние дела. У него работа посурьёзнее будет. Я за то ответственный. А я тебе не дозволяю бездельничать. Делать нече? Так иди вон работай или в школу. Щас всем велено учиться.

— Ты, дед Анисим, что ли, супротив воли брата Олафа хочешь? — со слезами на глазах проговорила Люсенька. — Он разрешил, а ты поперёк. Брат Олаф, скажите ему, что вы дозволяете.

Я растерялся. И Люсеньку не хотелось обидеть, и дед по-своему прав.

Глянул на Георгия, тот, посмеиваясь, уткнулся в чашку с чаем.

— Дед Анисим, пусть Люсенька сегодня сходит, куда ей там надо.

Тот недовольно крякнул и покраснел.

А я торопливо добавил:

— А ты Люсенька в следующий раз договаривайся, пожалуйста, с дедом Анисимом. Он у нас заведует хозяйством.

Девушка надула губы и отвернулась к окну.

Георгий мне подмигнул: разрушил-таки ситуацию.

— Ой! Смотрите! Брат Фивий к нам приехали! — закричала вдруг Люсенька, да так, что я даже вздрогнул.

— Люсенька! Что ж ты так кричишь, — сказал я.

— Как же! Как же! Вон смотрите! Смотрите!

— Господи святы! — всполошились дед с Егорием и кинулись к окну.

Мы с Георгием переглянулись и тоже подошли.

Фивий, степенно вышагивая, опираясь на посох, подходил к дверям обсерватории. За ним чёрной тенью следовал Фиста.

— Господи святы!

— Святые угодники!

— Пресвятая Богородица!

Дед, Егорий и Люсенька кинулись встречать гостя.

— Не было печали, — сказал я, когда мы с Георгием остались одни. — Надо идти.

Он понимающе кивнул.

Мы спустились в вестибюль.

В центре просторной прихожей дед Анисим припал к руке Фивия, получив благословение. За спиной своего хозяина на почтительном расстоянии, потупив взгляд в пол, стоял Фиста. А поодаль топтался бледный Егорий, не решаясь подойти ближе.

Дед почтительно попятился, освобождая место.

Я думал, что теперь подойдёт Егорий, но тот остался на месте, боязливо поглядывая на Фивия. Тот не ободрил его, даже не посмотрел в его сторону. И тогда к Фивию подошла вся раскрасневшаяся Люсенька. Покорно склонила русую головку и прошептала:

— Благословите, брат Фивий.

Фивий перекрестил её и сказал:

— Да благословит тебя Господь наш!

И то ли мне показалось, то ли на самом деле, лицо его смягчилось. А нет, после того как Люсенька после благословения наклонилась к его руке, он ласково погладил её по голове. Та вспыхнула, расцвела от радости и отошла.

Я посмотрел на Георгия, тот удивлённо поднял брови: оказывается, ничто человеческое не чуждо и Фивию — вот что значит, весна!

Фивий оглянулся на нас, и я уловил тень смущения на его лице. Хотя, может, почудилось? Уже в следующий миг лицо его выражало обычное непреступное достоинство.

— Здравствуйте, братья, — сказал я. — Рад, брат Фивий, что нашёл время выбраться к нам. Как раз к завтраку. Пойдёмте. Люсенька напекла отличные сырники, вы таких никогда не пробовали.

Люсенька, которая стояла, потупив взор, после моих слов смущённо улыбнулась и, поклонившись, сказала:

— Прошу отведать. Чем богаты!

— Благодарствую, — чуть наклонил голову Фивий, — не сомневаюсь, что сестра Людмила — отличная хозяйка. С радостью отведал бы, но в другой раз. Да и временем особо не располагаю. Дела, знаете ли, неотложные, но памятуя ваше приглашение ознакомиться с работой, всё же решил отложить. Хотя, — он повернулся к своему помощнику, — если брат Фиста хочет, может принять угощение.

Тот поднял на него глаза, в которых читался немой вопрос, и, получив едва заметный кивок от хозяина, сказал:

— С радостью! Благодарствую, сестра.

— Вот и хорошо. Сестра Людмила, принимай гостя. А мы пройдём в лабораторию, поговорим о делах наших, — сказал Фивий.

Люсенька побледнела и непривычно молчала. Дед Анисим кашлянул, и она встрепенулась. Не поднимая глаз, тихо сказала:

— Прошу, брат Фиста, отведать, что Бог послал, очень рада вам.

Они ушли на кухню, а мы поднялись в лабораторию.

— Брат Фивий, ты первый раз здесь? — спросил я, когда двери лаборатории за нами закрылись, и Фивий с любопытством осматривался.

— Да, брат Олаф. Впервые. У каждого из нас в монастыре своё послушание. Я занимался своим, отец Окимий своим. Не довелось пересекаться. Однако сегодня другое дело, — работа ваша тут, в обсерватории, не только ваше послушание. Её результат скажется на устоях монастыря, а потому я должен быть в курсе, чтобы лучше понимать и правильно донести до нашей братии, — и, чуть помедлив, добавил, — вместе с вами.

Я кивнул, а про себя горько усмехнулся: ему даже сложно слова произнести, что мы вместе, не говоря уже о делах.

Фивий обошёл вокруг энерговиджета, внимательно его рассматривая, но ничего не спросил и сел на стул, сложив руки на посохе.

— Присаживайтесь, — по-хозяйски пригласил он нас с Георгием.

Георгий вопросительно глянул на меня, но я не стал обострять и чуть кивнул ему. Он придвинул мне свободный стул, а сам присел на край стола.

Фивий недовольно покосился на него.

Я сел и вызвал по браслету Егория:

— Брат Егорий, принеси, пожалуйста, с кухни один стул в лабораторию, — попросил.

— Ничего, я так, — махнул рукой Георгий.

— Сейчас принесёт.

Мы помолчали. Фивий оббежал взглядом лабораторию и сказал:

— Ну-с. Расскажите, как идут дела. Над чем работаете? Как я понимаю, этот аппарат должен решить наше дело по преобразованию общины? — он кивнул на энерговиджет, в голосе и взгляде его явно читалась насмешка.

Георгий нахмурился.

А я ответил:

— Истинно так, брат Фивий. Спасибо Георгию, воплотил нашу задачу, дал ей реальное разрешение.

— Вот как? — удивился Фивий.

— Именно.

— А позвольте узнать, в чём была ваша задача? — на сей раз, он подчеркнул слово «ваша», словно заранее устраняясь от всего, что происходит и ещё должно произойти в общине из-за изменения её устава.

— А задача наша, как я уже говорил на монастырском соборе, не только укрепить духовность братии монастыря, но и способствовать распространению духовности на всю общину.

— Благое дело! — закивал Фивий, и я не понял, обычная насмешка звучит в его словах или он действительно так думает.

— Ну, так вот, — продолжал я. — Для решения этого благого дела, для подтверждения установленной духовной иерархии в нашем монастыре…

— Позвольте, брат Олаф, — резко перебил меня Фивий, — какие ещё подтверждения требуются духовной иерархии монастыря, если сам Господь наш Иисус Христос основал Церковь и учредил в ней церковную иерархию, которая распространилась и на монастыри?!

Я опешил, не ожидал, что тот даже не выслушает, а так резко перейдёт от насмешек к открытому неприятию. Но взял себя в руки и постарался спокойно объяснить.

— Согласись, брат Фивий, что порядок духовной иерархии Церкви исполняют люди. А люди не подобны Господу нашему Иисусу Христу, и часто бывает, что на словах у них одно, а на деле другое. Ибо слаб человек и греховен. Не ты ли сам это всегда утверждал?

Фивий смутился и покраснел.

— Да, я утверждал и утверждаю. Однако это относится к пастве, а не к тем, кто прошёл таинство святительского Рукоположения[i] и получил благословение Духа на чин.

— А разве мало случаев недостойного ведения дел священниками?

— Ну, всякое бывает, конечно, но с этим мы сталкиваемся редко.

— Так вот, чтобы исключить подобное, и кроме того, точно определить истинные помыслы души человека, а значит, и то, кто из братиев готов к высшему божественному служению, нам и нужен этот прибор.

— Прибор определяет помыслы души человека?! — Фивий даже подскочил на месте. — Душевные помыслы открыты только перед Богом! Только ему дозволено читать в нас, как в открытой книге, и направлять на путь истинный. Как подобное возможно доверить какому-то прибору?! Любая машина может ошибаться. А уж тем более в тонких, духовных вопросах!

— Я уверен, что в нашем случае, ошибка сводится к нулю. Ведь прибор не принимает никаких решений, он просто регистрирует вибрацию энергии человека. Ты же в курсе открытия отца Окимия о том, что каждому человеку свойственна своя вибрация?

— Да, — кивнул Фивий, — я в курсе. Конечно, можно допустить, что человек, когда мыслями своими в молитве устремляется к Всевышнему, то душа его…, — он замялся, подбирая слова, — испускает лучи, если можно так сказать. Но чтобы регистрировать их. И в мыслях не было. Как можно измерить то, что самое ценное в человеке — его душу! И зачем это надо? — он недоумённо посмотрел на нас с Георгием.

Повисла напряжённая тишина. Я не знал, как ему объяснить, чтобы он понял. Я был уверен, что даже если случится чудо, и Фивий примет сознанием то, над чем мы с Георгием работаем, то всё его существо воспротивится этому. Но я не мог просто отмахнуться от него. Должен попробовать. Я встал и прошёлся по комнате. Фивий внимательно следил за мной. Я подошёл к нему.

И тут раздался стук, дверь осторожно приоткрылась, и просунулась голова Егория.

— Можно? — спросил он. — Я энто. Стул принёс.

— Спасибо, Егорий, — сказал Георгий, подошёл к нему и забрал стул.

Дверь закрылась. Георгий поставил стул рядом с моим и сел, а я продолжал:

— Понимаешь, брат Фивий, развитие духовности у людей очень различное. Согласись.

Фивий задумался и медленно кивнул.

— А разве цель каждого из нашей общины не развитие своей духовности? Разве мы пришли сюда не затем, чтобы очистить наши помыслы и желания от всего греховного? Приблизиться не только к пониманию Бога, но и стать достойными его сынами?

— Истинно так.

— Так вот! Этот прибор и нужен для того, чтобы объективно показать человеку, насколько он преуспел на этом пути. Поэтому мы с Георгием и назвали его духовным компасом.

— И как же человек сможет это определить по-вашему, — он на мгновенье запнулся и сказал, — духовному компасу?

Я подошёл к энергостенду и взял коробочку. Вынул из него браслет и надел на свободную руку. Поднёс руку к лицу Фивия. Он, не отрываясь, смотрел, как тот менял свои цвета, пока не засиял необычно светлым зелёным цветом.

— Что это? — поражённо спросил он. — Почему он светится?

— Браслет через взаимосвязь микроскопических светодиодов и фотодиодов считывает энергию человека и настраивает под её частоту определённый цвет. В результате при изменении духовной силы — энергии вибрации человека под воздействием его мыслей, эмоций, дел будет меняться и цвет браслета.

Я снял браслет и повернулся к Георгию.