Лев Лакедемона. Восхождение на трон царя Спарты Леонида

Лев Лакедемона. Восхождение на трон царя Спарты Леонида.

Глава 1: Пророчество в Дельфах

540 год до н.э. Спарта

Ребенок родился в тишине.

Это было дурным знаком. В домах лакедемонян (так спартанцы называли себя – по названию своего государства Лакедемон) царицы рожали с криками – так требовала природа, так велели предки. Но третья жена царя Анаксандрида не издала ни звука. Она стиснула зубы так, что желваки заходили под смуглой кожей, сломала деревянную рукоять ложа, но не закричала.

Повитухи переглянулись.

– Это не женщина, – прошептала одна, вытирая кровь с рук. – Это спартанка.

Вторая, старшая, подхватила младенца за тонкие ноги и перевернула. Мальчик не плакал. Он сжимал кулачки и смотрел в потолок мутными, еще невидящими глазами. Пуповина обвилась вокруг его шеи темно-синим жгутом – еще миг, и он задохнулся бы в чреве, так и не увидев света.

Но он выжил.

Старшая повитуха, женщина с лицом, изрезанным морщинами, как сухая земля Мессении (области на юго-западе Пелопоннеса, завоеванной Спартой; ее население обратили в рабов-илотов), поднесла младенца к царице.

– Имя?

Царица молчала. Она смотрела на сына, и в ее взгляде не было радости. Только холодная оценка. Она знала: в Спарте детей не любят. Их растят. Их проверяют. Их ломают.

– Имя, – повторила повитуха.

– Леонид (имя означает «подобный льву» или «львиный сын»), – сказала царица. – Похож на льва.

В этом не было материнской нежности. Это был диагноз.

На пятый день после рождения отец, царь Анаксандрид, созвал геронтов (совет старейшин; в герусию входило двадцать восемь геронтов старше шестидесяти лет и два царя).

Это был древний обычай, старше многих законов Ликурга (легендарного законодателя Спарты, создавшего ее государственное устройство и систему воспитания). Каждый спартиат (полноправный гражданин Спарты, прошедший агогу – систему воспитания – и имеющий земельный надел) обязан был принести новорожденного в лесху (общественное здание, место собраний и обсуждений) – совет старейшин. Если геронты находили ребенка слабым, уродливым, недостойным, они приказывали сбросить его в Апотеты (ущелье в горах Тайгета, куда, по преданию, сбрасывали слабых младенцев).

Пропасть на склоне Тайгета (горного хребта, окружающего Спарту с запада) ждала.

Анаксандрид не хотел этого. У него уже было два сына – Клеомен от первой жены и Дорией от второй. Третий мальчик был излишен. Но закон есть закон. Он велел слуге завернуть младенца в фойникис (красный плащ спартанского воина; в бою носили его, в мирное время ходили в простых хитонах) – грубую красную ткань – и понес в лесху.

Леонид молчал.

Пятнадцать геронтов сидели на деревянных скамьях полукругом. Их лица скрывали седые бороды, глаза провалились в глубокие глазницы. Самому младшему из них было больше шестидесяти. Они видели сотни младенцев. Они отправили в пропасть десятки.

– Покажи, – сказал эфор (член коллегии из пяти эфоров, высшего контрольного органа Спарты; эфоры могли налагать штрафы на царей, смещать их и даже заключать в тюрьму) Лисандр, самый молодой из геронтов, но уже самый опасный.

Анаксандрид развернул фойникис.

Ребенок лежал на красном, и казалось, что он уже в крови. Тельце было маленьким, но не тощим. Пальцы цепко сжимали край ткани. Ноги были прямыми, голова – круглой.

– Крепкий, – сказал один геронт.

– Молчит, – ответил другой. – Это плохо. Здоровый ребенок кричит.

– Молчание – добродетель спартанца, – возразил третий.

Геронты заспорили. Голоса скрежетали, как мечи о щиты. Анаксандрид стоял неподвижно, не вмешиваясь. Он был царем из рода Агиадов (одного из двух царских родов Спарты, наряду с Еврипонтидами), потомком Геракла в двадцатом колене, но перед геронтами он был всего лишь отец, который принес сына на суд.

– Я вынесу решение, – сказал Лисандр.

Он подошел к младенцу и заглянул в его глаза. Леонид смотрел на него. Не моргая. Не отводя взгляда. Три дня от роду, он уже смотрел как равный.

Лисандр нахмурился.

– Он здоров, – сказал эфор. – Но тих. Слишком тих. Такие либо становятся великими воинами, либо умирают первыми в агоге (государственной системе воспитания спартанцев, длившейся с семи до двадцати лет).

– Решайте, – сказал Анаксандрид. В его голосе не было мольбы. Цари не просят. Они принимают.

Геронты подняли руки. Голосование было тайным – каждый бросал в медный сосуд камешек. Белый – жить. Черный – в пропасть.

Анаксандрид смотрел на руки. Пятнадцать белых.

Ни одного черного.

Лисандр усмехнулся в бороду.

– Видно, боги хотят, чтобы этот щенок вырос, – сказал он. – Но запомни, царь. Третий сын – это либо оружие, либо угроза. Сделай так, чтобы он стал оружием.

Анаксандрид забрал младенца и вышел из лесхи.

На пороге его ждала старшая дочь – Горго. Девочке было пять лет, но она стояла прямо, как воин. Ее мать, первая жена царя, умерла при родах, и Горго воспитывали в казарме, среди мальчишек.

– Это мой брат? – спросила она, глядя на сверток.

– Да, – сказал Анаксандрид.

– Он будет царем?

– Нет. Царем будет Клеомен.

– Тогда кем он будет?

Анаксандрид посмотрел на дочь. В ее глазах горел тот же холодный огонь, что и у ее покойной матери.

– Он будет спартанцем, – сказал царь. – Этого довольно.

В тот же день в Спарту пришли вести из Дельф.

Гонец, покрытый пылью и потом, упал на колени перед Анаксандридом и протянул вощеную табличку. Царь прочитал послание. Его лицо не изменилось. Он перечитал еще раз. Потом позвал старшего сына.

Клеомену было двенадцать. Он был высок для своего возраста, красив, как статуя, и так же холоден. Его уже называли будущим царем.

– Твой дед, – сказал Анаксандрид, – посетил Пифию (жрицу-прорицательницу в храме Аполлона в Дельфах, самое авторитетное оракульное место в Элладе – Греции).

– Зачем? – спросил Клеомен.

– Хотел узнать, будет ли у нас с твоей матерью сын. Ему нужен был наследник. Пифия ответила.

Царь прочитал вслух:

– «Спарта падет, если род Геракла ослабнет. Царь должен иметь трех сыновей. Третий спасет город или погубит».

Клеомен усмехнулся.

– Третий? Леонид? Этот младенец?

– Не смейся над пророчествами, – сказал Анаксандрид. – Боги не шутят.

– Боги говорят загадками, – ответил Клеомен. – Я запомню. Третий спасет или погубит. Значит, либо он станет героем, либо я убью его, когда придет время.

Анаксандрид ударил сына.

Удар был не сильным – царь сдержал руку, – но Клеомен пошатнулся. Кровь потекла из разбитой губы.

– Запомни, – сказал Анаксандрид. – Спартанцы не убивают своих. Врагов – да. Илотов (государственных рабов, в основном из покоренной Мессении) – да. Но не кровь от крови. Если ты когда-нибудь поднимешь руку на брата, я сам сброшу тебя в Апотеты.

Клеомен вытер кровь рукавом.

– Я запомню, отец.

Он ушел, не поклонившись.

Анаксандрид остался один. Он смотрел на заходящее солнце, окрашивающее горы в цвет запекшейся крови, и думал о пророчестве. Третий сын. Лишний сын. В Спарте не было места лишним.

Но боги хотели, чтобы он жил.

Царь вернулся в дом и подошел к колыбели. Леонид спал. Его кулачки были сжаты, лицо – спокойно. Он не улыбался во сне, как другие дети. Он просто лежал, тихий и неподвижный.

– Выживи, – сказал Анаксандрид. – Выживи и докажи, что ты стоишь этой жизни.

Он вышел. Леонид открыл глаза.

В комнате было темно. Ребенок смотрел в потолок и слушал тишину.

Глава 2: Тень Старшего Брата

535 год до н.э. Спарта

Леониду было пять лет, когда он понял, что он – второй.

Не в смысле порядка рождения – этого он не понимал. Он чувствовал это кожей. Когда в дом приходили гости, они сначала обнимали Клеомена. Клеомен был высоким, говорил красиво, умел улыбаться так, что женщины краснели. Потом они хлопали по плечу Дориея. Дорией был сильным, он уже в восемь лет мог поднять взрослый гоплон (тяжелый круглый щит спартанского гоплита – тяжеловооруженного воина; диаметром около девяноста сантиметров и весом до восьми килограммов) и ни разу не заплакал, когда ему сломали палец на тренировке.

Потом гости замечали Леонида.

– А это? – спрашивали они, глядя на мальчика, который стоял в углу и молчал.

– Третий, – отвечал Анаксандрид.

– Крепкий.

– Да.

Разговор затухал. Леонид не обижался. Он не знал, что такое обида. Он знал только, что Клеомен – это свет, Дорией – это сила, а он – это тишина.

Однажды, когда отец был в отъезде, мать позвала его к себе.

Царица жила отдельно, в небольшом доме за казармами. Она редко выходила к людям и никогда не сидела за одним столом с мужчинами. Спартанские женщины были свободны, как никто в Элладе (так греки называли свою страну; «греками» их назвали римляне), но царица Анаксандрида была из тех, кто выбрал молчание.

– Садись, – сказала она.

Леонид сел на деревянную скамью. Мать смотрела на него долго, очень долго. Потом спросила:

– Ты знаешь, почему ты не плакал, когда родился?

– Нет.

– Потому что ты не хотел, чтобы тебя услышали. Ты чувствовал опасность, еще не родившись. Это редкий дар.

Леонид молчал. Он не понимал, о чем говорит мать. Ему было пять лет. Он хотел есть и бегать, а не слушать про опасность.

– Твой брат Клеомен, – продолжила царица, – будет царем. Твой брат Дорией будет военачальником. А ты… ты должен решить сам. В Спарте нет места для третьего сына. Либо ты станешь лучше их обоих, либо умрешь незамеченным.

– Я буду воином, – сказал Леонид.

Мать усмехнулась. Это была не ласковая улыбка – жесткая, как удар плетью.

– Воинов много. В Спарте все – воины. Чтобы выжить, ты должен стать чем-то большим.

– Чем?

– Не знаю. Но когда узнаешь – поймешь.

Она встала и ушла во внутреннюю комнату. Леонид остался сидеть. Он смотрел на свои руки – маленькие, грязные, с обломанными ногтями. Руки ребенка.

Чем большим, – подумал он. – Я стану большим.

Первая драка случилась, когда ему было семь.

Не в агоге – туда его еще не взяли, – а во дворе перед домом. Клеомен приводил своих друзей, сыновей аристократов, и они тренировались с деревянными мечами. Леонид сидел в углу и смотрел.

– Эй, третий, – крикнул один из них, мальчик по имени Эвриад. – Хочешь попробовать?

– Нет, – сказал Леонид.

– Он боится, – засмеялся Эвриад. – Смотрите, третий сын боится!

Клеомен стоял в стороне и улыбался. Он не вмешивался. Ему было интересно.

– Я не боюсь, – сказал Леонид. – Я просто не хочу.

– А если я заставлю? – Эвриад подошел и толкнул его в плечо.

Леонид упал. Он не умел драться – его еще не учили. Он встал, отряхнул хитон (льняную или шерстяную тунику, верхнюю одежду) и посмотрел на обидчика.

– Извинись, – сказал Леонид.

– Что? – Эвриад засмеялся громче. – Ты слышали? Он просит извиниться!

Он толкнул Леонида снова. На этот раз сильнее. Леонид ударился спиной о каменную стену и зашипел от боли.

– Извинись, – повторил он.

Эвриад замахнулся, чтобы ударить.

Леонид не стал уворачиваться. Он шагнул вперед и вцепился зубами в руку Эвриада. Тот закричал. Кровь потекла по его пальцам. Леонид сжимал челюсти так сильно, что слышал хруст собственных зубов.

– Пусти! Пусти, бешеный щенок!

Клеомен подошел и схватил Леонида за волосы, отрывая от Эвриада. Леонид отпустил руку, но успел выплюнуть кусок кожи.

Эвриад плакал. Из его предплечья текла кровь.

– Ты… ты… – он не мог подобрать слов.

Леонид вытер рот. Его губы были красными.

– Ты первый толкнул, – сказал он спокойно. – Я просил извиниться. Ты не извинился.

Клеомен смотрел на младшего брата с новым, незнакомым выражением. Не с презрением. С чем-то вроде уважения.

– Ты проиграл, – сказал Клеомен.

– Я не проиграл, – ответил Леонид. – Он жив, я жив. Это ничья.

– Он старше и сильнее.

– Я укусил его. В следующий раз укушу в горло.

Клеомен рассмеялся. На этот раз искренне.

– Ты дурак, Леонид. Настоящий спартанский дурак.

Он ушел, уводя с собой плачущего Эвриада. Леонид остался один. Он сел на камень и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Внутри все дрожало – от страха, от злости, от непонятного огня, который жёг грудь.

– Ты проиграл, – сказал кто-то сзади.

Леонид обернулся. В дверях стоял отец. Анаксандрид вернулся из поездки раньше и, видимо, видел всю сцену.

– Я не проиграл, – упрямо повторил Леонид.

– Ты позволил себя толкнуть. Дважды. Ты не уклонился. Ты не защитился. Ты просто… укусил, как загнанная крыса.

– Я сделал больно.

– Этого мало. В бою мало сделать больно. Нужно убить. Быстро. Пока противник не убил тебя.

Анаксандрид сел рядом с сыном. От него пахло дорожной пылью и потом.

– Знаешь, почему ты проиграл? – спросил он.

– Я слабее.

– Нет. Ты проиграл, потому что пожалел его.

Леонид поднял голову.

– Что?

– Ты укусил его. Он закричал. Ты ослабил хватку. Ты хотел, чтобы он убежал, а не чтобы он упал замертво. Жалость, Леонид. Жалость убивает.

– Но он же…

– Он твой враг. Неважно, что он ребенок, что он плачет, что он слабее, чем кажется. Враг есть враг. Если ты не убьешь его сегодня, завтра он приведет десятерых и убьет тебя.

Леонид молчал. Ему было семь лет, и он не понимал жестокости отца. Но он запомнил каждое слово.

– Жалость убивает, – повторил он.

– Запомни это, – сказал Анаксандрид. – В агоге тебя будут учить многому. Но главное ты должен выучить сам. Спарта не жалеет слабых. Спарта убивает их.

Царь встал и ушел в дом.

Леонид остался на камне. Солнце садилось за Тайгетом, и тени становились длинными, как пальцы мертвецов. Мальчик смотрел на закат и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не ломается – меняется.

Жалость убивает, – думал он. – Значит, я не буду жалеть.

Он сжал кулаки. Костяшки побелели.

– Никого, – сказал он вслух. – Никогда.

В ту ночь ему приснился сон.

Ему снилось, что он стоит на краю пропасти. Внизу, в темноте, лежат дети – те, кого не приняли геронты. Они тянут к нему руки, кричат, плачут. Он смотрит на них и чувствует… ничего.

Потом из темноты выходит лев. Огромный, с черной гривой и глазами, горящими как угли. Лев смотрит на Леонида, и Леонид смотрит на льва.

– Ты боишься? – спрашивает лев.

– Нет, – отвечает Леонид.

– Ты должен бояться. Я твоя смерть.

– Тогда убей.

Лев прыгает. Леонид просыпается в холодном поту.

Сердце колотится так сильно, что кажется, сейчас выскочит из груди. Мальчик сидит на постели, сжимая одеяло, и слушает тишину.

За стеной храпит Клеомен. Где-то в соседнем доме плачет ребенок.

Леонид ложится обратно и закрывает глаза.

Он не плачет. Он никогда не плачет.

На следующее утро Анаксандрид позвал сыновей.

Клеомен, Дорией и Леонид стояли перед отцом во дворе. Царь был в полном вооружении – бронзовый панцирь, шлем с гребнем, копье в руке. Он выглядел как бог, сошедший с Олимпа.

– Скоро Леонид пойдет в агогу, – сказал он. – Вы оба прошли через это. Вы знаете, что его ждет.

Клеомен кивнул. Дорией усмехнулся.

– Он выживет, – сказал Дорией. – В нем есть злость.

– Злости мало, – ответил Анаксандрид. – Нужна выдержка. Нужна сталь. – Он посмотрел на Леонида. – Ты готов?

– Да, – сказал Леонид.

– Ты боишься?

– Да.

Анаксандрид удивился. Честность была редкой в Спарте.

– Чего?

– Не знаю. Всего. Темноты. Боли. Смерти. – Леонид помолчал. – Но я все равно пойду.

– Почему?

– Потому что я спартанец.

Царь смотрел на сына долго. Потом опустил копье и положил руку на его плечо.

– Это правильный ответ, – сказал он. – Страх – не позор. Позор – бежать от страха. Ты останешься. Ты выдержишь.

Он повернулся к старшим сыновьям:

– Запомните. Этот мальчик слабее вас. Младше. Но у него есть то, чего нет у вас.

– Что? – спросил Клеомен.

– Он знает, что он ничто. И он готов стать всем.

Анаксандрид ушел.

Трое братьев остались стоять во дворе. Клеомен и Дорией переглянулись.

– Ничто, – повторил Дорией. – Отец прав. Ты ничто, Леонид.

– Да, – сказал Леонид. – Но я стану всем.

Он развернулся и ушел.

Клеомен смотрел ему вслед. В его глазах загорелся холодный огонь – огонь ревности. Он был первым сыном, будущим царем. Но почему-то отец смотрел на третьего так, как никогда не смотрел на него.

– Он опасен, – тихо сказал Клеомен.

– Он ребенок, – ответил Дорией.

– Дети вырастают.

Клеомен ушел в дом, оставив брата одного.

Через три дня Леонида забрали в агогу.

Это случилось на рассвете. За ним пришел пэдоном (воспитатель в агоге, обычно опытный воин, отвечавший за группу мальчиков) Талфибий – старый воин с лицом, изрезанным шрамами, и руками, покрытыми мозолями. Он не сказал ни слова. Просто взял мальчика за руку и вывел из дома.

Мать смотрела из окна. Она не плакала. В Спарте матери не плачут, когда их сыновей забирают в казармы.

Леонид обернулся только раз. Он посмотрел на дом, на горы, на красное небо над Тайгетом.

Потом повернулся и пошел.

Пэдоном вел его через город. Спарта просыпалась – открывались двери, выходили женщины, мужчины шли на тренировки. Никто не смотрел на мальчика. Таких было много. Сотни. Тысячи. Каждый год.

– Куда мы идем? – спросил Леонид.

– Молчать, – сказал Талфибий.

Леонид замолчал.

Они пришли к казарме – длинному каменному зданию без окон, с одной дверью, похожей на пасть зверя. Внутри было темно и пахло потом, кровью и страхом.

– Разденься, – приказал Талфибий.

Леонид снял хитон. Он стоял голый перед старым воином, и его тело дрожало от утреннего холода.

– Волосы, – сказал Талфибий.

Он взял ножницы и срезал длинные волосы мальчика. Темные локоны упали на грязный пол. Леонид смотрел на них и чувствовал, как вместе с волосами уходит что-то важное. Детство. Дом. Мать.

– Одевай, – пэдоном бросил ему грубую тунику, грязную и рваную.

Леонид надел. Ткань колола кожу.

– Обувь?

– В агоге не носят обувь. Ноги должны быть твердыми, как копыта.

Талфибий подвел его к двери в конце коридора.

– За этой дверью – твоя новая жизнь. Там нет твоего имени. Там нет твоего отца. Там нет твоего рода. Ты – никто. Ты – щенок. Ты будешь есть то, что дадут, спать там, где укажут, и делать то, что прикажут. Если ты заплачешь – тебя выгонят. Если ты сломаешься – тебя убьют. Если ты убежишь – тебя найдут и сбросят в Апотеты.

– Я не убегу, – сказал Леонид.

– Посмотрим.

Талфибий открыл дверь.

За ней было темно. Леонид сделал шаг. Потом второй.

Дверь закрылась за его спиной.

В казарме его встретил крик.

– Новый! Новый пришел!

Его окружили мальчишки. Старше, выше, сильнее. Они смотрели на него, как волки на ягненка.

– Как зовут? – спросил один, с толстым носом и маленькими глазами.

– Леонид, – ответил мальчик.

– Леонид? Львенок? – Толстоносый засмеялся. – Слышите? Львенок!

– Сын царя, – сказал кто-то.

– Царя? – Толстоносый склонил голову. – Царей много. А щенков еще больше.

Он толкнул Леонида. Тот упал. Больно ударился локтем о каменный пол.

– Вставай, львенок. Вставай, – издевался толстоносый.

Леонид встал.

– Меня зовут Эвриад, – сказал толстоносый. – Ты меня помнишь?

Леонид узнал его. Тот самый мальчик, которого он укусил три года назад. Шрам на руке Эвриада был белым и выпуклым.

– Помню, – сказал Леонид.

– Я тоже помню, – Эвриад улыбнулся. – И я ждал этого дня.

Он ударил.

Леонид не увернулся. Удар пришелся в живот, перехватил дыхание. Он согнулся пополам, но не упал.

– Ты просил извиниться, – сказал Эвриад, подходя ближе. – А теперь проси ты.

Леонид выпрямился. Глаза слезились, во рту был вкус желчи.

– Нет, – сказал он.

Эвриад ударил снова. В лицо. Хрустнул нос, кровь потекла по губам.

– Проси, щенок.

– Нет.

Удар. Еще удар. Леонид упал на колени.

– Проси.

Леонид поднял голову. Кровь капала с подбородка на грязный пол. Вокруг стояли мальчишки, смотрели, ждали. Кто-то усмехался, кто-то молчал.

– Нет, – сказал Леонид. – Иди к…

Эвриад ударил ногой в грудь. Леонид отлетел к стене и затих.

– Хватит, – сказал кто-то из старших. – Убьешь.

– Он заслужил, – ответил Эвриад, отряхивая руки.

– Заслужил или нет – решать не тебе.

Эвриад сплюнул и ушел. Мальчишки разошлись. Леонид остался лежать на полу, свернувшись калачиком.

Он не плакал. Он лежал и смотрел в темноту.

Жалость убивает, – вспомнил он слова отца. – Я не пожалею его. Никогда.

Он закрыл глаза и провалился в черноту.

Глава 3: Семь Лет

533 год до н.э. Спарта. Казарма агоги

Леонид очнулся от холода.

Кто-то пинал его в бок. Нога была босой, твердой, как камень. Удары следовали один за другим – не сильные, но настойчивые. Боль возвращала сознание медленно, кусками.

– Вставай, – сказал голос. – Щенки не спят на полу. Щенки спят на циновках.

Леонид открыл глаза. Над ним стоял мальчик лет четырнадцати. Высокий, жилистый, с коротко стриженными светлыми волосами и серыми глазами, в которых не было ни капли жалости. На шее у него висела деревянная табличка – знак того, что он ирен (наставник из старших мальчиков, отвечающий за младших).

– Ты спал три часа, – сказал ирен. – Это много. В агоге спят меньше.

Леонид попытался встать. Тело болело. Нос, сломанный ударом Эвриада, распух и мешал дышать. Ребра ныли при каждом движении. Он оперся на руку, но ладонь скользнула по мокрому полу, и он упал снова.

– Слабый, – констатировал ирен. – Тебя убили бы в первый же день криптии (тайной охоты на илотов, которой занимались юноши, прошедшие агогу).

– Я не слабый, – выдавил Леонид. Голос звучал глухо, слова перемешивались с кровью из разбитого носа.

– Слабые говорят, что они сильные. Сильные молчат.

Ирен развернулся и пошел прочь. Леонид смотрел ему вслед. Спина наставника была прямой, шаги – размеренными. Каждое движение дышало уверенностью человека, который уже прошел через то, через что Леониду только предстояло пройти.

Я тоже так буду, – подумал Леонид. – Я тоже.

Он встал.

Это заняло много времени. Он вставал, падал, снова вставал. Пол был скользким от чьей-то крови и грязи. В углу казармы кто-то тихо плакал – новичок, такой же, как он. Леонид не обернулся. Жалость убивает. Он запомнил.

Наконец он выпрямился во весь рост. Стены казармы были каменными, без окон. Свет проникал только через узкие щели под крышей – тусклый, серый, рассветный. В углу стояли деревянные циновки, на которых спали мальчишки. Их было человек двадцать. Все в одинаковых грубых туниках, все с остриженными наголо головами.

Один из них, худой и веснушчатый, сидел на своей циновке и смотрел на Леонида.

– Ты сын царя? – спросил он шепотом.

– Да.

– А меня зовут Алкей. Мой отец – гончар. Делает амфоры (большие глиняные сосуды для вина и масла). Хорошие амфоры. Но он не царь.

– Это не важно, – сказал Леонид.

– Важно, – Алкей усмехнулся. – Тебя будут бить чаще. Сыновей царей бьют больше всех. Чтобы никто не думал, что им что-то прощают.

Леонид сел на соседнюю циновку. Она была жесткой и пахла плесенью.

– Эвриад, – сказал он. – Он тоже сын аристократа?

– Эвриад? – Алкей скривился. – Его отец – один из геронтов. Богатый. Он здесь главный среди младших. Его боятся.

– Я его не боюсь.

– Зря. Он убьет тебя, если ты не будешь бояться.

– Он уже пытался. Я жив.

– Пока да.

Алкей замолчал. Леонид лег на циновку и закрыл глаза. Спать хотелось невыносимо, но тело не слушалось. Боль пульсировала в висках, в носу, в груди. Он лежал и слушал, как плачет мальчик в углу.

Потом плач прекратился. Кто-то подошел к плачущему. Раздался глухой удар – ногой по животу. Ирен вернулся.

– В агоге не плачут, – сказал он равнодушно. – Запомните это все. Слезы – позор. Позор наказывается.

Наступила тишина. Даже тот мальчик перестал всхлипывать.

Первый день в агоге начался с черной похлебки.

Ее принесли в большом глиняном котле двое илотов (государственных рабов, в основном из покоренной Мессении) – молчаливые, сгорбленные, с лицами, на которых застыло выражение вечной покорности. Запах от похлебки шел такой, что у Леонида свело желудок. Пахло уксусом, кровью и чем-то горелым.