(не)жена для олигарха

Глава 3. А кто в чём виноват?

Но сейчас я не позволяю себе раскисать. Наоборот, быстро мобилизуюсь, стряхиваю с себя оцепенение и бегу искать бабушку. Нахожу её на кухне у раковины, полной грязной посуды.

Бабушка, в отличие от меня, уже успела переодеться, и снова вся в делах и заботах.

Увидев меня, она всплёскивает руками, роняет тарелку, та бьётся вдребезги.

— Сашка! Ты чего? На тебе лица нет!

Она кидается ко мне, обнимает, стягивает у меня на груди разорванный лиф.

— Прости меня, девчонка, — со всхлипом говорит она, — отдала тебе ироду. А он, теперь, поди, деньги назад отзовёт.

Машу рукой:

— Чёрт с ним и с его деньгами, ба. Меня он не тронул. Только платье и порвал. Дело не во мне, — и, собравшись с духом, выдаю главное: — Дедушке плохо… его доктор звонил.

Теперь уже бледнеет бабушка, оседает на табурет, хватается за грудь.

Ой, только бы ей ещё плохо не стало! Только не бабуля моя!

— Думаешь, этот басурман лапу приложил? — бабушка кивает за окно, где некогда красовались иномарки моего покупателя и его сопровождающих.

— Не исключено, — грустно контактирую я. — С него станется.

— Значит, не тронул он тебя? — интересуется она.

— Не тронул, — отзываюсь эхом.

— И то хлеб, Сашка. Хоть позора бесчестия на тебе нет. А деда вытянем. У меня от беды совсем мозг поплыл. Забыла я про шкатулку, которую мой Семёныч дарами наполнял. Кольцо, что у тебя, колье жемчужное, серьги — это лишь малая толика. Мы, Сашка, с тобой и сами олигархи. Щаз поедем в город, в ломбард. К другу моему старому, Израилю Бройману. Денег выручим. Выдюжим, Санька, не горюй. — И плюёт три раза через левое плечо: — Тьфу, Карпыч, бес проклятый! Совсем меня попутал!

Анатолий Поликарпович Седых — наш глава, только в народе его все Карпычем или, вовсе, Карпом зовут. За уныло-рыбье выражение лица. И сейчас он явно встаёт у меня перед глазами, и так и вижу, как бабушку обхаживал и уговаривал. Небось, сам корысть имел. Но сейчас не о нём речь. Бабушка права — надо срочно ехать в город.

— Так давай собираться. Василия попросим — он отвезёт. А с близняшками тёть Оля посидит.

Бабушка вздыхает и встаёт с табурета:

— Идём, детка.

В моей комнате бабушка помогает мне раздеться, костеря Демидова за то, что тот платье изувечил.

— Ну, ничего, — утешает она сама себя, — тут зашью, тут заделаю, тут вставку подгоню. Лучше прежнего будет.

— Конечно, будет, — чмокаю её в морщинистую щёку. — Ты ж у меня волшебница…

А потом вспоминаю, как Демидов обзывал бабулю ведьмой, и понимаю, что я недалека от истины.

Быстро переодеваюсь в свою любимую длинную серую льняную юбку с широким кружевом по подолу, лёгкую блузу в народном стиле, заплетаю волосы в косу, хватаю сумку — она у меня плетённая из соломки — и, сунув ноги в кожаные коричневые балетки, выбегаю во двор.

У ворот уже нас ждёт Василий на своём УАЗике.

Бабушка устроилась рядом с ним, на пассажирском сидении, а я забираюсь назад.

Успеваю заметить, что на коленях бабушка держит деревянную шкатулку, свою сокровищницу, как в детстве я её называла. И мне жаль немного вещицы, которые там. Ведь некоторые самой бабушке в наследство достались от её бабушки — дочери тех самых ссыльных революционеров, чья кровь, порой, даёт о себе знать и во мне.

Прыгая по ухабам нашей убитой в хлам дороги, Васькин УАЗ несёт нас в сторону города. Но проехать мимо поселковой администрации никак не получается — путь только один. А здесь нас уже ждут.

Карпыч едва ли не наперерез машине бросается.

— Стой! Стой, окаянные! — орёт и руками машет.

Васька тормозит.

Пухлое красное лицо поселкового главы появляется в окне.

— Урусовы! Стервы! Вы что ж это натворили, а? Мне сейчас от губернатора звонили! Теперь проверками замучают, инспекциями… А в школе водопровод не доделан. В столовой, где наших аграриев потчуют, новое кухонное оборудование не завезено… Ой, что будет?! Ты, Санька, совсем там в своём городе охренела! Родное село не ценишь? Не могла что ли ноги перед этим богачом раздвинуть, а?

Я сжимаюсь в комок от его обвинительных речей, а главное от той истерики, что сквозит в голосе бедняги… Низко мстит Демидов. Грязно. Знает же, что финансирование в селе — с гулькин нос. Наш Карпыч всё пороги районной администрации обивает, но и там ответ один: «Денег нет, но вы держитесь». А штрафы на него выписывают. Проверяющим службам и дела нет до того, что все недостатки давно были бы устранены, если бы все проекты финансировались нормально. Но Карпыч у нас честный, откаты не признаёт.

Из-за этого мне особенно стыдно и обидно. Знаю же, что бьётся он, как рыба об лёд. Потому и ухватился за такую гадкую идею, как продажа моей девственности. Это он не со зла, а от отчаяния, как и бабуля.

Я вздыхаю.

А бабушка показывает Карпычу свою сокровищницу.

— Не переживай, Анатолий, прорвёмся, как молодёжь говорит. Сейчас золотишко продам — и тебе на водопровод будет.

Карпыч утирает слезу.

— Золотой ты человек, Никитична, — говорит он. — Пущай бог тебя хранит. И прости, что на внучку твою наорал. И ты, Санёк, — уже ко мне, — прости.

Киваю:

— Ничего страшного. Я понимаю. Вы же не со зла.

— Здоровья вам, и Семенычу скажите, чтоб поправлялся скорее. А то мне на рыбалку не с кем…

Наконец, отпускает нас, и мы мчимся в город.

Сначала бабушка просит остановить возле лавки своего знакомого — Израиля Исааковича Броймана. Я удивлённо оглядываю заведение, в котором мы оказываемся. Столько лет прожила в городе, а о том, что здесь самая настоящая лавка старьёвщика есть, и предположить не могла. Впрочем, бабушка с дедушкой делали всё возможное, чтобы я не думала, откуда берутся деньги и уж точно не бегала по ломбардам.

Сейчас старый еврей, которого окружают настоящие антикварные диковины, с важным видом рассматривает всю, выложенную бабушкой на стол, ювелирку.

— Дореволюционные вещи, говоришь, — уточняет он. Бабушка кивает, а ростовщик называет цену в три раза ниже той, которую действительно стоит отдавать за эти вещи.

Бабушка препирается довольно долго. Там одно кольцо из червонного золота с огромным рубином тянет в два раза больше, это даже мне понятно.

Спор наконец угасает: они всё-таки сходятся в цене. Конечно, бабушка погорячилась, когда обещала с этих денег ещё и Карпычу помочь, но на лечение дедушке точно хватит.

И теперь уже мы мчим к больнице, довольные собой и почти счастливые. Однако есть у нас одно семейное проклятье — нельзя нам радоваться. И радость, действительно, тут же слетает, когда у подъезда больницы замечаем знакомые иномарки, а из дверей клиники выходит Демидов в сопровождении главврача…

Мне хочется выскочить, набросится на него и расцарапать эту красивую самодовольную рожу. И я уже даже делаю попытку выбраться из машины, но Василий удерживает меня.

— Сидеть! — неожиданно строго рявкает друг, и я падаю обратно. — По-моему, мы все и так с ним дров наломали. Не нужно усугублять ситуацию.

— Вась! Ты чего?! — возмущаюсь я. — Ты же сам Карпыча слышал. Ему уже от губернатора позвонили. А меня доктор дедушкин ошарашил тоже после отъезда этого Демидова!

— Это вовсе ничего не значит, — говорит Василий, глядя на меня сурово, — просто череда совпадений. В администрации губернатора, скорее всего, началась череда плановых проверок подготовки к осенне-зимнему сезону, а доктор позвонил, потому что дедушке, тьфу-тьфу, конечно, стало хуже.

— Но Демидов же вон! — указываю на этого супостата, который сейчас садиться в одну из машин.

— Какая разница, Саш! — это уже вклинивается бабушка. — Я вот с Васей согласна: мы тут сидим, придумываем, накручиваем, а всё может и совсем не так быть.

— А как? — взвиваюсь я, зло глядя на то, как Демидов и его подельники спокойно отъезжают от клиники. Проносятся мимо нас, не обратив внимания. И я бы хотела, что так же Демидов исчез и из моей памяти: вжух — и нету! Как фея волшебной палочкой махнула. Но у нас не сказка, а реальная жизнь.

— Вот пойдём и проверим, — предлагает бабушка, выбираясь из машины.

Предательница. Как быстро на Васькину сторону переметнулась! А недавно разделяла мою версию — Демидов во всём виноват!

Но сейчас бабушка, не оглядываясь на меня, спешит в клинику, а я, едва ли не путаясь в длинной юбке, семеню за ней.

У входа мы настигаем главврача, и бабушка тут же принимается его обихаживать.

— Любезнейший! Уважаемый! Тут у вас в больнице супруг мой недужит. Можно мне с вами на счёт него словом перекинуться? — бежит следом за длинноногим доктором, в глаза ему заглядывает. Я стараюсь поспевать следом и слушать внимательно.

Доктор чуть приостанавливается, внимательно смотрит на бабушку, а потом, словно до него только дошло, что именно она ему предлагает.

— Вы никак, гражданочка, взятку мне всучить хотите? — говорит, а в низком голосе — злость и сталь. Вон, аж лысина у самого вспотела, так волнуется.

— Боже упаси! — показательно крестится бабушка. — Что вы! Чисто вознаграждение. За труды! — и лезет в сумочку, куда сложила вырученное у Броймана.

Врач аж подпрыгивает на месте.

— Да что вы себе позволяете! А ну идёмте в кабинет! И кто лечащий у вашего мужа?

Вклиниваюсь в беседу:

— Лечащий врач говорил со мной. Он не представился. Вернее, звонил на домашний. А связь у нас плохая. Срывалась и помехи были.

Доктор хмурится, прячет руки в карманах. Открывает дверь, пропускает нас обеих в кабинет.

Обходит стол, снимает трубку с огромного аппарата, набирает внутренний номер. Пока не прошло соединение, отодвигает трубку от уха и спрашивает:

— Как фамилия и какое отделение?

— Урусов Павел Семенович, кардиология. Сердце у него, — поясняет бабушка.

Главврач кивает и говорит уже в трубку:

— Машенька, узнай мне в какой палате в кардиологии у нас Урусов Павел Семенович и кто у него лечащий? Да, буду очень благодарен. — Он отбивает звонок и переводит на меня тяжёлый проницательный взгляд (хирург, не иначе, решаю я, как скальпелем вскрывает). — А вы, гражданочка, попробуйте вспомнить, что именно говорил вам наш сотрудник.

Подбираюсь, теряюсь под его тяжёлым взглядом. Он напоминает мне нашего профессора по общей библиографии. Тот смотрел так же пронизывающе.

— Говорю же, — лепечу я, — помехи были сильные на линии. Толком расслышать ничего не удалось. Только что состояние ухудшилось и что всё плохо.

— И поэтому вы решили, что нужно хватать все, что есть сбережения и мчаться в больницу — жизнь вашего родственника у судьбы выкупать?

Мне вдруг становится мучительно стыдно. Не расскажешь ведь чужому человеку о Демидове, параллелей не проведёшь. Ёжусь, сжимаюсь в комок. Бабушка похлопывает по руке, бледно улыбается — подбадривает, значит.

В это время раздаётся звонок.

— Стешин, хорошо…— говорит главврач, должно быть, обращаясь к той самой Машеньке. — Зови его сюда.

Вскоре в кабинет врывается худощавый невысокий человек средних лет.

— Алексей Дмитриевич, — грозно обращается к нему главный, — вы что ж это заведение позорите и у честных граждан деньги вымогаете, а?

Лечащий нашего дедушки аж подскакивает на месте.

— Откуда такие сведения?

— А вот, полюбуйтесь, — главврач указывает на нас, — гражданки Урусовы. Собрали все кровные и явились после вашего звонка за родственника благодарить… — на слове «благодарить» он делает ощутимое ударение.

Кардиолог поворачивается к нам, безошибочно находит меня:

— Вы же Александра Павловна? — киваю, хотя дурное предчувствие буквально разъедает. — Так я же вам ясно сказал: было ухудшение, но сейчас всё не так плохо.

Вздыхаю. Гадские помехи, которые сожрали «не так». Рядом облегчённо вздыхает бабушка.

— Так что же, моему Пашке лучше?

— Ещё как лучше! — улыбается кардиолог. — Скоро домой приедет. Бегать будет.

— Да, — поддерживает его главврач, — а у нас тут буквально вот-вот посетил один обеспеченный человек… Ну и оказал солидную спонсорскую помощь.

Тут до меня доходит, кто этот спонсор. И вновь становится стыдно.

Глава 4. А теперь, душа-девица...

Надежда Ивановна просит меня выйти на работу даже раньше, чем я ожидала. И это к лучшему. Потому что, несмотря на то, что дедушка пошёл на поправку, события последних дней не отпускали меня. А работа с любимыми книгами поможет отвлечься, погрузит в дорогой для меня шуршаще-сказочный мир.

Я буквально выросла в библиотеке, но каждый раз переступая порог книжного храма, испытываю странное волнение. Кажется, прикрой глаза — услышишь тысячи шепотков. Это книги зовут тебя. У каждой — свой голос: нежно-мелодичный у сборников стихов, строго-профессорский у словарей и энциклопедий, страстно-экспрессивный у любовных романов, шипяще-жуткий у мистических историй… Различать голоса книг — это вовсе не фантастика и сверхспособность. Просто для меня каждая книга живая. Нет ничего страшнее зрелища, чем то, когда книге отрывают обложку, перед тем как отправить на макулатуру. Жестокая и бесцеремонная казнь книги.

Вот и теперь переступаю порог и замираю. Книги тоже замирают на полках, замолкают, настораживаются. Будто зверьки, которые обнюхивают чужака.

Заметив меня, Надежда Ивановна расплывается в улыбке:

— Ну что же ты застыла, Сашенька. Мы давно тебя ждём, — она обводит рукой книжные стеллажи. — Тут — твой дом и твои друзья.

И книги оживают, начинают говорить-говорить-говорить, наперебой. Приветствуют, поздравляют, просятся в руки.

Я прохожу за кафедру, вешаю сумку на спинку стула и понимаю, что мне хочется делать это изо дня в день. Сердце наполняет то ликование, которое мы чувствуем, когда обретаем дело всей жизни.

Надежда Ивановна права: это — мой дом, и я хочу здесь жить.

Работы оказывается много, и она тут же поглощает меня с головой. Я не виню старенькую заведующую за небрежно заполненную тетрадь статистики, за то, что книги расставлены не по отделам ББК,[1] заголовки выставок давно выцвели и измялись. Она, банально, ничего не успевала в силу возраста и одолевающих болезней. Для того и есть молодая смена, то есть я, чтобы вдохнуть в сельскую библиотеку новую жизнь.

И вдыхать я принялась сразу. Сначала нужно всё проветрить и обеспылить. Затем можно и более творческим заняться: например, нарисовать новые заголовки выставкам.

Надежда Ивановна рядом со мной и сама помолодела. Начала делиться секретами мастерства. Например, что в её время, когда цветной бумаги было не достать, буквы для заголовков вырезали из старых цветных журналов. Мне эта идея очень понравилась да и списанных журналов обнаружилась целая кипа. И закипела работа в нашем кружке «Умелые ручки».

Вырезая литеры, делюсь с Надеждой Ивановной идеями.

— Хочу мероприятие для детей провести. Квест по сказкам. Локации разобьём до самого озера. В завершение ребятня сможет искупаться и потом попить чаю со сладостями на берегу.

— Фантазёрка ты, Сашенька, — ласково пеняет мне пожилая заведующая. — Словес, вон, умных ненашенских понахваталась, а практики и практичности — ноль! За какие шиши чаепитие собираешься устраивать?

— Да хоть бы и за свои! — вскидываю голову. — На первых порах.

— Ой, Сашка-Сашка… Эта первая пора потом никогда не закончится. Только начни. Потом всё так и будешь делать за свои…

Расстраиваюсь, что реальность так жестко и в самом начале подрезает крылья. Но квест провести мне очень хочется. На практике в областной библиотеке они у меня просто замечательные выходили.

Возможно, наш разговор перекинулся бы на темы и вовсе нелицеприятные, но нас прерывают…

На пороге появляется Митька Старостин, главный бандит нашей девятилетки. Чуть отдышавшись от быстрого бега, мальчишка окидывает помещение библиотеки таким взглядом, каким, должно быть, чёрт смотрел бы на церковь. От вида книг его явно передёргивает. Но вот он замечает меня и едва ли не подпрыгивает от радости:

— Александра Павловна! Вас-то я и искал! Вас там у Карпыча спрашивают!

— Кто? — интересуюсь, а сердце ёкает от дурного предчувствия.

— Откуда ж я знаю? — разводит руками мальчишка. — Мимо пробегал, меня окликнули, велели вас найти и в администрацию направить. Я с ног сбился, пока нашёл. Никогда не подумал, что вы здесь!

Ну конечно, Митька из тех, кто и не предполагает, что на свете есть такое учреждение как библиотека.

Но я не обижаюсь. Откладываю ножницы, встаю, беру сумку и говорю Надежде Ивановне:

— Я мигом.

— Иди-иди, — добродушно говорит она, а сама приобнимает Митю за плечи: видимо, кого-то ждёт профилактически-разъяснительная беседа.

От библиотеки до администрации и впрямь недалеко — всего полквартала. У нас село маленькое, тут всё близко. Дорогой меня снедает любопытство: что могло понадобиться от меня Карпычу?

По лестнице на второй этаж буквально взлетаю, открываю дверь и замираю, занеся ногу за порог. Обоняние ощущает уже знакомый терпкий парфюм — что-то древесное, свежее, цитрусовое. Слух улавливает низкий раскатистый бас с красивыми бархатными вибрациями. А взгляд… он натыкается на другой — холодный, насмешливый, пронзительный… Взгляд ярко-синих глаз.

И, встретив его, я пячусь назад.

Но уйти мне, разумеется, не дают.

Анатолий Поликарпович поднимается из-за стола и идёт ко мне, всем своим видом показывая крайнее радушие. Будто дедушка. Того и гляди обнимет и по спине потреплет.

— Александра! Как хорошо, что вы пришли! — восклицает он, рукой показывая мне: проходи, мол, не стесняйся. Располагайся поудобнее, смотри, как я тебя продавать буду.

Разумеется, я не говорю всё это вслух, но через порог всё-таки перешагиваю: совсем не хочется, чтобы вся администрация слышала, о чём здесь пойдёт речь. По селу уже ползут шепотки. На каждый роток ведь не накинешь платок. Поэтому я дверь даже за собой закрываю: так-то лучше, хоть и ощущаю себя так, будто сама за собой выход из клетки с хищником захлопнула.

А хищник, судя по физиономии, доволен. Вон как скалится! Едва слюна с клыков не капает.

Но я не намерена тут антимонии разводить — меня ещё недоделанные выставки ждут. О чём и заявляю.

— Постарайтесь покороче, — резюмирую я.

— А это будет от вас зависеть, Александра Павловна. Как договоримся, — ехидно замечает Демидов, продолжая нагло рассматривать меня. И взгляд такой — тяжёлый: будто одежду с меня стягивает и касается голой кожи. Только вот… это не неприятно, как хотелось бы. Это волнительно, чего не хочется совсем. И да — мне приятно, что называет по имени-отчеству, а не безликим «сладкая», как в тот вечер.

— Не стану я с вами ни о чём договариваться, — вскидываю нос.

Он ухмыляется.

— Помнится, раньше вы были против того, что о чём-то, касающемся вас, договаривались без вас…

— Просто у нас с вами, Иван Сергеевич, нет предмета для обсуждения.

Карпыч тем временем, глупо улыбаясь, по стеночке, даже не уходит — утекает из кабинета. Видать, не хочет больше быть причастным к чему-либо между мной и Демидовым.

Когда дверь за главой закрывается, Демидов, смерив меня взглядом, достаёт газету, расправляет её на столе и говорит:

— Полюбуйтесь.

Хоть и с опаской, но всё же подхожу к столу. Крепко, как щит, как охранный оберег, прижимаю к себе сумочку. Смотрю на статью. Вернее, это не статья даже — скорее, комментарии под фото. А сам снимок — эпичен: Демидов удирает от злобного Федосея. Петух снят в полёте, аккурат, когда клюёт пятую точку нашего богатея. Заголовок крупными буквами гласит: «Игры олигархов».

Читать этот опус у меня нет никакого желания, хотя заметка небольшая. Куда интереснее кто и как сфотографировал Демидова?

— Не ознакомитесь? — интересуется он, чуть склонив голову набок и рассматривая меня, как диковинку в цирке.

— Нет, — мотаю головой, — у меня аллергия на статьи в жёлтой прессе.

— У меня, представьте, тоже, — зло говорит Демидов. — А особенно — на такие.

У меня глаза на лоб лезут.

— То есть, вы меня вините, что стали героем этого пасквиля? Я вас заставляла приезжать сюда и заявлять о «праве первой ночи»?

Я вижу, как Демидов подбирается весь. А сквозь бронзовый загар на высокой скуле проступает румянец. Ему что — стыдно?

Демидов опускает глаза и произносит очень тихо:

— Вы правы. Вашей вины в случившемся нет. И хотя я повёл себя не очень корректно по отношению к вам — смею сейчас рассчитывать на вашу помощь.