- -
- 100%
- +
Вот как мы заговорили! Сама вежливость! А где же «пляшите», «потешьте», «я за тебя заплатил»… Только я теперь не верю и на манипуляции не поведусь. Но узнать, какой именно помощи от меня ждут, не помешает.
— Смотря, в чём она будет заключаться, — уклончиво отвечаю я.
— Вы выйдете за меня замуж? — ошарашивает он.
Я аж закашливаюсь.
— Вам не кажется, что для этого люди должны знать друг друга чуть получше. Конфетно-букетный период там… И вообще, девушка имеет право подумать и отказаться…
Демидов смотрит на меня в упор, видимо, взвешивает то, что собирается сказать:
— Всё это нужно, если люди собираются связать свою жизнь навсегда. У нас же будет фиктивный брак. Для прессы. Достаточно продержаться полгода. А потом мы так же показательно разведёмся. Разумеется, вы получите хорошие отступные…
Горько усмехаюсь:
— Снова покупаете? На нормальные чувства вы не способны… Смелости не хватает — любить девушку, покорять, добиваться…
— Времени, — с неожиданной горечью отвечает он. — Нужно как можно скорее погасить этот скандал в прессе. Он бьёт по репутации, по бизнесу…
— Разве может что-то ударить по торговле золотом? — удивляюсь я.
— Может… Чем выше ты взлетаешь, тем чище должна быть репутация…
— Вам не кажется, — говорю я, — что о репутации следовало думать раньше?
Он шарахает кулаком по столу:
— А ну молчать! Будет всякая пигалица меня учить и морали читать!
Я аж подпрыгиваю на месте и начинаю часто моргать: когда на меня орут — невольно начинаю плакать. От крика и несправедливых упрёков мне всегда больно делается, невыносимо просто.
— И нюни мне здесь не распускай! — всё так же грозно ворчит Демидов. — Отвечай: поможешь или нет?
— Нет! — выпаливаю я.
— Ну что ж, — говорит он, медленно поднимаясь во весь свой огромный рост, — я хотел по-хорошему. Но по-хорошему ты не понимаешь. Будем по-плохому.
Он хватает меня, запрокидывает через локоть и, нависнув, впивается в губы диким злым поцелуем. И одежду при этом комкает, мнёт, тянет. Ткань вот-вот треснет.
А спасения ждать неоткуда.
Мычу ему в губы, ужом вьюсь, кулаками колочу. Только ворог силён, и где мне, слабой пигалице, такого одолеть, побороть? Понимаю, что не высвободиться, что мои попытки лишь сильнее заводят его — ишь, уже не целует, пожирает прям, — и беспомощные слёзы текут по щекам, прожигают дорожки, солят наш поцелуй…
Ведь если он сейчас меня на стол опрокинет и ноги мне раздвинет, я могу хоть на всю администрацию орать, никто не прибежит. Карпыч потом руками разведёт, на социальную несправедливость посетует…
За что мне? За что?
Наверное, сжалилась надо мной всё же Вселенная — Демидов вдруг прерывает свой поцелуй-пожирание. Чуть отстраняется, упирается лбом в мой лоб, дышит тяжело.
— Совсем ты меня с ума свела, — говорит тихо и как-то горестно, — не ведаю, что творю.
А меня всю трясёт, натурально колотит.
— Отпустите, — прошу жалобно.
Но он вместо этого лишь прижимает к себе сильнее, пальцами в волосах путается, нежно-нежно так.
— Не пущу, пока не выслушаешь… Я ведь не такой.
— Какой такой?
— Я не беру женщин силой. — С этими словами он не только меня отпускает, но ещё и отходит подальше, садится вновь на стул, который опасно скрепит под его массой. Ерошит тонкими пальцами золотистые кудри и бормочет, не глядя на меня: — Конечно, ты мне не веришь теперь. И я бы не верил. Но это только с тобой так. Я тебя как на экране монитора увидел — так и пропал. Нырнул в твои глаза зелёные — и как в лесном омуте сгинул. Только о тебе все мысли и были. Поэтому и ввязался в эту пакость с правом первой ночи.
Говорит быстро, частит, видно не привык к таким пространным объяснениям. А только на короткие рявканья-команды способен. Но объясниться нужно.
Нам обоим. Потому что у меня медленно проходит дрожь и возвращаются дерзость и свободолюбие. Я отныне его и близко не подпущу.
— Это вы так, богатые, развлекаетесь? — спрашиваю, надеясь, что ехидно.
— Некоторые — да. Я никогда раньше. А в тот день — то ли чёрт попутал, то ли ангел позвал. Заглянул в офис к другу, Денису Артёмину, а они в компьютере девушек просматривали. Я тогда и значения не придал. Ну мало ли — молодые мужики на тёлочек таращатся. Нормально же. Только тут Денис тебя на экран вывел, и я обомлел. Стоял, смотрел и взгляд отвести не мог. Тут меня, олуха, в сети и поймали.
— В смысле? — хлопаю глазами.
— В игру эту с правом первой ночи, — он сопит натужно, видимо, признания такие нелегко даются. — Парни как увидели, что ты меня зацепила и давай уговаривать: мол, забава такая, как в былые времена. Только всё добровольно. И все довольны — девушки получают солидные деньги, мужчины — удовольствие. Я даже съездил потом пару раз с ними, увидел, что девушки действительно сами соглашаются. Ты ведь тоже согласилась. Почему кстати?
Вскидывает голову, смотрит пытливо.
А что? Я скажу, мне-то, как раз скрывать нечего.
— У меня дедушка заболел. Сердце прихватило. Деньги на лечение нужны были. А откуда нам с бабушкой в нашем селе их взять? Вот и согласилась.
Демидов закрывает лицо руками и издаёт то ли мучительный стон, то ли сдавленный рык.
— Какая же я мразь! Тошнит от самого себя…
Это хорошо, только не в моём присутствии, говорю мысленно, мне сцены с курятником хватило.
Спрыгиваю со стола, оправляю одежду, как могу, собираюсь уйти, напоследок бросаю ему:
— Надеюсь, это последняя наша встреча была. И вы меня больше не потревожите?
Он поднимается, но подходить не спешит. Знает, что неприятен.
— К сожалению, Саша, потревожу, — говорит, наконец. — Понимаю, что ты обо мне сейчас думаешь, но мне действительно не к кому больше обратиться за помощью. Да и появление любой другой женщины сейчас рядом со мной только усугубит ситуацию. А так скажем прессе, что мы женимся, и у нас такие ролевые игры. Кому какое дело, чем двое друг с другом занимаются…
Мотаю головой.
— Иван Сергеевич, прошу вас, умоляю, хотите на колени встану…
Тут он дёргается в предупреждающем жесте:
— Не надо на колени. Это я должен. И прощения у тебя вымаливать. А я — о помощи прошу. Пожалуйста, Сашенька.
И собирается на колени рухнуть.
Вскрикиваю, вскидываю ладонь:
— Прекратите! Не вздумайте!
Он в спинку стула до побелевших костяшек впивается.
И я вижу, что человеку взаправду плохо, действительно раскаивается — вон, раскраснелся весь, глаза горят и так и норовят спрятаться.
Ему стыдно, и что делать не знает.
А я не стерва, я слишком даже сострадательная, как бабушка говорит. Тем более что вреда существенного Демидов мне до сих пор не причинил. Злиться мне особенно на него не за что. За глупость свою он себя и сам вон как корит.
Поэтому вздыхаю и говорю:
— Полгода, значит? — Он кивает. — Я согласна, но…
Демидов удивлённо вскидывает вверх тёмно-золотые брови.
— Но?
— Именно. Я настаиваю на конфетно-букетном периоде.
— Хорошо, — соглашается он, — только у нас максимум неделя на всё про всё.
— Ну, хоть так, — произношу я.
Он довольно лыбится:
— А ты с зубками. Мне это нравится. Люблю котят с характером. Их интереснее драконить.
Я задираю нос и фыркаю истинно по-кошачьи.
Ну что ж, драконь, только не задраконивайся.
Ловлю себя на том, что мне нравится эта его слегка плотоядная улыбка, и поспешно отвожу взгляд.
_____________________________________________
[1] Библиотечно-библиографическая классификация (ББК) — национальная классификационная система России. Применение ББК и других классификационных систем в России регламентируется рядом Государственных стандартов по информации, библиотечному и издательскому делу.
Глава 5. А давай по-честному?
Иван, видимо, чтобы удобнее было проводить в жизнь наш конфетно-букетный период, остаётся в селе. Карпыч его к себе затаскивал: мол, дом большой, места всем хватит, но Иван упёрся рогом и сказал, что намерен жить неподалёку от своей невесты.
— В курятнике? — ехидничаю я, услышав предположение.
Закрываю рот рукой и тихо хихикаю.
Иван прожигает меня злым взглядом. Наверное, будь у нас фэнтези, а он — драконом (а что, очень похож!), от меня бы осталась горка пепла.
Но отвечает он совершенно спокойно:
— Боюсь, ваш зверь, который там за главного, на такие жертвы не пойдёт и делиться не станет.
Усмехаюсь:
— Это точно. Федосей у нас единоличник.
— Федосей, значит, — таинственно произносит Иван. — Отлично, врага надо знать по имени.
Что же касается жилья, то чёрт меня дёргает за язык предложить Василия.
— Это типа жених твой?
— Он — мой друг! — поправляю, гордо вскинув голову. — И на моей лучшей подруге был женат.
— Ну что ж, веди к этому своему другу.
И я веду.
До машины — поблёскивая серебристым боком, огромный внедорожник красуется неподалёку от администрации.
— Ты сам за рулём? — не помню, в какой момент перехожу «на» ты, а в мыслях начинаю называть его «Иваном».
— Да, люблю сам погонять, — он галантно открывает дверь со стороны пассажирского сидения, я забираюсь в кресло и накидываю ремень безопасности. За что получаю одобрительный взгляд.
— А я считала, что олигархи ездят только с водителями.
— В основном, — соглашается Иван, — но тут вопрос чересчур щепетильный. Мне нужно выяснить, где у вас тут скрывается тот партизан, что слил снимки в газету.
Вот и я бы хотела знать. В тот вечер находилась в таком раздрае, что вообще не помню, кто там был в гостях. Вместо лиц — смазанные картинки. Думаю, бабушка так же. Не о том мы тогда думали. Этим доморощенный папарацци и воспользовался.
Подъезжаем к дому Василия, я прошу Ивана пока что остаться и решаюсь сама уговорить друга.
Едва вхожу в сени, как на меня налетают два урагана.
— Тётя Саня пишла! Тётя Саня! — вопят они.
На крики детворы из кухни высовывается Василий, в фартуке, перепачканном мукой.
— Санька! — радуется он. — Садись, рассказывай…
— Да рассказывать особенно нечего, — некстати всплывает поцелуй на столе Карпыча и щёки мгновенно вспыхивают. — Но дело вот есть… Тут понимаешь, Иван… Он…
— Иван? — морщит лоб мой друг.
— Ну, Демидов! — подсказываю я, но понимания в глазах Василия прибавляется не особо. — Ну, олигарх же! — напоминаю.
— Аааа, — как-то насторожено тянет Василий. — А с каких пор он у тебя уже Иван?
— С некоторых, — огрызаюсь я. — Он меня замуж позвал, а я согласилась.
Василий попёрхивается:
— Серьёзно, что ли? Прям замуж?
— Прям замуж! — передразниваю я. — Фиктивно. На полгода.
— Снова игры? Ой, Сашка… Нет на тебя Любани моей, она бы тебе мозги вправила.
— Не игры, Вась, договорённость. Взаимная. Я сама согласилась.
— Зачем?
Краснею и прячу лицо в ладонях, мотаю головой.
— Не знаю…
— А вот я — знаю! Знаю, что если этот урод что-то тебе сделает, я его из под земли достану и грохну. А на том свете Любаня встретит, из Рая отпросится, и скалкой его так приложит!
Замечательные у меня друзья. От осознания, что они есть, душу заполняет тепло.
— А ко мне зачем пожаловала? — интересуется Василий, вытирая руки передником.
— Ивану нужно остановиться в нашем селе на неделю. Хочет, быть ко мне поближе. Приглядывать за мной.
— Правильно, — соглашается Василий, — а мы за ним. Зови своего олигарха. Заселять будем.
Когда я спархиваю с крыльца, встречаю полный тревоги взгляд Ивана. Он стоит, опираясь о капот машины, сложив руки на широкой груди, ветер играет золотистыми кудрями, и я залипаю на миг, залюбовавшись совершенной, очень мужской, чуть холодноватой красотой. Наверное, так выглядели боги, когда спускались на землю. У простых смертных точно не может быть настолько синих глаз.
Заливаюсь краской до корней волос и тихо ойкаю.
— Что-то случилось? — взволновано спрашивает он, и бархат в низком, чуть хрипловатом голосе ласкает, укутывает и…смущает ещё больше.
— Ничего, — опускаю голову, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. — Иди. Василий тебя ждёт.
Иван проходит мимо, обдавая меня запахом своего невозможного древесно-цитрусового парфюма. Когда мы едва ли не соприкасаемся, я прикрываю глаза. И лишь когда шаги Ивана затихают у меня за спиной, отмираю и юркаю следом.
Василий встречает гостя с истинно русским гостеприимством: достаёт из подпола бутыль, в которой плещется мутноватая жидкость.
— Ну, садись, постоялец, к столу, — говорит он, — сейчас прописывать тебя будем.
Друг подмигивает мне, я улыбаюсь ему и со спокойной совестью иду домой.
Дворы у нас с Василием — забор в забор. И прописка явно удалась. Об это свидетельствует многократное исполнение дурными голосами любимого народом хита: «Мы идём с конём по полю вдвоём…»
Короче, парни спелись. Буквально.
Только вот слушатели не рады.
Бабушка ворочается и ворчит:
— Да чтоб вы скисли, окаянные!
Не сплю и я: смотрю в потолок, считаю трещинки в полумраке и думаю о том, предполагает ли фиктивный брак интим. Потому не уверена, что в следующий раз откажусь…
… я занимаюсь расстановкой книг по отделам ББК. Для кого-то — скучнейшее занятие. А для меня — наслаждение. Нравится, когда книги обретают упорядоченность, в них словно появляется особый смысл. От этого важного занятия меня и отрывает запыхавшийся Карпыч.
— Сашка! — орёт он с порога. — Иди, уйми своего женишка! А то больно хорохорится!
От громкого вскрика сельского главы я подпрыгиваю на месте, а Надежда Ивановна роняет лейку, из которой поливала немногочисленных зелёных обитателей библиотеки — кротон, монстеру и фикус.
— Зачем же так кричать-то, Анатолий Поликарпович, — пеняет она. — Разве вы не знаете, что в библиотеке должно быть тихо?
Глава машет рукой.
— Не до церемоний мне, Ивановна. Там этот Демидов уж чересчур бурную деятельность развил.
И выкладывает свою беду-огорчение: оказывается, деньги, «заплаченные» за меня, Иван не только не отозвал, а оставил, ещё и добавил и пустил на программу «Развитие села». Только вот решил заняться её проведением в жизнь лично.
— Бедную бухгалтершу нашу, Зою Яковлевну, — жалуется Карпыч, — загонял совсем. Она уже пятый раз смету переделывает. А женщина в возрасте, между прочим, ей ещё домой надо — внуки, свиньи, огород. А твой этот никак в толк не возьмёт, что даже с его «спонсорской помощи» я должен заложить «откаты». Потому что оно как: не помажешь — не уедешь. Нет же, не поленился. Пошёл в школу, обмерил всё, нашёл в интернете нужные трубы и прочие расходники. И теперь орёт на нас, что мы ему железо по цене золота и крыла от самолёта считаем. — Глава печально вздыхает. — Санёк, будь другом. Сходи, угомони его прыть. Он же уедет в свои столицы, а нам здесь жить и с этой администрацией работать.
Я мотаю головой:
— Извините, Анатолий Поликарпович, но не пойду. Это деньги Ивана, и его дело, как их трать. Хочет — «на право первой ночи», хочет — «на развитие села».
— Ну, Санька! — Карпыч сжимает кулаки, а глаза его — маленькие, глубоко посаженные, почти тонущие в пухлом лице, — злобно сверкают. — Так-то ты добро помнишь?!
Тут вступается за меня заведующая, фыркает, взглядом недобрым главу нашего меряет.
— Окстись, Толя, — говорит, — и бога побойся! Когда ты девочку продавал — то-то о её благе думал, благодетель ты наш.
— Ишь как ты запела, Ивановна, — Карпыч кулаки ещё крепче жмёт. — Ну, ничего, прибежишь ещё на нужды библиотеки клянчить, я тогда-то тебе твои слова и припомню.
Разворачивается и уходит с видом оскорблённой невинности.
Надежда Ивановна вздыхает, провожая его грузную спину и опущенные плечи.
— Гордость и честность, Сашенька, — говорит она с расстановкой, — это, конечно, хорошо. Но, порой, нам приходится чем-то жертвовать. Вот ты сама, например, готова была честью девичьей ради дедушки пожертвовать. Так и Карпыч. Думаешь, ему легко? Он прав — Демидов твой уедет, а с мэром и губернатором ещё работать.
Домой я возвращаюсь невесёлая и пересказываю ситуацию бабушке.
Та спохватывается:
— Я же обещала Карпычу отстегнуть от продажи драгоценностей. Там прилично осталось, как раз на откаты хватит. Пусть Демидова не тревожит. Главное, что тот в помощи не отказал, и водопровод в школе всё-таки будет. Уж столько лет ждали. А остальное… На то мы и село, семья — выдюжим! — приобнимает меня за плечи, а у меня щиплет глаза. Потому что такую семью, как жители нашего села — ещё поискать…
… Отведённая нам с Демидовым судьбой неделя утекает быстро. Но за неё случается столько, что иному на целую жизнь хватит.
Иван удивительным образом умеет очаровывать людей: вот уже и бабушка под его влиянием, и Васька, и Надежда Ивановна.
Наш скоромный книжный храм господин олигарх навещает сразу же, как разбирается со сметой по школьному водопроводу.
Оглядывает хозяйственным взглядом покосившиеся стеллажи, «пузатые» полки, облезлую краску на окнах…и сразу же набирает какую-то бригаду. В общем, к обеду того же дня закипает работа. Выползает ещё и проваленный пол, и текущий потолок…
А пока идёт ремонт, Иван предлагает провести в жизнь мою идею с квестом — он и сам загорается, как мальчишка. А как довольна ребятня — не передать! Во время подготовки я часто ловлю на себе взгляды Ивана, такие, что они заставляют меня заливаться краской…
А сама…Нет! Об этом лучше не говорить. Как там гласит народная мудрость: коготок увяз — всей птичке пропасть. Только у меня голова увязла, окончательно и бесповоротно. И что я буду с этим делать — понятия не имею.
Окончательно теряю я свой мыслительный аппарат после квеста, когда мы все, набегавшиеся, набесившиеся и уставшие разбиваем костёр на берегу озера, готовим вкуснейший костровой ужин, а потом Иван расчехляет привезённую с собой гитару и поёт нам до самого рассвета.
Когда первые лучи солнца вплетают немного меди в золото его волос, я понимаю, что влюбилась. По уши. Нелепо. Глупо. Безнадёжно…
На следующий день мы заезжаем в новенькое чистенькое здание. Детвора помогает нам заносить книги, закатывает кадки с цветами и помогает рисовать плакаты и выставки. Что ж, у нас теперь образцово-показательная сельская библиотека. Хоть министра культуры приглашай!
За час до конца рабочего дня Надежа Ивановна начинает отправлять меня домой.
— Тут наш спонсор за тебя очень просил, так что — беги, скорее, домой, приведи себя в порядок да оденься понаряднее. Кажется, сегодня тебя ждёт грандиозный сюрприз.
Дома меня действительно ждёт сюрприз — огромный букет. И хотя растения в нём вроде бы самые простые — ромашки, васильки, маки, колосья пшеницы, «колючки» синеголовника, нежное кружево пастушьей сумки — чувствуется, что поработал дизайнер. Красиво так, что кружится голова.
— Твой приволок, — воркует бабушка и ставит букет в глиняную кринку. Композиция смотрится так органично, что хочется снимать и распечатывать для открыток. — Ты наряжайся давай, — торопит меня бабуля, — Ванька тебя ждёт у старого дуба. Беги, девка, навстречу своему счастью.
И я быстренько обмываюсь, наряжаюсь в лёгкий светло-зелёный хлопковый сарафанчик, обуваю лёгонькие балетки и бегу, как было велено — бабушкой и собственным сердцем.
Едва появляюсь в указанном месте, как замечаю Ивана — он сегодня какой-то таинственно расслабленный.
Однако когда я собираюсь что-то спросить, договорить мне не даёт, подхватывает под ягодицы, поднимает вверх, так, что мне приходится обхватить ногами его бёдра, и вовлекает в поцелуй…
В этот раз я отвечаю — со всем жаром, которым палит внутренности, со всей нежностью, от которой поёт сердце.
Упоительно и сладко.
Он осторожно опускает меня на покрывало, которое расстелено под деревом, и принимается осыпать поцелуями, опускаясь всё ниже и ниже…
Его ладони скользят по моему телу, нежно трогая, осторожно сминая, ласково касаясь…
Он отстраняется на миг и смотрит на меня восторженно-сияющим взглядом.
Потом тянется, срывает травинку, делает из неё колечко и протягивает мне, хрипло шепча:
— Выходи за меня. По-настоящему.
Я глухо лепечу, задыхаясь от счастья:
— Да.
Он надевает кольцо мне на палец. Самое красивое для меня.
Глава 6. Только каменное сердце не болит…
— Стоп! Снято!
Я не сразу вникаю в смысл этих слов. И не сразу соображаю, что изо всех окрестных кустов, пригорков и даже с веток дерева, под которым мы стоим, появляются люди.
И у меня создаётся впечатление, что всю эту неделю эти люди незримо были рядом. А теперь вот решили себя явить.
Один парень — невысокого роста, вёрткий, в красной бейсболке и жёлтой толстовке — подбегает к нам.
— Замечательно, Иван Сергеевич! Очень реалистично получилось!
Иван всё ещё стоит рядом, всё ещё держит меня за руку, но вот только выражение его лица — кардинально меняется. Становится жёстким, циничным, презрительным. Таким, как я увидела его первый раз.
— Что здесь происходит? — мой голос совсем садится от эмоций и сейчас еле слышен.
— Съёмки, — буднично отвечает он, — разве сама не видишь?
— То есть — всё это постановка! И кольцо твоё! — сдираю травяное изделие, рву в клочья и отшвыриваю прочь.
Он усмехается:
— Вот что мне в тебе нравится, Саша, — это твои наивность и вера в людей. А ещё — завышенная самооценка. Ты, правда, считаешь, что я с пол-оборота влюбился в деревенскую пигалицу, у которой ни кожи, ни рожи?
— Какой же ты… — задыхаюсь и не могу подобрать достаточно злых и ранящих слов.
— Ну же — продолжай: гад, мразь, урод, чудовище… Что там ещё есть в твоём арсенале?
На глаза наворачиваются злые слёзы.
— За что ты со мной так? — шепчу.
Он фыркает:
— Ты так ничего и не поняла, да? Ты — просто расходный материал. Мы, когда стратегию разработали, сразу решили: другую искать не станем, легенду надо вести до конца. Это реальность, детка. Снимай свои розовые очки, захлопывай свою книгу сказок и спускайся с небес на землю.
Я давлю в себе всхлип, обнимаю себя за плечи, потому что мне внезапно становится так холодно, словно оказалась на улице в декабре.
— Но зачем… — бормочу я…— зачем было всё это? Школьный водопровод, квест, библиотека, песни у костра, цветы?..
— Имидж, Саша, деловая репутация. Кто вспомнит ту дурацкую статейку в жёлтой прессе, когда по центральному каналу покажут, как золотопромышленник Иван Демидов вкладывается в благоустройстве захудалого села… Водит детей в походы… Осыпает свою невесту цветами… Мы будем бить надёжнее — телевидение, интернет. Охват куда больше.
— Это же гадко! — восклицаю я в сердцах. — Тебе же все верили!
— Это и хорошо. Слышала, как сказал мой помощник: вышло очень реалистично.
Я не сдерживаюсь и залепливаю ему пощёчину. Прямо по красивой наглой самодовольной роже.
— Котёнок злится! — ехидно улыбается он.
— Ты не боишься, что мы тоже всем селом можем собраться и снять про тебя такооой ролик!
— Валяйте! Пробуйте! Только кто вам поверит? Да и на центральные каналы точно никто не выпустит.
— Иван Сергеевич! — доносится справа, и я только сейчас замечаю, что там развернули целую съёмочную площадку: камеры, прожектора, ноутбуки…
Как я не замечала раньше всех этих людей? Хотя каждый день чувствовала, что кто-то пристально следит. Но отмахивалась, списывала на нервозность обстановки.