Мельница на Флоссе

– Левую, – сказала она.

– Твоя взяла, – отозвался Том с некоторой горечью.

– Что, ту, где повидло вытекло?

– Нет, вот, держи, – сказал он решительно, подавая ей, несомненно, лучший кусок.

– О, пожалуйста, Том, возьми его! Мне все равно, я хочу другой. Возьми, пожалуйста.

– Нет, не возьму, – почти сердито сказал Том, принимаясь за свой, худший кусок.

Мэгги поняла, что спорить бесполезно, и тоже начала есть, с немалым аппетитом и скоростью. Но Том уже закончил и теперь смотрел, как Мэгги дожевывает последние крошки, чувствуя, что хотел съесть еще. Мэгги не замечала, что он наблюдает за ней: она покачивалась на ветке бузины, вся ушедшая в смутное удовольствие от сладкого и безделья.

– Ах ты обжора! – сказал Том, когда она проглотила последнюю крошку. Он сознавал, что поступил очень справедливо, и считал, что сестра должна бы это понять и как-то вознаградить его. Он, конечно, заранее отказался от ее кусочка, но, как известно, до и после трапезы точки зрения могут отличаться.

Мэгги побледнела:

– О, Том, почему ты не попросил?

– Я не собирался просить, обжора ты этакая. Могла бы сама догадаться, что я дал тебе лучший кусок.

– Но ведь я хотела, чтобы ты его взял, ты же знаешь, – сказала Мэгги с обидой.

– Да, только я не стану поступать нечестно, как Споунсер. Он всегда хватает лучший кусок, если его вовремя не стукнешь, а если выбирать с закрытыми глазами, то он меняет руки. А если уж я делю пополам, то честно не хочу быть жадиной.

С этим обидным намеком Том спрыгнул с ветки и швырнул камень с громким «эй!», как бы в знак дружелюбия к Япу, который все это время наблюдал за пиршеством, всем сердцем страдая от несправедливости. Однако замечательный пес принял внимание Тома с тем же усердием, словно его только что щедро угостили.

А вот Мэгги, одаренная тем превосходным даром сострадания, который отличает человека от шимпанзе, сидела на ветке, предаваясь мучительному чувству незаслуженной обиды. Она отдала бы все на свете, лишь бы не съесть весь пирожок, а оставить хоть немного для Тома. И не то чтобы пирожок был невкусным – совсем напротив, – но она отказалась бы от него тысячу раз, только бы Том не называл ее обжорой и не сердился. Ведь он сам сказал, что не хочет, а она ела не думая – что же ей оставалось делать?

Слезы лились так обильно, что в течение десяти минут Мэгги ничего не видела вокруг. Но вскоре обида уступила место желанию примириться. Она спрыгнула с ветки и побежала искать Тома. Его не было больше во дворе за сеновалом. Куда он мог уйти вместе с Япом? Мэгги побежала к высокому откосу у большого остролиста, откуда открывался вид на реку Флосс. Вот он, Том! Но сердце ее сжалось: Том был уже далеко, на пути к большой реке, и рядом с ним шел его спутник – озорник Боб Джейкин, тот, что нанимался гонять птиц с полей, и чаще всего он делал это не столько по обязанности, сколько из любви к пакости.

Мэгги была уверена, что Боб – мальчишка испорченный, хотя и не могла толком объяснить почему. Разве что потому, что его мать была огромная, неуклюжая женщина, жившая в странном круглом домике у реки. Когда-то Мэгги с Томом заходили туда, и оттуда выскочила пестрая собака, не перестававшая лаять, а когда мать Боба выбежала вслед за ней и закричала поверх лая, уверяя, что бояться нечего, Мэгги решила, что она их ругает, и едва не умерла от ужаса. Ей казалось, что в том круглом доме по полу могут ползать змеи, а под потолком висеть летучие мыши. Ведь однажды Боб снял шапку, чтобы показать Тому маленькую змейку, спрятанную внутри, а в другой раз принес целую горсть молодых летучих мышей. Все это делало его существом даже немного дьявольским – особенно если учесть его дружбу со змеями и летучими мышами. И, в довершение всего, когда Том был с Бобом, ему уже не было никакого дела до Мэгги – он ни за что не позволил бы ей идти вместе с ними.

Надо признать, что Том любил общество Боба. Как могло быть иначе? Стоило Бобу увидеть птичье яйцо – он сразу знал, чье оно: ласточки, синички или овсянки. Он находил все осиные гнезда, умел ставить самые разные ловушки, лазал по деревьям, как белка, и обладал чуть ли не волшебным даром находить ежей и ласок. А еще у него хватало храбрости на проделки, довольно озорные: он продирал ходы в живых изгородях, бросал камни вслед овцам и однажды убил кошку, что бродила по чужой территории.

Такие качества у товарища, которого все равно можно было держать в подчинении, несмотря на его превосходные знания, не могли не пленить Тома. И каждые школьные каникулы Мэгги ждали дни печали: Том неизменно пропадал с Бобом.

Что ж, ничего тут не поделаешь – он опять ушел, и Мэгги не оставалось иного утешения, как сидеть у оврага или бродить вдоль изгороди, воображая, будто все совсем иначе, – перестраивая свой маленький мир так, как ей хотелось бы. У Мэгги была трудная жизнь, и так она утешала себя.

Тем временем Том, забыв и о Мэгги, и о жгучем упреке, что оставил в ее сердце, спешил вместе с Бобом, с которым они встретились случайно, на великое крысоловное действо в соседнем амбаре. Боб знал о нем все и говорил о забаве с таким воодушевлением, какое трудно себе представить тому, кто не лишен мужественных чувств или не безнадежно невежествен в искусстве ловли крыс.

Для такого испорченного существа, подозреваемого в общении с нечистой силой, Боб был, в сущности, не так уж страшен на вид: в его курносом лице с рыжей кудрявой бородкой даже было что-то приятное. Но вот штаны у него вечно были закатаны до колен – на случай, если вдруг придется лезть в воду. Добродетель, если она и водилась в нем, была, несомненно, «добродетелью в лохмотьях» – а ей, даже по свидетельству желчных философов, считающих, что хорошо одетое достоинство ценится слишком высоко, суждено, как это ни грустно, оставаться без признания (возможно, потому, что мы с ней так редко встречаемся).

– Я знаю парня, у которого хорьки есть, – сказал Боб своим сиплым высоким голосом, шаркая по дороге и не отрывая взгляда голубых глаз от реки, словно водяное существо, готовое при случае сигануть в воду. – Он живет в Собачьем дворе, у старого Оггса. Самый главный крысолов во всей округе. Я бы лучше крысоловом был, чем кем угодно другим. Кроты – ничто по сравнению с крысами. Только вот, чтоб ловить их, нужны хорьки. Собакой не обойдешься. Вот хоть эта собака! – Боб с видом презрения показал на Япа. – От него с крысами проку не будет. Я сам видел – в сарае у твоего отца, когда крыс ловили.

Яп, почувствовав уничтожающую силу этого презрения, поджал хвост и прижался к ноге Тома. Тому стало за него немного обидно, но смелости вступиться за собаку у него не хватило.

– Нет, – сказал он, – Яп для охоты никуда не годится. Вот когда я школу окончу, заведу себе настоящих собак – для крыс и для всякой добычи.

– А ты хорьков заведи, мистер Том, – с жаром заговорил Боб. – Белых хорьков, с розовыми глазами. Уж тогда сам мог бы крыс ловить. А мог бы посадить крысу в клетку к хорьку и смотреть, как они дерутся – вот потеха! Лучше, чем когда двое мужиков дерутся, разве что это не те, что на ярмарке пироги и апельсины продавали – тогда у них все из корзин повылетело, и пироги поломали… Но на вкус-то они такие же были, – прибавил он спустя минуту, как примечание к своему рассказу.

– Но послушай, Боб, – заметил Том с задумчивостью, – ведь хорьки кусаются. Они ведь могут укусить и без всякого повода.

– Вот в этом-то и прелесть, – сказал Боб. – Кто тронет твоего хорька, сразу поймет, что сделал глупость.

В эту минуту нечто неожиданное заставило мальчиков резко остановиться. Из камышей у берега в воду шлепнулось какое-то маленькое тело – Боб готов был поклясться, что это водяная крыса.

– Эй, Яп! – закричал Том, хлопая в ладоши, когда черная мордочка стрелой пересекла воду. – Лови ее, Яп, лови!

Яп тревожно задвигал ушами, наморщил лоб, но прыгать не решился – он предпочел облаять добычу с берега.

– Фу, ну и трус! – воскликнул Том и пнул его ногой, оскорбленный как охотник тем, что владеет столь малодушным зверем. Боб промолчал и пошел дальше, решив ради перемены шага идти по краю разлившейся реки.

– Флосс теперь не так уж и полон, – сказал он, с удовольствием пиная воду, будто дразня ее. – А вот в прошлом году все луга под водой стояли, сплошным озером были.

– Да, но… – сказал Том, которому все время чудилось противоречие там, где его не было, – но ведь когда-то было большое наводнение, когда появился Круглый пруд. Я знаю, отец мне рассказывал. И овцы, и коровы – все тогда утонули, и лодки плавали по полям, словно по реке.

– А мне все равно, пусть хоть потоп будет, – сказал Боб. – Я воды не боюсь – ни больше, ни меньше, чем земли. Я бы и поплыл.

– А если было совсем было нечего есть? – возразил Том, воображение его уже разыгралось. – Вот я, когда вырасту, построю лодку с деревянным домиком наверху, как Ноев ковчег, и запасу в ней еду – кроликов там и все прочее, – все готовое. И тогда, если придет потоп, знаешь, Боб, я бы не боялся. И тебя бы взял с собой, если б увидел, что ты ко мне плывешь, – добавил он с тоном добродушного покровителя.

– А я не испугаюсь, – сказал Боб, которому голод казался не таким уж ужасным. – Но я бы забрался в лодку и оглушал твоих кроликов, если бы тебе захотелось их съесть.

– А я бы имел полпенса, и мы бы играли в «орел или решка», – сказал Том, не подозревая, что эта забава может потерять прелесть в зрелом возрасте. – Сначала поделили бы поровну, а потом посмотрели, кто выиграет.

– А у меня полпенса есть, – с гордостью сказал Боб, выходя из воды и подбрасывая монетку. – Орел или решка?

– Решка, – мгновенно ответил Том, охваченный азартом.

– Орел, – торопливо сказал Боб, подхватывая монетку с земли.

– Неправда, – громко и решительно возразил Том. – Отдай, я выиграл честно!

– Не отдам, – сказал Боб, крепко зажав полпенса в кармане.

– Я заставлю тебя, вот увидишь, – сказал Том.

– Ты ничего не сделаешь, – ответил Боб.

– Сделаю!

– Не сделаешь.

– Я здесь хозяин.

– А мне все равно.

– А я заставлю тебя пожалеть, жулик! – воскликнул Том и схватил Боба за ворот, тряхнув его.

– Отстань! – закричал Боб и пнул Тома.

Кровь у Тома вскипела: он бросился на Боба, повалил его, но тот, цепкий, как кошка, обхватил Тома и потянул за собой. Они яростно боролись на земле, пока Том, прижав Боба за плечи, не решил, что победа за ним.

– Скажи, что теперь отдашь мне полпенса, – сказал Том, с трудом удерживая Боба за руки.

Но в это мгновение Яп, бежавший впереди, вернулся, лая, к месту сражения и увидел благоприятный случай укусить босую ногу Боба – да еще с полным чувством безнаказанности и даже доблести.

Боль от укуса Япа, вместо того чтобы заставить Боба ослабить хватку, придала ему лишь новую ярость: он изо всех сил толкнул Тома, опрокинул его и оказался сверху. Но теперь Яп, который раньше не мог ухватиться как следует, вцепился зубами в другое место, и Боб, измученный нападками с двух сторон, отпустил Тома, схватил Япа за шиворот и, чуть не задушив, швырнул его в реку.

К тому времени Том уже поднялся на ноги, и прежде чем Боб успел как следует устоять после своего броска, Том кинулся на него, повалил и прочно прижал коленями к груди.

– Теперь отдавай полпенса, – сказал он.

– Забирай, – буркнул Боб сердито.

– Нет, не возьму. Сам отдай.

Боб вытащил полпенса из кармана и швырнул на землю в сторону.

– Мне не нужен твой полпенс, я бы его все равно не взял, – сказал Том. – Но ты хотел жульничать, а я ненавижу обман. Больше я с тобой никуда не пойду, – прибавил он, поворачиваясь домой, хоть и с сожалением, вспоминая о крысоловле и других забавах, от которых теперь придется отказаться вместе с обществом Боба.

– Ну и не ходи! – крикнул ему вслед Боб. – Буду жульничать, если захочу – иначе ведь играть неинтересно! И я знаю, где гнездо щеглов, да только тебе не скажу! А сам ты – злющий, драчливый индюк, вот ты кто!..

Том шел не оборачиваясь, и Яп последовал его примеру: купание остудило его воинственный пыл.

– Ну и ступай себе со своей утоплой собакой! – кричал Боб все громче, будто надеясь перекричать свою обиду. – Я бы такой собаки не завел, ни за что бы не завел! – Но Том не обернулся, и голос Боба немного дрогнул, когда он добавил: – А я ведь тебе все показывал, все отдавал и ничего не просил взамен. Вот тебе твой нож с костяной ручкой, который ты мне дал!

С этими словами он запустил нож вдогонку Томасу – как можно дальше. Но тот даже не оглянулся, и Боб ощутил только горькую пустоту: теперь, когда нож исчез, будто пропала последняя опора в жизни.

Он стоял, пока Том не прошел через калитку и не скрылся за изгородью. Ножу, валявшемуся на земле, пользы не было – Том этого не увидит, а злость или гордость не могли перевесить в душе Боба любовь к карманному ножу. Его пальцы прямо ныли от желания снова ощутить под рукой знакомую шероховатую роговую рукоятку, которую они столько раз сжимали просто из привязанности. Да ведь у ножа было два лезвия, и оба недавно наточены! Как жить без ножика тому, кто хоть раз познал это высшее наслаждение?

Нет, бросить нож – все равно что бросить само сердце: отчаянный поступок, но неестественный. Поэтому Боб побрел туда, где в грязи лежал его любимый нож, и испытал странное удовольствие, вновь сжав его в руке после короткой разлуки, раскрыв сначала одно лезвие, потом другое и проведя по острой кромке закаленным большим пальцем.

Бедный Боб! Он не был чувствителен к вопросам чести, не обладал рыцарской натурой. В этом нравственном благоухании он едва ли имел бы цену в глазах общественного мнения Собачьего двора – того самого центра мира Боба, – даже если бы он смог туда проникнуть.

И все же, при всем этом, он не был таким уж ничтожеством и не был вором, каким его поспешно счел наш друг Том.

Но Том, как вы видите, был настоящим Радамантом[7] – тем, кому свойственно обостренное чувство мальчишеской справедливости: справедливости, которая требует наказать виновного ровно настолько, насколько он того заслуживает, и не знает ни малейших сомнений в мере его вины.

Мэгги заметила мрачную тень на его лице, когда он вернулся домой, – и это мгновенно остудило ее радость от его неожиданно раннего прихода. Она едва осмеливалась заговорить с ним, пока он стоял у мельничного пруда, молча бросая в воду мелкие камешки.

Неприятно отказываться от задуманной крысоловли, когда так настроился на нее. Но если бы Тома в эту минуту спросили, о чем он думает, он бы сказал: «Я бы все равно поступил так же». Таков он был: всегда смотрел на то, что уже сделано, в отличие от Мэгги, которой всегда хотелось, чтобы все вышло иначе.