Берегиня Чёрной Поляны

Изнанка

Волны с легким шорохом подкрадывались к самым её ногам. Они мягко и настойчиво звали поиграть, завлекали какими-то своими чудесами и секретами, раз за разом раскладывая на песке новый пасьянс из ракушек и камешков. Но она словно не видела и не слышала ничего. Обхватив руками колени, берегиня1 сидела, пристально вглядываясь в заросший иглицей и можжевельником склон. Майя ждала. Ожидание длилось уже без малого сорок дней. До последней зари оставалось всего два часа. Дальнейшие попытки призвать Хранительницу кладов земных грозили бы и берегине, да и самому бережку неизбежным наказанием. А совет этой умудренной жизнью старухи ой как сильно сейчас был Майе нужен.

Девушка вздохнула и поправила соскользнувший с плеча тёплый плащ – гиматион по-здешнему. В доме тётушки Мелюзины почему-то принято было называть многие вещи по-гречески. Отчего так случилось Майя не особо интересовалась. Просто приняла как должное, что круглая корзинка для хлеба называется канун, черпак для воды – киаф, табуретка – дифрос, а венок – стефанос. Да и какая ей собственно разница, что и как называть. Пролетят дни учёбы, и вернётся она домой, и опять станет корзинка просто корзинкой, ну лукошком может быть и туеском. Что, собственно, тоже для водяницы большого значения не имело. А имело значение лишь одно: страстно, всей душой, всем своим существом берегиня хотела быть дома в Чёрной Поляне, среди заснеженных берегов закованной в ледяной панцирь Чернушки.

Вот только всякий раз, когда подходило время сдачи выпускного экзамена, Мелюзина сообщала о внезапном изменении условий задачи. Водяные девы вносили поправки в свои расчёты, перетряхивали бисер заклинаний в многоярусных связках слов и, как правило, не успевали в отведённое время. Кара-дагская змея насмешливо изумлялась и, гордо вскинув голову, уползала в свое логово, так и не дослушав до конца своих подопечных. Водяницы злились, шипели ей вслед и начинали заново выстраивать сложное витиеватое морское колдовство. С каждым разом оно складывалось у Майи всё быстрее и быстрее, руки уже словно сами собой летали выводя узоры пентаграмм, многоярусная пирамида заклинаний до болезненной точности запечатлелась в сознании и математические исчисления по ней проносились в голове словно сделанные кем-то другим, а не хозяйкой этой самой головы. Но и в следующий лунный цикл Майя вновь оказывалась в числе тех девиц, чей отъезд домой откладывался до другого раза.

– Для чего вообще дедушке вздумалось обучать нас этой морской премудрости! – негодовала она. – У нас в лесу и воды-то солёной днём с огнём не сыскать, а туда же – специалисты, видите ли, нужны широкого профиля! В ногу со временем надо идти. Мы же просвещённое государство! Тьфу ты, Господи!

Влада и Ника, ещё две жертвы просвещения, застрявшие на полгода в подводных Кара-дагских пещерах, сочувственно кивали и пытались успокоить подружку.

– Вот увидишь, Майечка, в другой раз у нас всё получится. Мы закончим вовремя и поедем домой.

– Не переживай так, всё у нас в Чернушке в порядке… И на берегу тоже…

Но вещун-сердце говорило Майе, что не всё в порядке. Что негоже девице, пусть и красавице, своего суженного так надолго одного оставлять. Мало ли охотниц до чужого найдётся… Вот и надумала она у пра-прабабки своего любимого совета спросить. Благо совсем рядом гора Кошка имелась – место силы прародительницы всех Хранителей порядка в мире Яви и Нави2. Сколько не пытались Влада с Никой её отговорить, всё равно Майя по-своему сделала.

– Нет у меня больше сил терпеть это пещерное заточение. Не хотите помогать и не надо. Я сама все сделаю. Через месяц дома буду.

Сговорилась с местными моревнами3 и составила портальный перенос прямо к морде громады каменной. С той поры каждую ночь отправлялась она к берегу моря, заклинала и молила Земляную Кошку явиться. Но не отзывался дух земли, и надежды берегини таяли словно дым.

– Дым… А ведь правда словно дымом потянуло. Добрый знак. – Берегиня распрямила спину и подвинулась чуть ближе к валуну, у подножия которого разложила подношения на плоском камне и запела предрассветную песню.

Мелодия протяжно и тоскливо выписывала в морозном воздухе узоры заклятья. Дыхание срывалось с бледных русалочьих губ, превращалось в снежинки и оседало на серый суконный плащ, на тонкие кисти рук, сжатые в кулачки под грудью, на косу и тонкий завиток, выбившийся из косы над ухом, на песок, и на стылые камни, что никак не собирались становиться кошкой.

Берегиня приходила сюда уже сорок раз и сорок раз обращалась она с призывом, но гора молчала. Не хотела появляться покровительница горняков у берега моря.

Берегиня распечатала последний пузырёк с маслом оливы и плеснула на щербатый камень в центре пентаграммы. Уколола палец на левой руке и начертала по расплывшейся лужице водяной знак.

– Явись, Матушка всех духов земных, Владычица недр и хранительница жил рудных. Призываю тебя со всем смирением и покаянием, – шептала она, наблюдая как камень словно губка впитывает в себя масло. Вот уже и следа не осталось от тёмной лужицы.

В наступившей тишине над раздвоенной вершиной горы появилось холодное мерцание. Оно разгоралось медленно и неуклонно, пока не поднялось высокими чуть колышущимися языками пламени метра на три над грядой. Берегиня вскочила на ноги. С трепетом и восторгом она вглядывалась в оживающие скалы.

– Мряу, – раздалось откуда-то справа. Майя вздрогнула и оглянулась. Метрах в трёх от неё сидела рыжая пушистая кошка. Она придирчиво разглядывала девушку синими, пронзительными глазами, такими яркими, что казалось будто, они светятся сами собой.

Мряу, – повторила кошка и обвила лапки хвостом. – Что ты мне принесла, водяница? Рыбки или молока морских коров?

Майя легкой тенью скользнула к камню, где был устроен ритуальный алтарь и подхватила с треноги пинакион с кусочками запечённой камбалы и кефали. В углублении блюда маслянисто поблескивала в свете раннего зимнего утра лужица пряного соуса. Кошка принюхалась, спрыгнула на песок и басовито урча направилась к склонившейся в поклоне берегине. Майя опустилась на колени, отточенным круговым движением укрепила пинакион на песке и достала из-за пояса другое блюдце и бутылочку зелёного стекла.

Кошка неспеша принюхалась и искоса взглянула на девушку.

– Ну и что же ты от меня хочешь? – промурлыкала она.

– Помоги мне, Государыня Кошка, – начала чуть слышно берегиня, – Я уже полгода как в ученье к морским фейри4 отдана. Дедушка Водяной говорил, что за пару месяцев мы всю науку их освоим и домой вернёмся. Но Мадам Мелюзина не желает принимать наш экзамен. Всякий раз придумывает или новые условия задачи, или время на работу сокращает. Не отпустит она нас домой так просто, а меня в Чернушке парень ждёт.

Майя осеклась и замолчала. Непослушными, замёрзшими руками она принялась распутывать обвязку на залитом сургучом горлышке бутылки. Туго скрученная нить поддавалась с трудом. Но водяница даже обрадовалась этому, склонилась к ней пониже, чтобы Кошка не увидела пылающих словно маков цвет девичьих щёк. Наконец по воздуху разлился аромат лесного зелья. Так пахнет летом у ручья багульником и мятой, земляникой, иван-чаем и ещё чем-то не весть чем, но таким родным… Берегинька закусила губы, чтоб не разреветься от тоски по дому и, наполнив блюдце, пододвинула его кошке.

– Угощайся, Государыня Кошка. Это я с собою привезла. Ты попробуй. Вкусно, очень. – берегиня снова замолчала.

Не спешила говорить и Кошка. Только кончик хвостика подёргивался недовольно, да подрагивали ушки нет-нет.

«Не поможет, – обмерла совсем берегиня, – не подскажет, как мне из беды моей выпутаться». И горячие слёзы полились из её глаз.

– Полно сырость разводить, – проворчала Кошка, – Набралась смелости ко мне за советом прийти, имей смелость и услышать его.

Берегиня смахнула слёзы рукавом, подобралась вся. А кошка, словно и не видя её усердия приступила к трапезе. И нисколько не смущал Хозяйку кладов земных подкрадывающийся рассвет, и не отвлекали её разыгравшиеся на море волны. Знай себе уписывала рыбку за рыбкой и пока не вылизала пинакион дочиста не успокоилась. Сыто потянувшись, подошла к поставленному поодаль блюдцу с зельем. Обмакнула усы, зажмурилась и запела, замурлыкала. Потом словно с сожалением большим взглянула на девушку и вдохнув сказала.

– Вкусны подношения твои и приятны, но сказать, по правде, я тебе в делах твоих не помощница. Если всё как ты сказала, так и есть, то быть тебе в учении ровно столько, сколько Мелюзина решит. Раньше ты освободиться не сумеешь. Даже если убежишь, то найдут и назад доставят. Ну, а если дело не в учёбе, а в сердечных делах, то тут и вовсе я не специалист. Это ведь по вашей, водяной, части зелья всякие приворотные. Или ты чего-то мне ещё не рассказала?

– Только то, что мой любимый Вам пра-правнуком приходится, не из духов он, а из Хранителей. От того должно быть дедушка и решил нас разлучить. Вот я и подумала, что может есть какой-то способ… Может знаешь ты как можно из водяниц в домовые перекинуться…

Кошка закатила глаза.

– Сказок ты наслушалась, девонька. Это тебе к господину Андерсену нужно, а не ко мне. Да и отчего решила ты, что, если станешь домовой шишиморой5, твой дружок тебя по-прежнему любить будет?

– Я не знаю, что там будет, а чего не будет, но вдали от него жить я не смогу, да и не хочу. Помоги мне, Государыня Кошка.

Кошка наклонилась над блюдцем и лизнула зелье.

– Ладно, помогу. Только стоить это будет тебе недёшево, – наконец сказала она. – Ты сейчас домой ступай. Рассвело уже. Хватятся тебя скоро, в другой раз не выпустят, стеречь будут. Попытайся ещё раз экзамен Мелюзины сдать, ну а коли не сумеешь, то сожги над свечкой листок ладанника, что в расщелине у лап моих растёт. Я пойму и выполню твоё желание. Через месяц как сожжёшь, будешь в доме жить, котову шерсть ворошить. Только помни, что назад дороги нет. Потеряешь ты и красу свою девичью, и походку легкую. Будешь к дому тому привязана, а чуть уйдёшь за порог вовсе сил лишишься. Думай, девица, крепко думай. Стоит ли оно того или нет.

Синие кошачьи глазки ещё мерцали на фоне склона, а самой кошки, как и не было вовсе. И когда пропасть успела… Вроде только что тут была мятую настойку лакала… Берегиня собрала посуду, свечи. Замела песком рисунок на камне. И пошла к расщелине, на которую ей Земляная Кошка указала. Там и впрямь разросся куст вечнозелёного ладанника. Майя отломила веточку с тремя листочками и сунула на дно корзинки. До очередного экзамена у Мелюзины было ещё семнадцать дней.

«Кто его знает, может и правда ещё сдам сама и домой уеду, – усмехнулась Майя и пошла назад к прибою. Ветер крепчал. Море вздыбилось, ощетинилось недобро чередой лохматых, пенных волн. Словно бы, и впрямь разгневались морские духи и грозили неразумной берегиньке наказанием.

Изнанка

В пансионе6 её встретили не ласково.

– Где ты пропадала, Маечка, сестрица! Ты хоть знаешь сколько времени сейчас? Мы уже и на рассветную сходили и зарядку сделали. – Влада с Никой попятам ходили за подружкой, пока та снимала плащ, разбирала киот, мыла блюдо из-под рыбы. – Мелюзина тебя трижды уже спрашивала. Мы, конечно, как сговаривались отвечали. Только вряд ли она нам поверила про болезни твои…

Майя распустила косу и присела к зеркалу. Девчонки рядышком пристроились. В мутной дымке полированного диска отражались три хрупкие фигурки.

– У нас дома даже в лужице, замерзшей лучше видно себя, – мелькнула горькая мыслишка у Майи.

– Может хватит уже дурить, Маечка? – зашептала ей на ушко Влада, – Не буди лихо…

Майя передёрнула плечами и с ожесточением принялась чесать расческой волосы.

– Перестань, сестрица, полно злиться. Мы тебе добра желаем. – Ника поднялась и встала рядом, – Хоть скажи, что не напрасно врали. Получила ты чего хотела? Ты довольна?

– Не довольна. Не поможет Земляная Кошка. Говорит в очередной раз нам опять экзамен сдавать надо. Не подсказки никакой, ни помощи от неё нам ждать не приходится.

– Ну и ладно! Обойдемся. Сами справимся. Одевайся поживей. Скоро к завтраку звонить будут. – Ника бросилась к открытым сундукам, где одежда берегинек хранилась. Выбрала рубашку, юбку и зеленый с серебристыми чешуйками по краю форменный корсаж. Девушки едва успели обрядить подружку по Уставу, как раздался звон обеденного колокола. Всем воспитанницам пансиона благородных девиц водяного происхождения надлежало быть в трапезионе7 на завтраке. Оглядев друг друга напоследок и расправив складочки на длиннохвостых юбках, берегини выскользнули в коридор.

Лишь исчезли девушки за поворотом, мелкий камешек у двери покачнулся, выпустил наружу шесть пар тонких ножек и засеменил бочком в другую сторону.

Реальность

Это ерунду болтают будто в деревне зимой жизнь замирает. Городские думают, что, если ни пахать, ни сеять нельзя, так у нас других дел нет кроме как на печке лежать и сбоку на бок перекатываться. У нас в усадьбе дел полно. Дедушка с бабушкой весь день в делах, да и я не отстаю. И за домом надо следить и за скотиной, и за птицей. А теперь ещё и за лесным зверьём приглядывать приходится. Кормушки лосиные пополнять, заячьи следы распутывать. Дедушка-то наш, Егор Гаврилович, с прошлого лета стройкой занят.

Как купила Василина Егоровна землю за Ольховкой, так забот у нас вдвое, а то и втрое больше стало. Она, правда городских подрядчиков хотела нанять, но Егор Гаврилович воспротивился: «Не за чем в дела наши посторонних людей путать. Сами всё отстроим, по старинке, как деды делали. Соберу артель и до весны мельницу поставим и амбары, а как первое зерно смелем, там и вовсе всё само собой пойдёт – мельничные духи помогут».

Сказать-то сказал, а вот шутка ли по старинке мельницу поставить. Вот и ездит туда почти каждый день, колдует. Я было хотел ему помочь, подсобить по этой части, по волшебной. Так он усы встопорщил, глаза вытаращил и давай орать, словно это он, а не я кот. «Сиди – говорит – дома, пошатун рыжий! Без тебя проблем хватает!»

Я, конечно, же обиделся, но вида не подал. Вернулся к себе на зимнюю лежанку у печки. Да если бы не я, проблем у Вас, Егор Гаврилович, куда как больше было. В лесу зимой без лесника таких дел наворотить могут, что потом пять лет расхлёбывать будешь. Каждый так и норовит себе погуще ёлочку на праздники срубить. А охотники, а браконьеры, да и просто лыжники в лесу нашем – это же сплошной кошмар. Если не они, так их уж точно кто-нибудь погубит. В прошлом-то году я сам ещё молоденький был, многого не замечал. А сейчас-то мне почти два года. По людским меркам все двадцать четыре весной будет. Кот, так сказать, в полном расцвете сил. И меня так просто теперь не обманешь. Я недоброе за три версты чую. Как в Изнанку ухожу, так ползаповедника за раз пробегаю. Вижу и ловушки Лешего, и полыньи Водяниц на речке. Даже у Лесавок8 зимой проказы куда опаснее, чем летние. Летом, если заведут они туристов в чащу, тем, конечно, поплутать придётся порядочно, а зимой другое дело – тут и замёрзнуть не долго. И болото наше опять же. Топь под снегом не видна совсем, забредёшь случайно, и кикимор в лесу прибавится. А мне и одной болотницы вполне достаточно.

Так что лёг я на думочку, свернулся клубочком и принялся денёчки наши летние вспоминать. Как ходили мы на речку с берегинями играть, песни петь, как на тёплом солнечном лугу с Алёшкой и Никитой играли, за грибами и за ягодами в лес бегали. Хорошо нам было летом. А потом разъехались мои друзья. Василина Егоровна увезла мальчишек в город, Водяной Дедушка9 девчонок в пансион морской какой-то на учёбу отправил. И остался я один при дедушке и бабушке. Нет, конечно, дядьки-то мои никуда не делись. Все на месте, но они же старые усадебные духи, с ними и поговорить особо не о чем.

Я вздохнул и повернулся на другой бок. Спать не хотелось, но и вставать я не спешил. До обеда было ещё далеко. Бабушка возилась на кухне. Крупу перебирала. Домовой10 помогал ей. В доме было тихо и тепло. В уголке уютно тикали старинные напольные часы, которые перед отъездом в город Василина Егоровна уговорила меня вниз с моей половины чердака спустить. Дескать здесь, внизу, они сохраннее будут, не отсыреют, не отстанут. Да если б не я, Ижевские и не вспомнили, что у них такая красота, от прадеда оставшаяся, под крышей дома пылится. Я опять вздохнул и потянулся. Вытянул одну лапу, другую. Поднялся, выгнул спинку горбом. Потоптался, кровь по лапам разгоняя, и присел, чтоб привести в порядок шевелюру. Из угла послышался чуть слышный шорох и писк. Мышка? Я прислушался. Как есть мышка! Вот ведь наглая, куда забралась! Ладно если б в хлев или курятник, но в дом! Мой охотничий инстинкт взыграл. Я припал к самому полу и принялся выслеживать добычу. Серенький мышонок выскочил из щели под плинтусом и побежал наискосок через комнату к дверям в сени. Я метнулся следом и одним прыжком сцапал нелегала. Мышка запищала, забилась под лапками. Но я не спешил её кромсать и рвать когтями, и она притихла.

– Ну и что мне с тобой делать, – замурлыкал я.

– Отпусти меня, я буду скромной и почтительной мышкой. Вот увидишь, я не буду воровать хлебных корок и остатки каши в твоей миске, – обещала мне всем своим видом мышка. Говорить она, конечно, не умела, ведь она была самой обычной мышкой, но язык тела был достаточно понятен. Я решил не брать грех на душу и опускаться до банального убийства.

– Мяаауу! Мяау! – я позвал бабушку.

Мария Дмитриевна откликнулась не сразу.

– Ох, ты, Боже мой! – всплеснула она руками, – Мышей нам только не хватало! Давай-ка, Васенька, души её скорей, заразу серую.

И баба Маня поспешила к углу под лесенкой в светёлку. Там она вооружилась веником, совком и встала, словно бравый солдат наизготовку, дабы с почестями проводить придушенную мной мышь в последний путь. Мне стало смешно, и я слегка ослабил хватку. Мышка встрепенулась, выскользнула из моих когтей и бросилась в кухню. Я за ней. Схватил, подбросил лапкой, придавил, и опять глянул на бабушку. Мария Дмитриевна стояла, пригнувшись, выставив перед собой совок и веник. У мышки явно не было ни одного шанса на побег.

– Хватит уже над живностью измываться. Всякая тварь земная и жить, и есть хочет, а ты её мучаешь. – Дядька притопал ко мне и заглянул в глаза, – И не стыдно тебе, племянничек?

Стыдно мне не было. Но играть с мышкой расхотелось. Я аккуратно подхватил её за загривок и, подёргивая хвостом, понёс к входной двери. Баба Маня тут же распахнула её передо мной. В ноздри ударил свежий, морозный февральский воздух. Несколько мгновений я щурился, привыкая к ослепительному сиянию солнца и снега, потом не спеша понёс свою добычу к повети.

– Вот и правильно, Вась, вот и правильно, неси её подальше, – слышался у меня за спиной голос бабушки. Она вышла на крылечко следом за мной, обмела снежок, припорошивший за ночь ступеньки, и вернулась в дом.

У стены курятника возился второй мой дядька. Он был много моложе Домового, крепче, выше ростом, но такой же лохматый и усатый, как и все они – усадебные духи. Овинник11 обернулся ко мне и коротко кивнул. У него в эту зиму тоже дел по хозяйству прибавилось. Раньше он лишь за живностью нашей приглядывал, чтоб здоровы да веселы были. А теперь-то и стойла чистит, и корма подсыпает, а то и дорожки во дворе почистит порой.

– День добрый, дядюшка, – промурлыкал я, опуская мышонка на снег.

– И тебе, племянничек, – отозвался он, не отрываясь от работы. Сильные когтистые пальцы забивали в щель под стареньким наличником на оконце курятника солому.

– Глянь, что я тебе принёс.

Он обернулся. Мышка, приоткрыв глазки-бусинки, сидела у моих лап и поводила усиками из стороны в сторону. Видать решала в каком направлении ей теперь ловчее бежать. Дядька хмыкнул в бороду, склонился к серой плутовке и протянул широкую, словно лопата ладонь. Мышка пискнула, подпрыгнула на месте и нырнула ему прямо в рукав. Дядька зашёлся дробным сухим смехом, тряхнул слегка рукой и на ладонь ему выкатился серый маленький клубочек.

– Ну и что ты прячешься? – спросил он у мышки, поднося её к глазам, – Чего юлишь, проказница? Твоё место где?

Мышка снова пискнула чуть слышно и потянулась носиком к лицу дворового духа.

– То-то же. Нечего по дому шнырять. Получила сполна, теперь сиди тихо. Так-то вот, плутишка, – подвел итог воспитательной беседы Овинник и аккуратно спрятал мышку за пазуху. Потом прищурился, взглянув на чистое безоблачное небо.

– Эк как солнце жарит, до масленой недели уж совсем недолго осталось. Слышь, Базиль, блинками скоро полакомимся. Заслужили чай… – то ли спросил, то ли сообщил он мне. Я повёл ушами. Против блинов я ничего не имел, но кто их, хозяев, знает. Может и на этот праздник у Егора Гавриловича дел невпроворот будет. С Новым годом-то оно вон как вышло. Вроде и ёлку из лесу принесли и гостей созвать хотели, а потом из города как поехали с проверками то одни, то другие по нашу душу. Все нервы истрепали своими придирками.

Посидев, ещё немного у повети, я пошёл к реке. Чернушка в эту зиму казалась мне какой-то сиротливой. Всякий раз, когда я приходил на берег, что в Изнанке, что в Реальности меня охватывало чувство безысходной тоски. Нет больше на этом свете моего дружка Анчутки. Далеко-далеко, за лесами, за полями, за высокими горами берегини в школе учатся. Да ни какой-нибудь, а заморской. Вот и тихо теперь в нашей заводи. Даже камыши вокруг не шевелятся.

Я вздохнул, глядя сверху на закованную в лёд ленту реки под крутым бережком. Отсюда, из-за баньки летом к заводи вела тропка. По ней мы с Лёшкой и Никитой наперегонки сбегали к мосткам. Мальчишки ныряли в тихую, чистую воду, а я устраивался на нагретых солнцем досках и звал берегинь. Некого мне больше звать. Один одинёшенек я на хуторе остался. Как есть один. Даже Трезор теперь не с нами живет. Его дед Егор на стройку отвёз. Сказал, что там сторож нужней. А здесь и без пса караульшиков в достатке. Обидно как-то. Я опять вздохнул, осторожно спрыгнул с забора на сугроб и, распластавшись на пузе, заскользил по смёрзшемуся насту вниз. Почти у самого берега меня подбросило на кочке, и я со всего маху выкатился кубарем на лёд.

Снег набился мне в уши, залепил глаза, рот и нос. Я чихнул громко.

– Здравия желаю, господин Хранитель. Как Вам погодка сегодня? – послышался откуда-то из-за плеча вкрадчивый голос.

Проморгавшись от снега, я осмотрелся. Из проруби у мостков высовывалась остроносая мордочка мелкого водяного беса. Анчутка12 младший улыбался мне во всю свою зубастую пасть и был явно не прочь поболтать о чём-нибудь с большим начальником. Господин Хранитель, то есть я, принял вид достойный своему солидному положению и вежливо ответил.

– Погодка прекрасная. Что нового в угодьях водных? Как здоровье дедушки, Владыки Донного? Не скучает подо льдом?

– Не, у нас всё путём. Дедушка Водяной больше спит, конечно. Но когда проснётся, так весь день в делах проводит. Он же леснику вашему на стройке помогает.

Меня опять неприятно кольнуло в сердце. И он туда же. Всем Егор Гаврилович дело нашёл, но не мне. А чертёнок продолжал:

– Вчера вот скорость течения у мельницы замерили и рассчитали с поправкой на весеннее и летнее полноводье мощность колеса. Весь день возились. Знаешь, как это не просто сделать, когда река подо льдом.

– А чего ж вы до весны не подождали? Тут всего ничего осталось.

– Ну не знаю, господин Хранитель. Старшим-то видней, что когда делать лучше. А как по мне, то лишь бы не бранились. А то ведь от безделья дедушка ой, какой вредный бывает. – Чертёнок почесал в затылке. – А вот Вы, господин Хранитель, как думаете, если я ненадолго от проруби уйду и разок, как Вы, с горки съеду, меня бранить не станут?

– Мне почём знать. Да только мы с твоим братцем редко наперёд думали про то, что станут нас ругать или нет, – фыркнул я и, подумав, добавил совсем тихо, – Покойным братцем.

А чертёнок уже карабкался наверх и через несколько секунд приплясывал, махал руками и крыльями, стоя на крутом, высоком берегу. Потом он обвил себя хвостом, подобрался в клубок и на пятой точке заскользил вниз, дико визжа и улюлюкая. Я посторонился, и облепленный снегом черный шар прокатился мимо меня почти до середины заводи. Анчутка вновь вскочил на ноги и понёсся к берегу.

– Классно! Здорово! – проорал он мне на бегу и уже через минуту вновь катился вниз с ещё большей скоростью. Когда он третий раз проскочил мимо меня, обдав снежной пылью, я услышал сквозь пронзительный визг и смех какой-то подозрительный треск. Закованная в зимнюю броню, Чернушка у меня под лапами зашевелилась, и из проруби плеснула вода. Анчутка стих. Я хотел было рвануть на берег, но не успел. Из проруби, обламывая по краям тонкий лёд, выпросталась по локоть сначала одна толстенная рука, потом другая, за ними показалась всклоченная голова и наконец протиснулись дородные плечи и грудь хозяина всех рек и озёр Чёрной Поляны.