Мельница на Флоссе

– А я знаю, – вздохнула миссис Пуллит, покачав головой, – и во всем приходе не было другого человека с водянкой. Знаю я: это старая миссис Саттон с Твентилендс.

– Ну, она тебе не родня и, сколько мне известно, не особо близкая знакомая, – сказала миссис Глегг, которая всегда плакала ровно столько, насколько прилично, когда что-то случалось с ее «родней», но не более.

– А я, может, и не родня, зато видела ее ноги, когда они были как бурдюки. И старушка-то какая – деньги-то приумножала и управляла ими сама до последнего дня и все ключи под подушкой держала постоянно. Таких прихожанок, пожалуй, больше и не найдется.

– А еще говорят, лекарств она принимала столько, что и телегу можно было бы ими нагрузить, – заметил мистер Пуллит.

– Да, – вздохнула миссис Пуллит, – у нее еще за много лет до водянки была другая болезнь, и доктора никак не могли понять, что это. Она мне сказала на прошлое Рождество: «Миссис Пуллит, если когда-нибудь у вас будет водянка, вы вспомните обо мне». Так и сказала, – добавила миссис Пуллит, вновь горько заплакав, – это были ее последние слова. А хоронить ее будут в субботу, и Пуллит приглашен на похороны.

– Софи! – не выдержала миссис Глегг, не в силах больше сдерживать здравый протест, – Софи, удивляюсь я тебе: рыдаешь, здоровье свое подрываешь из-за людей, которые тебе не родня. Ни отец наш покойный так не делал, ни тетушка Фрэнсис, никто из семьи, сколько я помню. Ты бы не так сильно волновалась, если б мы узнали, что наш кузен Эббот умер, не оставив завещания.

Миссис Пуллит молчала, дожидаясь, пока иссякнут слезы, и чувствовала себя скорее польщенной, чем уязвленной этим выговором: не каждой дозволено столько плакать по соседям, которые ничего тебе не оставили. Но миссис Пуллит вышла замуж за зажиточного фермера и имела и время, и средства, чтобы горевать столько, сколько хочется.

– Однако миссис Саттон все же оставила завещание, – вставил мистер Пуллит, испытывая смутное чувство, что тем самым он оправдывает слезы жены. – У нас приход богатый, но говорят, никто не оставил после себя столько денег, сколько она. И никаких, можно сказать, особых завещательных подарков не сделала – все оставила племяннику мужа.

– Ну, не велика, стало быть, польза от богатства, – заметила миссис Глегг, – если уж не нашлось никого, кроме родни мужа, кому бы все оставить. Скудная доля тому, кто всю жизнь копил, чтобы досталось чужим. Не то чтобы я была из тех, кто хотел бы умереть, не оставив денег под проценты, – нет, но все ж грустно, когда добро выходит из семьи.

– Уверяю тебя, сестра, – сказала миссис Пуллит, уже оправившись настолько, чтобы снять вуаль и аккуратно сложить ее, – человек-то, которому она оставила свои деньги, очень приятный: страдает астмой и ложится спать каждый вечер в восемь часов. Он сам мне рассказал – так просто и мило – в воскресенье, когда пришел в нашу церковь. Носит на груди заячью шкурку и немного заикается – настоящий джентльмен. Я сказала ему, что почти круглый год хожу к докторам. А он сказал: «Миссис Пуллит, я вас понимаю». Вот так и сказал – слово в слово. Ах! – вздохнула миссис Пуллит, качая головой при мысли о том, как мало найдется людей, способных вникнуть в ее долгую историю про розовые и белые микстуры, крепкие и слабые настои, влажные пилюли по шиллингу и микстуры по восемнадцать пенсов. – Сестра, пожалуй, пойду сниму шляпу. Ты не видел, принесли мою коробку с чепцом? – обратилась она к мужу.

Мистер Пуллит по какой-то непостижимой забывчивости об этом позабыл и, с мучительным чувством вины, поспешил исправить упущение.

– Ее принесут наверх, сестра, – сказала миссис Талливер, желая уйти вместе с ними, прежде чем миссис Глегг успеет высказать все, что думает о том, что Софи – первая из Додсонов, кто испортил себе здоровье бесконечным бесполезным лечением.

Миссис Талливер любила подниматься наверх вместе с сестрой Пуллит, рассматривать вместе с ней чепцы, обсуждать фасоны и моды вообще. Это была одна из слабостей Бесси, вызывавшая у миссис Глегг сестринское сострадание: Бесси, по ее мнению, одевалась чересчур нарядно, а дочь ее и вовсе не нуждалась в новом платье, когда можно было бы надеть вещи, щедро переданные теткой Глегг из самых первых слоев ее гардероба. Покупать что-то новое для этой девочки – просто грех! Разве что пару башмаков.

Впрочем, здесь миссис Глегг была не вполне справедлива: миссис Талливер действительно старалась уговорить Мэгги носить соломенную шляпку и крашеное шелковое платье, перешитое из старого платья тетушки Глегг. Но дело кончилось тем, что Мэгги, заявив, будто платье пахнет противной краской, воспользовалась удобным случаем и облила его соусом, едва надев, и, убедившись в успехе, потом обрызгала и шляпку, придав ей вид зрелого сыра, украшенного увядшими листьями салата. Надо сказать в оправдание Мэгги, что Том смеялся над ней в той шляпке и говорил, будто она похожа на старую Джуди[8].

Тетушка Пуллит тоже делала подарки, но ее вещи были достаточно хороши, чтобы нравиться и Мэгги, и матери. Из всех сестер миссис Талливер, без сомнения, больше всего любила именно сестру Пуллит, и та отвечала ей взаимностью, хотя и жалела, что у Бесси такие непослушные и нескладные дети. Она старалась сделать для них все, что могла, но сожалела, что они не такие хорошенькие и воспитанные, как дочь сестры Дин.

Мэгги и Том со своей стороны терпели тетю Пуллит – главным образом потому, что она не была тетей Глегг. Том соглашался навещать любую из них лишь раз за каникулы. Оба дяди, конечно, давали ему по монетке, но у тети Пуллит в подвале водилось столько жаб, в которых можно было кидать камешки, что это перевешивало. Мэгги, правда, содрогалась при виде жаб и потом видела их во сне, зато ей нравилась музыкальная табакерка дяди Пуллита.

Однако, по мнению сестер, высказанному в отсутствие миссис Талливер, кровь Талливеров плохо смешалась с кровью Додсонов: бедная Бесси передала детям всю непокорность мужа. Том, хоть и унаследовал цвет лица Додсонов, был, как говорили, «весь в отца». А Мэгги – вылитая тетка Мосс, сестра мистера Талливера, – высокая костлявая женщина, вышедшая замуж как нельзя хуже: без приданого, за мужчину, который еле-еле платит аренду. Когда же миссис Пуллит оставалась с миссис Талливер наедине наверху, разговоры, естественно, шли уже против миссис Глегг. Они дружно соглашались: неизвестно, каким еще пугалом нарядится сестра Джейн в следующий раз.

Но их tête-à-tête прервало появление миссис Дин с маленькой Люси, и миссис Талливер пришлось с немым уколом зависти наблюдать, как расчесывают светлые кудри племянницы. Необъяснимо было, как у самой худенькой и бледной из всех сестер Додсон могла родиться такая девочка, которую легко было бы принять за дочь самой Бесси. На фоне Люси Мэгги всегда казалась вдвое смуглее. Так было и теперь, когда она с Томом вошла в комнату из сада вместе с отцом и дядей Глеггом. Мэгги бросила шляпку кое-как и, взъерошенная, бросилась к Люси, стоявшей у колен матери. Контраст между кузинами был очевиден – не в пользу Мэгги, хотя тонкий знаток мог бы усмотреть в ней стать, сулящую больше, чем безупречная аккуратность Люси. Они выглядели рядом как взлохмаченный черный, непомерно вытянувшийся щенок и белый котенок.

Люси подставила изящные розовые губки, чтобы Мэгги ее поцеловала, – все в ней было аккуратно: и маленькая круглая шея с коралловыми бусами, и прямой носик, ничуть не вздернутый, и тонкие, в цвет кудрей, брови, под которыми блестели ореховые глаза, глядевшие на Мэгги с застенчивым удовольствием. Мэгги, хоть и была почти одного возраста, была выше ее почти на голову и смотрела на Люси с восторгом. Она любила воображать мир, где люди никогда не становятся старше, чем они есть, и воображала королеву этого мира – точь-в-точь как Люси: с крошечной короной и скипетром, только на самом деле эта королева была Мэгги – в облике Люси.

– О, Люси! – воскликнула она, расцеловав ее. – Ты ведь останешься с нами, с Томом и со мной? Ну поцелуй же ее, Том!

Том подошел к Люси, но целовать не собирался – он подошел лишь потому, что это было проще, чем здороваться со всеми тетками и дядями. Он стоял, не глядя ни на кого, краснея и смущенно улыбаясь, как это бывает с застенчивыми мальчиками, которым, кажется, неловко даже существовать.

– Вот дела! – громко сказала тетя Глегг. – Мальчики да девочки теперь входят в комнату и не замечают теток и дядей! Не так нас учили в детстве!

– Подойдите, детки, поздоровайтесь с тетушками и дядюшками, – сказала миссис Талливер тревожно и печально. Ей хотелось прошептать Мэгги, чтобы та пошла и причесала волосы.

– Ну, как вы поживаете, детки? Надеюсь, вы слушаетесь родителей? – сказала тетя Глегг тем же громким, наставительным голосом, сжимая их руки так, что ее массивные кольца сдавливали кожу, и целуя их в щеки вопреки их желанию. – Подними голову, Том! Мальчики, что учатся в школе, должны держать голову прямо. А ну, посмотри на меня! – Том, впрочем, удовольствия не испытал и попробовал вырвать руку. – А ты, Мэгги, убери волосы за уши и поправь платье на плече!

Тетя Глегг всегда так с ними говорила – громко, отчетливо, будто они глухие или, может, глуповатые: ей казалось, что так дети лучше почувствуют свою ответственность и удержатся от дурных поступков. Ведь Бесси так разбаловала своих!

Примечания