Не мужик – огонь!

Глава 3. Ночной жрец

Ветер вздымал песок. Казалось, земная твердь вздыбилась и смешалась с небом. Песчинки забивали глаза, ноздри, легкие, опаляя и иссушая, лишая возможности дышать и двигаться. Колесницы врага осыпали воинов стрелами, пробиваясь сквозь их ряды. Войско Та‑Кемета дрогнуло под смертоносным дождём. Чернокожий военачальник в золоченых доспехах что‑то кричал, но за воплями раненых, ржанием лошадей и воем ветра невозможно было что‑либо расслышать. К тому же его крики всё равно ничего не решали: воинов Долины Нила теснили, ещё чуть‑чуть – и враги хлынут в образовавшуюся брешь. Но вместо того чтобы скомандовать отступление, золотой воин встал в полный рост и расправил плечи. На воздетых вверх руках блеснули наплечные браслеты. Он поднял лицо к солнцу и что‑то крикнул. В последний раз, потому что теперь все лучники противника сосредоточились на нём.

А дальше случилось то, что может быть только во сне: казалось, сам воздух вокруг безумного воина Та‑Кемета уплотнился и засиял. Почуяв угрозу, возничие пытались развернуть коней. Но куда там!

Да и было поздно.

Воин вспыхнул, и ужасное пламя охватило вся вокруг, выжигая своих и чужих, живых и мёртвых, обугливая и распыляя пепел…

Я вывалилась из сна и ещё какое‑то время не могла сообразить, где нахожусь. Сердце безумно стучало, дыхание было тяжелым, словно после секса. Вот это жаль, что «словно», над этим следовало поработать, но перед глазами стоял безумный карающий огонь. Вот это меня накрыло!

Я скинула тяжелое одеяло и села, погрузив стопы в ворс прикроватного половичка. Из окна слепило фонарём. Почему я его не выключила с вечера? Медленно и неохотно в голове всплыл ответ: потому что рядом был пожар, и на пепелище мне причудился труп. Потом красавчик‑капитан проводил меня до дверей, а что было после, я вообще не помню. Хороший укольчик мне вкололи, молодец ураган‑парамедик, жаль что быстро выветрился, не иначе как самумом из сна. В груди всё еще грохотало, как молотом по наковальне, и тело будто вибрировало от этих ударов мелкой дрожью. Я поднялась, сделала пару шагов до тумбочки, выдавила из блистера таблетку успокоительного и запила остатками воды в кружке.

Воды оказалось мало. Слишком мало, чтобы утолить жажду. Скорее всего, это побочка от укола. У всего всегда есть рациональное объяснение, если хорошо поискать. Странный сон – причудливая смесь из бабушкиной идеи фикс о происхождении рода от величайшей женщины‑фараона Хатшепсут, пожара и галлюцинации с браслетом. Похоже, кому‑то нужно взять отпуск, подцепить в какой‑нибудь забегаловке мужика и переключиться с истории Древнего Египта на что‑нибудь более… осязаемое. Возможно, я простыла, пока ждала на улице, и у меня температура. Это бы объяснило и жажду, и жар во сне, и озноб. Нужно спуститься в кухню, там аптечка с градусником и кран с водой. Я закуталась в стёганый халат – первый этаж практически не отапливался, так, чуть‑чуть, чтобы не околеть. Натянула на ноги домашние пушистые сапожки и почапала вниз.

Окна спальни выходили на подъездную дорогу, а на противоположную сторону, обращённую к лесу, свет фонаря не попадал. Закрыв дверь в спальню, я сразу оказалась в кромешной тьме. Молодой месяц размытым бледным пятном не столько светил, сколько робко намекал о себе, не в силах пробиться через снеговые тучи. Нащупав перила, я осторожно двинулась по лестнице. На первый этаж ведут двадцать четыре ступеньки, потом узкий глухой холл прихожей, похожий на футляр, а в столовой от фонаря будет почти как днём, только ночью. Потом, на обратном пути, я его выключу и спокойно досплю.

Хотя на счёт «спокойно» – это не точно. Странный, слишком реалистичный сон не отпускал. Это же как загажен, неизлечимо инфицирован мозг, что даже во сне у меня египтяне осознаются «воинами Та‑Кемета»? Та‑Кемет, «Чёрная Земля», – так в древности жители Египта называли свое государство. Египтолог во мне отметил, что воображение нарисовало весьма реалистичную картину боя, оружия и доспехов. Самовоспламенение – вот это никак в историческую реальность не укладывалось. Как причудливо подсознание вплело в сновидение символ священной птицы Бенну – египетского прообраза Феникса – с браслета! Учитывая, что браслет мне тоже причудился. Он же правда причудился? Ну куда бы он делся вместе с трупом, если бы был? Нет‑нет, срочно в отпуск, размягчать кору больших полушарий в мыльных операх и удовлетворять голодное либидо. Вот если красавчик‑пожарный позвонит, я сразу ему скажу «да». Прямо вместо «добрый день»!

Примерно как «нет» – офицеру Гарнеру. Только «да».

Внизу было ощутимо холодней, чем в спальне. Или всё же знобит? Я обняла себя руками за плечи и, слегка подрагивая, ускорила шаг. Тем более что из столовой, спасибо открытой настежь двери, падало достаточно света, чтобы я не боялась обо что‑нибудь споткнуться. Ну да, я такая хозяйка, что осторожность в темноте не помешает. И что? Зато когда светло, у меня можно ходить совершенно спокойно!

Но когда я ступила в столовую, у меня возникли серьёзные основания полагать, что на счёт «совершенно спокойно» я погорячилась. Из кухни слышались звуки биологического происхождения. Бесшумно вернувшись в мягких домашних сапожках обратно в холл, я прихватила со стойки под клюшки для гольфа самую тяжёлую. Она и её приятельницы вместе с подставкой достались мне в наследство от прежних хозяев дома. Теперь, вооруженная, я чувствовала себя спокойнее. Впрочем, страха я и не испытывала. Настороженность, сосредоточенность, разумная осторожность и желание выгадать для себя наиболее выигрышную позицию в драке.

Страх… страх размывался. Размазывался о мою уверенность в том, что я способна справиться с абсолютно любым угрожающим мне человеком. Если, конечно, речь идет о прямом физическом столкновении.

Кухня располагалась в самом углу дома, и света ей доставалось меньше, чем столовой. Но должно было хватить, чтобы рассмотреть, кто же там чавкает, как последняя свинья. Я бы посчитала, что через подвальное окно в дом забралась бездомная собака. Но где бы она нашла, чем почавкать, у меня в кухне, вот вопрос? Поудобнее перехватив рельефную рукоятку клюшки в ладони, я толкнула дверь.

…И клюшка с оглушающим грохотом шмякнулась на пол.

Матерь божья! Я автоматически отметила про себя, что делаю успехи – не чертыхаюсь, папа может мною гордиться!

Возле распахнутого холодильника, ссутулившись, стоял голый мужчина. Он был совсем‑совсем без ничего, даже без кожи. То есть кожа у него всё же была, но… такая себе кожа, очень условная. В тусклом свете казалось, что её нет вовсе, только розовые мышцы. Словно накипные лишайники, уродливыми заплатками по поверхности тела были разбросаны черные шершавые пятна, очень похожие на обугленные покровы. Розовато‑белёсые тяжи свежих рубцов тоже не добавляли привлекательности этому ходячему анатомическому атласу.

На стук клюшки он резко обернулся. Мужик, ну зачем ты это сделал?

Он был реально страшный. Фредди Крюгер заплакал бы сейчас от зависти. Я даже попыталась ущипнуть себя за руку – говорят, что это помогает понять, спишь ты или нет. Не знаю, мне не помогло. Мужик поднял на меня мутный взгляд, отчаянно стискивая в руках курицу‑гриль, которую до этого рвал зубами, жадно вгрызался, давясь и, кажется, глотал, не жуя. И курица, которую я только вчера купила, выпала из его рук.

Так‑то я его понимала. Но это была моя курица! Мало того что он её почти всю сожрал, так ещё повалять решил то немногое, что осталось! Разумеется, я не собиралась доедать, но сам принцип! К тому же мне за ним убирать. Ладно, ты припёрся в чужой дом в чём мать родила. И даже чуть меньше. Ладно, украл мою еду. Но какого… какого резона ты валяешь её по полу? Я, между прочим, за неё деньги заплатила!

– Отошёл, – спокойно (очень спокойно!) скомандовала я, медленно приседая, чтобы поднять клюшку.

Ощущение было, как будто передо мной дикий зверь. Ну… во всяком случае, не слишком‑то разумное существо.

Также плавно выпрямившись, я клюшкой указала «гостю», куда именно он должен отойти.

Он послушно попятился, не отводя от меня взгляда. Так, будто… не знал, чего от меня ждать? Опасался? И это усиливало сходство с забредшим на чужую территорию хищником (хотя бы потому, что травоядные не жрут чужих кур). Однако человеческую речь изуродованный мужик явно понимал: он отступил, когда я потребовала.

Хотя росточком был высок. И плечами широк. И мышцы были о‑го‑го! Как у него обстояли дела с другими частями тела, представляющими интерес для женщины, рассмотреть было невозможно из‑за стоявшего между нами стола. Может, не стоило просить его отходить? Или попросить, чтобы он отошёл вместе со столом?

«Гость» бросил на курицу полный тоски взгляд, переступил неуверенно на месте, чуть сменив положение корпуса… И тут я увидела наконец то, что не заметила сразу: на его плече был браслет.

Прости, папа, но на мой взгляд в данной ситуации я имею право это сказать: ах вы ж чертовы засранцы при форме и полицейских значках! И ведь вы почти убедили меня, что это у меня глюки и непорядок с нервишками!

Да чтоб вам…

Чтоб вам икалось, придуркам ленивым.

Чтоб вам выйти ночью на кухню попить водички – и встретить голого мужика в браслете на босу руку!

Чтобы вам обоим по выговору вкатили, лишили премии, отгулов – а потом еще и неполное служебное соответствие объявили!

Потому что за мужика я ручаться не взялась бы, но широкий золотой браслет с орнаментом у него на плече был тот самый. Который мне якобы «причудился».

Так причудился или нет?

Был труп или не было?

Храни боже парамедика, который вколол мне успокоительное: сейчас эти вопросы волновали меня куда меньше, чем вопрос прикрытия естества моего ночного посетителя. А вопросы о браслете, пожаре и методе проникновения в мой дом я задам чуть позже.

– Прикройся. – Я сняла с крючка фартук и швырнула мужику.

Разумеется, недокинула. Но он сумел поймать. Сделал пару шагов вперёд и поймал. Ну что я могу сказать. Пожалуй, это было единственная часть его тела, на которую можно было смотреть без слёз. Но я никому не расскажу об этой своей мысли, потому что Фрейд из неё бы написал пару диссертаций.

Уродец, к счастью для себя, мысли мои не читал, а послушно обернул чресла.

– Отойди!

Я предупреждающе качнула клюшкой, хотя реальной необходимости в этом не было. Мужик приказов слушался. Вот и теперь он беспрекословно отступил назад, в небольшую прихожую с лестницей в погреб. Может, я забыла закрыть там дверь? В доме, проект которого был датирован тысяча девятьсот восемнадцатым годом, было целых три крыльца. Главное – от подъездной дороги, заднее, которое выходило на открытую веранду с противоположной стороны, и боковое, которое вело в кухню и когда‑то предназначалось для слуг. Я редко пользовалась боковым входом. Практически никогда. Вполне возможно, она не заперта уже пару месяцев, а я бы и не подозревала, если бы не этот несчастный.

Я приблизилась, держа клюшку на весу. Скажем честно: вряд моё оружие для него представляло опасность. С разницей между им и мной в росте и весе, он мог рассчитывать легко его отобрать. Правда, в этом случае у него были все шансы познакомиться и с причинами, по которым я не сомневалась, что один на один справлюсь с любым человеком, и с клюшкой – причем настолько близко с ней обычно знакомятся не гольфисты, а мяч.

Когда меня выносило в режим берсерка, рассудок отключался, а когда возвращался, узнавал обо мне много нового. Такого, о чём бы предпочёл и далее находиться в неведении. То ли уродец это чувствовал, то ли в самом деле не представлял опасности, а, напротив, сам находился в беде. Почему‑то от него не веяло угрозой. Но, возможно, это отупляющий результат седатива.

Осторожно, стараясь по дуге обходить незнакомца (незачем сокращать дистанцию между нами на удобную для броска), я подошла туда, где до этого стоял «гость», и аккуратно толкнула ногой дверцу холодильника. Мог бы и сам закрыть, между прочим! «Не моё – не жалко!»?

Подтянув к себе курицу клюшкой, я подняла её. Думала, он жрал её прямо так, холодной. Но нет, тушка (вернее, то, что от неё осталось, и это была меньшая часть) была тёплой. Я планировала обдать её кипятком. Но голодный взгляд говорил, что обожженный бедолага может не дождаться, пока чайник вскипит: или тут же окочурится, или найдёт другую пищу. Не хотелось думать о том, что может ею стать. Или кто. Поэтому я просто помыла курицу под краном, положила на тарелку и поставила на стол.

– Садись и ешь! – снова скомандовала я.

Обожженец вновь послушался, устроился за столом и вцепился в куру двумя руками и всеми зубами. Всё же сидя он казался менее опасным. Хотя бы из‑за роста. Ну и нападать из положения «сидя за столом» сложнее, чем из положения «стоя». Понаблюдав немного за нездоровым аппетитом непрошенного гостя – похоже, в последний раз он ел в прошлой жизни, – я решила, что можно перейти ко второй части: допросу.

– Ты вообще живой или зомби?

– Хрям‑ням‑чвак‑чвак. – Мужик пожал плечом и почесал его жирной (фу!) рукой, сдирая коросту, под которой обнаружилась розовая кожица.

– На сырое мясо не тянет?

– Чвак‑ням‑хрум‑хрум! – Он помотал головой и показал пальцем на курицу, от которой оставалось всё меньше курицы и всё больше скелета.

– А говорить ты умеешь?

– Мням! – Он кивнул.

– А почему не говоришь?

– Мням‑чвак?! – Он поднял ошеломлённый взгляд.

Я набрала полные лёгкие и медленно выдохнула. Это я после укола и таблетки! Налила себе воды из чайника. Вообще‑то именно за нею я и шла.

– М‑м‑м! – Мычание вышло очень жалобным. Уродец показал пальцем на меня, не переставая молотить челюстями. Теперь он перешёл к косточкам, с которых сначала обгладывал хрящи, а потом обгрызал пористые концы. И почесал щеку, сцарапывая подсохшие струпья.

Я налила воды в другую чашку и шмякнула её рядом с тарелкой. А следом плюхнула коробку с вытяжными салфетками. Ты мужик или свинья, ну правда! Салфетки он словно не заметил, а чашку осушил одним глотком и протянул её, как нищий прилипала за милостыней. Я налила снова, и чашка опять опустошилась в мгновение ока.

Курица закончилась, но явно не голод. Незнакомец перешёл на тоненькие куриные ребрышки. Достаточно ли во мне гуманизма, чтобы накормить голодного, голого, обгорелого мужика, который неизвестно как появился в моём доме посреди ночи? На улице, между прочим, не лето. Уже почти зима, судя по крупным хлопьям, падающим за окном. Не знаю, что там думал гуманизм, а здравый смысл подсказывал: если еды не дам ему я, он возьмёт её сам. Приблизилась к холодильнику, распахнула. Не густо. Достала из морозилки рыбные палочки с рисом, включила микроволновку и поставила на стол молоко с батоном. Уродец закивал головой и присосался к горлышку тетрапака. Что же с ним такое произошло? Сердце сжималось от жалости, как при виде бездомной собаки.

– Пока ты ешь, можно посмотреть браслет? – осмелилась спросить я. С такого расстояния было сложно разглядеть детали чеканки, а руки чесались подержать его в руках. При первом знакомстве мне почему‑то показалось, что вещь старинная, несмотря на блеск свежеотполированного золота.

Хотя потом и усомнилась, отнесла к новоделам.

Уродец помотал головой. Странно было бы ожидать чего‑то другого. Но всё же я надеялась на какую‑то благодарность.

– Не снимается, – коротко пояснил мужик. Просипел, точнее.

– А откуда он у тебя?

Уродец пожал плечами.

– Давно?

Снова пожатие плеч.

– Не помню.

– Кто ты?

Снова пожатие плеч и мотание головой.

– Не помню.

– Даже как тебя зовут?

Незнакомец на какое‑то время перестал жевать.

– Кажется, Зак, – проговорил он с набитым ртом и допил остатки молока. – Но не уверен.

Звякнула микроволновка. Я достала упаковку с готовым ужином и поставила её перед бедолагой вместе с ложкой. Обезображенное лицо на секунду осветилось счастьем. Я всё же вскипятила чай. В кухне всё ещё было холодно, хотя адреналиновая встряска меня немного согрела. Но кружка горячего чая грела лучше. Я и гостю налила.

– Слушай, тебе же холодно! – До меня вдруг дошло, что я‑то в тёплых сапожках и халате, а этот‑то вообще без ничего.

– М‑м! – «Кажется Зак» помотал головой и поднял взгляд от тарелки. – Я очень страшный, да?

Оу, мозг обожженца, получив дозу глюкозы, стал выдавать осмысленные предложения! И предположения.

– Ты не видел себя в зеркале?

Он помотал головой. Он продолжал есть, но уже без той звериной жадности, которая была в самом начале.

– И не смотри, – посоветовала я от чистого сердца. – Совсем ничего не помнишь?

Он задумался, глядя в тарелку. Там оставалось несколько рисинок. Он старательно сгрёб их ложкой в кучку, собрал и отправил в рот. Прожевал. И наконец ответил:

– Не знаю.

– Есть ещё хочешь?

– Нет, спасибо. Только пить. – Он взял в руки кружку. – Я заплачу́.

– Как? – не сдержала я сарказма.

Он пожал плечами. На руке блеснул браслет. Интересно, все же подделка или нет? Зак почесал лысый затылок, и изуродованное рубцами и струпьями лицо исказилось.

– Больно? – Сердце отчего‑то сжалось.

Обожженец привычно помотал головой. Видимо, речь давалась ему тяжело. Голос звучал хрипло и надсадно:

– Чешется. Сильно. Везде.

Подмывало спросить, когда он в последний раз мылся. Но если Зак не был уверен в своём имени, вряд ли сможет вспомнить, когда принимал душ.

Он зевнул и потёр глаза, лишённые ресниц. Как‑то ненавязчиво в голове всплыл вопрос: ну накормила, молодец. А дальше что?

Глава 4. Вспомнить всё!

Хотелось жрать и забиться поглубже, куда‑нибудь в укромное место и отсидеться. Эти желания ощущались диаметрально противоположными, и желание жрать побеждало. Тело, там, где я мог его видеть, выглядело, словно реквизит к фильму ужасов, а ощущалось… Вот как если бы пласт теста пропустили через лапшерезку, а потом то, что получилось, зачем‑то снова смяли в небрежный комок, и теперь каждая полоска в нем не только болит, но и не уверена, что прилипла на свое место. И всё, просто всё чесалось! Держать себя в руках стоило неимоверных сил. Мне, кажется, доводилось чувствовать себя и хуже, но не припомню, когда.

Кто я? Да я в себя пришел, когда ты ненавязчиво помахала своей клюшкой, а своё имя вспомнил только после того, как ты о нем спросила…

Кто я? Интересный вопрос. Хотелось бы знать на него ответ. Но пока у меня его не было. Пока у меня была амнезия. Я откуда‑то знал, что обстановка в кухне, где я сейчас находился, – настоящий, хоть и запущенный, антиквариат, исключая современный холодильник, микроволновую печь и электрический чайник. Я знал, как ими пользоваться. И даже оценил марку техники как недешёвую, и был в курсе, что она входит в противоречие с общей обстановкой дома. Я смог вспомнить своё имя, кажется, настоящее. Всё убеждало меня в том, что у меня ретроградная амнезия, а это обычно проходит.

О, я знал, что такое ретроградная амнезия! Может, я врач? На этот вопрос мозг среагировал и подсказал, что судя по рубцам, у меня были ожоги третьей степени. Но при стопроцентной площади поражения люди с такими повреждениями не выживают.

Всё‑таки медик?

Однако я понятия не имел, как такое лечить. Наверное, всё же нет. Тогда кто? Точно не нищий бомж, потому что когда говорил, что заплачу, я был твёрдо уверен, что в состоянии это сделать. Это вылетело автоматически. Хотя прямо сейчас деньги взять, прямо скажем, мне было неоткуда. Из чего возникал следующий вопрос: как я оказался в таком виде там, где нахожусь? К сожалению, хозяйка не знала на него ответ. По её реакциям я был в этом убеждён, хотя откуда убеждённость бралась, понятия не имел.

Хозяйка была миленькой. Достаточно высокой, стройной, но не тощей. Копна довольно темных, – точно цвет при свете уличного фонаря различить было сложно, но не черных, – волос обрамляла округлое скуластое лицо. Большие глаза. Сочные губы красивой формы, в которых читалась страстность натуры. Зачем мне это читать в моём нынешнем облике, оставалось очередным вопросом без ответа. Если моё лицо выглядит так же, как остальное тело, вряд ли это знание мне пригодится.

Как же всё чешется, кто бы знал! Если бы у меня были волосы, я бы подумал, что это вши. Или блохи. Но на чем им держаться? Я же безволос, как коленка, везде, куда мог дотянуться взгляд. И руки, чтобы почесаться.

Порция готового ужина в магазинной упаковке стремительно таяла. Я не то чтобы наелся, – тело требовало больше пищи, – но есть уже было просто некуда. Желудок был набит под завязку. Не говоря уже о том, что любое гостеприимство имеет границы. Хозяйка и так проявила его на двести из ста возможных баллов. Если бы ко мне в дом явился голый обожженный мужик и влез в мой холодильник, я бы его попросту пристрелил.

О! «Пристрелить» не было фигурой речи! Я действительно это мог. У меня было оружие, и я умел им пользовался. Однозначно.

– Полагаю, спрашивать, на какой адрес вызвать такси, бессмысленно? – задала вопрос на удивление бесстрашная девушка.

Или глупая.

Возможно, она никогда не слышала о маньяках.

Я о маньяках слышал. Без вариантов. Возможно даже, я был одним из них, но прямо сейчас не испытывал ни потребности убивать, ни совершать насилие. Помимо желания жрать, пить и чесаться, я хотел только спать. Так, что с трудом сдерживал зевоту. Поэтому вне зависимости, являлся я маньяком или нет, до утра был полностью безобиден.

Не дождавшись моего ответа, хозяйка продолжила:

– Совесть не позволяет мне выгнать на мороз человека, которого я только что спасла от голодной смерти. – В её тоне сквозила лёгкая насмешка. Я мог её понять, хотя юмора ситуации не разделял. – Поэтому я позволю вам переночевать здесь, Зак.

– Это очень щедро. – Голос слушался меня с трудом. Нос, горло, лёгкие – всё саднило. – Но сначала вы помоетесь.

Вода! Мыться! Всё внутри вдруг всколыхнулось предвкушением от этой мысли. Это было правильно и необходимо. И даже важнее, чем спать.

– С радостью! – прохрипел я.

– Вот это меня вообще не интересует: с радостью или нет. Спать вы будете в комнате для завтраков.

– Где?! – Комната для завтраков?! В моей прежней жизни это определённо было излишеством.

– Вот там. – Хозяйка мой вопрос истолковала по‑своему и ткнула пальцем вправо от себя. – Идете по коридору, и направо будет маленькая комнатка. Думаю, в ней будет проще согреться, чем в столовой или гостиной. К тому же оттуда можно пройти в гостевую ванную. В комнате вы найдёте скамейки, их можно составить, чтобы лечь. Я поищу что‑нибудь надеть, постелить и укрыться. Второй этаж мой. Ни при каких обстоятельствах не советую туда подниматься. Я могу неправильно истолковать ваши намерения, и это окончится для вас плачевно.

Видимо, у неё всё же было, чем защищаться, раз она говорила об этом так решительно. Почему‑то от этой мысли мне стало спокойнее. Не за себя – за неё. Наверное, я всё‑таки не маньяк. А если маньяк, то очень совестливый.

Пока хозяйка умчалась собирать обещанное «приданое», я прошёл в указанном направлении и действительно обнаружил в конце узкого коридора, уходящего из кухни, комнатку. Если кухня была освещена уличным фонарём, то с этой стороны дома было практически темно. В слабом свете месяца глаза различали лишь общие контуры. Помещение было почти квадратным, футов восемь‑девять в длину, не больше. У окна стоял стол и два узких коротких диванчика. Работающим в четверть силы сознанием я пытался сообразить, как тут можно устроиться на ночлег, и тут черепную коробку буквально взорвало ярким электрическим светом. Это было реально больно! Свет словно лазером прожёг рыхлые мозги до самых затылочных костей. Я зажмурил глаза и закрыл их ладонями, но это было ужасно! Кажется, я даже застонал, точно не могу сказать, мне было не до контроля.