- -
- 100%
- +
Тейлор. Улыбаться и молчать
Страшно, когда единственно настоящими и живыми нам кажутся только воспоминания. То, что уже произошло и теперь вращается в памяти вихрем событий, меняет форму, выцветает или переливается совершенно иными красками. И как же понять, сколько правды в безграничном пространстве воспоминаний, а сколько примеси заблуждений, сожалений, попыток преобразить прошлое, приписать ему другой смысл? Память – книга с размытым началом, утерянными отрывками и недосягаемой концовкой. Перелистывая тлеющие в белом огне времени страницы, мы каждый раз встречаем изменённые строчки, истёртые или оживлённые образы. Что-то важное или несерьёзное ускользает в бесконечную темноту, рассыпается значение мгновений или наоборот крепнет. Кажется, тем же метаморфозам не поддаются настоящее и будущее, будто у человека есть власть только над прошлым. Его так легко вывернуть наизнанку, обожествить одно и очернить другое. Перековать в зависимости от того, какие чувства побеждают разум или вступают с ним в союз. Иногда это так больно – помнить. Но и забвение сложно назвать лекарством.
Я думала об этом, когда мучительно долгие минуты плавили мысли, впивались нарастающим страхом.
Чего же я боялась? Боялась ли его? Боялась ли себя? Или того, что от нас осталось?
Если осталось. Но, быть может, страшнее оказалось бы другое – если бы от нас прежних не осталось ничего.
Но как же долго всё это длилось! Ожидание прилипает к коже, как воздух, наполненный предчувствием грозы и ливня. Тогда ты ещё едва различаешь поступь грома, пока не чувствуешь удары холодных капель, но чётко знаешь: ветер всюду сеет шум разгневанного неба, ломкое эхо бури вьётся незримой пылью грохота, который вот-вот обрушится на крыши домов. Так и ожидание рисует переменчивый набросок того, что неминуемо приближается. Ожидание разрастается маленьким непредсказуемым ураганом в груди. Может ослепить искрами страха, опьянить предвкушением, дать начало надежде.
Ожидание – глубокий вдох перед погружением в засасывающие тёмные воды. Порой ждать – значит замереть на границе между временем и пространством, улавливая ощущение неотвратимости.
И я ждала грома.
Я не вслушивалась в тревожные, тихие перешёптывания. С нетерпением посматривала на сцену, на стоящих у микрофона безликих для меня людей, на скопление угрюмых золотых масок позади них. В зале пестрело унылое множество актёров и актрис. Легко рассеять внимание, рассматривая эти ходячие рекламы бесчисленных брендов, подчёркнутые улыбками живые контракты, но я замечала только Эдди. Он был ярким, неповторимым цветом этой утомительной церемонии. Но когда случайно удавалось поймать его растерянный взгляд, уловить смятение и прочесть по напряжённым, сжатым губам желание что-то рассказать, я просто улыбалась. Улыбалась с той же усталостью и скрытой фальшью, которую сама яростно презирала.
Казалось, визажист всякий раз создавал моё лицо заново, прятал проблески печали под слоями пудры, заштриховывал настоящие эмоции, оставляя лишь портрет сверкающей доброжелательности. В вылепленном выражении лица всё меньше естественности и больше безжизненной декоративности. А под идеальной маской макияжа застывали обесцвеченные тени катастрофы. И губы немели от этой холодной улыбки, пустой и равнодушной, перечёркивающей нежность наших воспоминаний. Эдди нечаянно мог распознать в моём тщательном старании быть безразличной мерцание невероятной живучести уцелевших чувств. Я любила Эдди до сих пор, и пусть он был женат, и я почти замужем. Искусственность всё глубже проникала в мою жизнь. Но я любила Эдди особенно сильно в день вручения премии Британской академии кино и телевизионных искусств. И поэтому пыталась казаться отстранённой, увлечённой вовсе не бурей воспоминаний и не мыслями о неминуемой встрече. Это мгновение вопреки бунту рассудка совершенно точно должно было произойти. Я не хотела ничем не выдавать томительного напряжения и заинтересованности. На один единственный миг мне померещилось, будто Эдди узнал меня, и неживая каменная улыбка причинила ему боль. Он вполне мог решить, что я превратилась в бесчувственную куклу, затоптавшую прошлое, заросла изнутри пустотой, опустилась до неприкрытого лицемерия.
Эдди отвернулся, со сцены объявили имена тех, кому посчастливилось оказаться в списке номинантов. Я тут же перестала улыбаться. Тоска сдавила мне грудь, зажала в тиски зарыдавшее сердце. О, Эдди… Сандра Портер назвала его имя! Первая награда за лучшую мужскую роль! Он сбросил оковы оцепенения, крепко поцеловал жену Лоретту и поднялся на сцену под эхо аплодисментов и громкие выкрики. И в этом торжественном гуле можно было укрыть даже вопли трагедии. В рокоте ликования растворялась пыль бессвязных слов. Теперь Эдди не видел меня, и я могла дать волю счастью, пронизывающему вены. Я тихонько смеялась. Волнение забавно играло его нервами, подрагивали руки, без надобности поправляющие пуговицы… Я заново влюблялась в каждое его неловкое движение, каждый сорванный звук низкого голоса. И заново училась быть убедительной в бесконечном обмане.
А что бы ты спрятал под золотой маской, Эдди? Ведь все мы что-то прячем.
Особенно перед хищным лицом реальности, в которой всё реже приживается правда.
Потом мы пересеклись в декорациях другой церемонии, обеспечивающей вниманием прессы и гарантирующей взлёт популярности тем, кто не уйдёт с пустыми руками. По крайней мере, первые несколько дней после “Оскара” ещё тлело ощущение интереса целого мира в этом звенящем событии. Но меня не волновали шторм обсуждений в сети и острота трескучего роя статей, полных предсказаний и глупостей. Пытаясь отыскать силы отказать себе в маленьком безумии, я смотрела на Эдди и старалась сохранять согласие с рассудком. Должна ли я поздравить, как и десятки людей до меня? Или лепить из клочков слов нечто доброе, нежное и тёплое, как самое первое робкое признание и лёгкий порыв души? Должна ли я выкрикивать сквозь шум жадной и больной любопытством толпы, что он заслужил и высокую оценку, и эту сверкающую статуэтку? Подумать только, урвать ещё и “Оскар”, ведь это невероятная удача и законный, безобидный повод перекинуться парой пустых фраз. Должна ли я превращаться в безликий отзвук нескончаемого восхищения, рвать губы в безупречной улыбке, не выражающей ничего, кроме сдержанной радости и притворного спокойствия?
Нет, вовсе не должна! Я едва стояла на ногах, замотанная в лёгкое синее платье. Эта дорогущая тряпка противоречила моему вкусу, равно как и всё, что создавало сумасшедшую атмосферу на вечеринке после церемонии вручения "Оскара". Отголоски шуток витали зыбким облаком извращённого остроумия, казались сущей дикостью. Музыка терзала уши, а необходимость выглядеть счастливой и довольной изматывала до предела. Я уже не помнила, что в действительности значит быть собой, быть честной перед измученным сердцем. Случайная встреча с Эдди одиннадцать лет назад перекроила все чёткие планы, увлекла к иным берегам. Я решила стать частью того опасного мира, где он только начинал осваиваться. Эдди искренне поддерживал мой выбор, принимал за осознанное решение и не подозревал, что сперва я лишь хотела разгадать его душу. Было увлекательно, необычно, но очарование вскоре сменилось грустью и замешательством, и я не успела заметить, как застряла в тупике. И, похоже, так и не нашла то, к чему стремилась.
Я стала актрисой и постепенно теряла Эдди в ледяной пучине сплетен и нескончаемого мельтешения фильмов, интервью, выходов на публику – безобидных игр для нетерпеливых зрителей, лёгкого обмана с нестираемой улыбкой. Жестокая ирония: я надеялась быть ближе к нему, ощущать те же удары и радости, но в итоге расстояние между нами разрасталось пугающей бездной. Эдди предложил расстаться, перечеркнуть отношения, приглушённые несовпадением графиков, усталостью и отсутствием возможности жить в ритме своего сердца. И я не сопротивлялась его решению. Тогда резкий разрыв казался единственным живым движением, возвращающим чувство реальности. Так странно: чтобы почувствовать свою осязаемость, необходимо было резко столкнуть себя в пропасть. Уничтожающая безвозвратность вонзилась болью: понимаешь, как сильно на самом деле любишь, лишь закрыв дверь, не ответив на звонок. Мы потеряли не только друг друга, но и самих себя. Оставшись наедине с дрожащей тишиной, я разглядела своё отражение и испытала настоящий ужас. Вероятно, я заблуждалась, и мне нужно было просто быть с ним, не растворяясь в попытках создать себя заново, по выдуманным образцам и на манер совершенно чужой… И теперь я осталась верна неуместной, бесполезной роли призрака, отделившегося от жизни, которая случилась без меня. Подаренное кольцо укрепляло иллюзию гарантированного благополучия и защищённости. Редкими вечерами спокойствия я беседовала с человеком, полным сочувствия, доброты и стойкости. Страшно признаться, но его мне в мужья завещала умирающая мать. И я ещё не набралась сил разорвать помолвку, предать её память. И сорвать хотя бы одну петлю притворства с перетянутой шеи.
И разве Эдди захотел бы выслушивать мои скомканные слова?
Я стояла напротив него, впервые так до безумия близко. Видела, как чуть дрожали мышцы сияющего лица, видела причудливую россыпь веснушек. Вспоминала, как тщетно принималась их считать и непременно сбивалась, целуя эти неповторимого вкуса нежные губы. И забавный огонёк в его смеющихся глазах неумолимо угасал, яркая улыбка сменялась тенью. Эдди заметил меня и безмолвно призывал отойти в сторону. Неужели возможно было отыскать здесь, в пьянящем хаосе, уединённое, спокойное место, подходящее для разговора после времени, прожитого в других жизнях? С другими лицами, другими голосами. С кровью от прикушенного языка – вкусом безмолвия, в котором мы прятали всё, что не могли сказать.
Я, боясь, что правильно истолковала такой недвусмысленный жест. С удивительной покорностью шла следом за туда, где свет нас почти не касался.
– Скажи что-нибудь, – услышала я спустя секунды неловкого, рвущего сердце молчания.
Вжимаясь в холодную стену, я отчаянно боролась с желанием дотронуться до него и постараться остаться в живых. Не была готова отвечать так, как требовало ненавистное приличие. Не могла повторять за всеми, кто успел осыпать поздравлениями с головы до ног. Я хотела рассказать, как мне ужасно жаль загубленных отношений, жаль его пропавшей надежды и моей утраченной веры! Как невыносимо жаль…
– Скажи что-нибудь, – настойчивей повторял Эдди. В нём ощущалась изматывающая борьба с сомнениями, с каждым мгновением, что мы украдкой сейчас делили на двоих. Запредельный успех одурманил его, вдохнул невыразимую решимость, раскромсал гордость и обиды, прежде стоявшие между нами нерушимой стеной.
Он думал, что контролировал ситуацию. Был уверен – при необходимости обуздает всякое воскресшее чувство, сжимающее горло сильнее удавки волнения. И, наверно, боялся не совладать с собой.
– Ты заслужил каждую из наград, – говорила я, ощущая, как неподвижная маска холодного равнодушия начала трескаться.
– Вместе с твоей ложью? – спрашивал почти сердито, почти крича.
– А кому нужна правда? – глотая невидимые слёзы, издевательски огрызалась я, изображала безжалостную тварь, истощала себя без остатка.
– Действительно! – он взмахивал руками в каком-то нелепом движении. – Зачем мне нужна правда!
Эдди сделал глубокий выдох, унимая дрожь, и развернулся. Уходил прочь.
– Эдди! – несмело шагнув вперёд, воскликнула я. Сердце замерло в железной хватке убийственного бессилия.
Он едва обернулся, но не собирался останавливаться, зная, что я ни на что не способна, кроме этого беспомощного крика.
Как и он сам.
Не сегодня и не здесь.
Мы оба уже были воплощением одиночества, поглощённого шумным морем чужого веселья.
Тейлор. Гореть между истиной и обманом
Спустя две недели после церемонии неизбежность постучала в дверь. Спустя тихие две недели устоявшейся, но лживой гармонии, мне пришлось пережить ещё одну пытку. Я ощущала в тревоге туманных рассветов приметы чего-то закономерного и неостановимого и думала: вскоре жизнь резко вывернет в другое русло. Однажды вечером в нашем с Уиллом маленьком доме каждый из нас справлялся со скукой и тоской по-своему. Я пыталась приучить себя заново полюбить Джейн Остин, а мой уставший жених разгадывал кроссворд, изредка обращаясь ко мне с особо трудными вопросами. И вдруг раздался звонок в дверь. Мы не ждали гостей, а без предупреждения никто не наведывался, потому что порой застать нас дома, свободных от съёмок и обязательного мельтешения на бесконечных мероприятиях, было практически невозможно. Уже в первые секунды я содрогнулась от призрачного, пугающего, болезненного предчувствия.
Уилл, словно и не заметив дребезжащего звука, лишь нахмурил брови, опустил грифель карандаша в пустую клетку, а я отложила «Гордость и предубеждение», поспешила взглянуть на незваного гостя. Открыв дверь, я едва не задохнулась от нахлынувшего ужаса. Моё сердце будто обратилось в тяжёлый острый камень, разломавший грудную клетку. На пороге стоял Эдди. Его неброская одежда – обыкновенные светло-зелёные брюки, серые кроссовки и вязаный свитер – совершенно противоречила утончённости и блеску безупречного костюма, в котором он купался в лучах заслуженной похвалы с заветной статуэткой в руках. Теперь в бледном свечении старого фонаря Эдди не был похож на окрылённого счастьем человека, обещавшего смывать пыль с золотого “Оскара”. Лицо больше не сияло, как всё та же отполированная статуэтка. Неясная мука стёрла сверкающую улыбку, погасила огонёк в тревожных глазах, заменив его тусклым блеском испуга. От всего мрачного облика Эдди веяло отчаянием. И я, скованная страхом, сделала неловкий шаг назад. Эдди смотрел на меня с надеждой, которая вдруг воскресла, обрела прежний смысл…
– Привет, – произнёс он еле слышно и улыбнулся как-то нелепо.
– Кто там, Тейлор? – слегка раздражённо спросил Уилл.
– Эдди Масгроув, – ответила я, сбитая с толку таким внезапным визитом. Мне стало страшно обдумывать причины, что могли проложить ему дорогу сюда. Он знал, где теперь я жила после смерти матери, не находя повода взять и вырваться отсюда, объясниться перед Уиллом. Эдди знал, но никогда не навещал меня, не интересовался прямо, из чего состояла моя нынешняя перепутанная жизнь. И во второй раз за три года тогда, две недели назад, между нами завязалось скверное подобие разговора, оборванного так же быстро, как и наши отношения, зарубленные криками и обидами.
– С ума сойти, Эдди! – воскликнул Уилл, отбросив кроссворд и поднявшись с дивана. Уилл не был ему ни другом, ни хорошим приятелем, но достижения Эдди его радовали, как будто это его недавно наградили и топили в поздавлениях. Неутихающая шумиха вокруг имени Эдди сыграла с Уиллом забавную шутку. Он начинал думать, что прекрасно знаком с Эдди, и потому его появление воспринял спокойно, с лёгким удивлением, не допуская никаких унизительных подозрений. Наша странная связь с Эдди осталась тайной, неизвестной одержимым журналистам. С каждой минутой этого абсурда я будто с бешеной скоростью выкапывала могилу, в которую загоняла свою трещавшую совесть. А следом и саму себя… – Какой приятный сюрприз! Что ты здесь делаешь?
– Я проезжал мимо, – натянутая улыбка, поддельное дружелюбии, Ему явно меньше всего сейчас хотелось изображать тёплую приветливость. Что-то продолжало грызть изнутри. – Решил пожелать Тейлор удачи на съёмках нового фильма.
«Что ты несёшь, Эдди?!» – уверена, это отчётливо читалось в моих изумлённых глазах.
– Тей, ты постоянно умудряешься скрывать от меня самое главное. Я ничего не слышал о новом фильме! – рассмеялся Уилл с такой ранящей беспечностью, что я с трудом подавила желание признаться во всём сию же секунду, чтобы больше не мучиться. Но прежде, чем я открыла рот, в гостиной громко зазвенел мобильный телефон, и Уилл, попросив прощения, отошёл ответить на звонок.
Я утонула в настигшей меня чудовищной беззащитности. Сердце заколотилось в мольбе о пощаде, в висках больно застучало. Эдди резко потянул меня за руку, вытащил на крыльцо, захлопнул дверь. Схватил за волосы и так крепко поцеловал в губы, так жёстко, свирепо вжал в закрытую дверь, что я едва не потеряла сознание от парализующего страха и странного, жгучего наслаждения, освобождающего от мрака лжи. Меня будто вытолкнули из иллюзии, разрывающей на части, разом наполнили всем, что было утрачено и забыто. Так захлёстывает бушующая волна, и шторм вращает в вихре, с которым бессмысленно бороться. Дыхание сбилось, голову ломило от неистовой бури пылающих чувств. Я целиком оказалась скована цепью растревоженной страсти.
Он целовал, прикусывал мои губы, а я сжимала его напряжённые плечи, то ли отталкивая, то ли обнимая и призывая продолжать.
– Эдди… – прошептала я. Во мне воспламенилось желание с горьким привкусом предательства. Мысли путались. – И что теперь, станем лгать, будто давно мечтали об этом?
– А разве не так? – Эдди разжал пальцы, бережно обхватил мой затылок и говорил судорожно и тихо. Я чувствовала, как дрожали его сильные нежные руки. – Эта глупая, затянувшаяся игра в ледяную королеву измотала меня, Тейлор… Пустые взгляды, фальшивые улыбки и сплошная ложь. Что с нами случилось? – Эдди настойчиво заглянул в глаза, надеясь отыскать в них отражение истины. Всего, что я прятала за каменной невозмутимостью: – Тейлор, я никогда не желал тебе зла. Я любил тебя.
– Знаю, – выдохнула я, а пьянящее чувство заискрило в бунтующем сердце. Некая неведомая, неподвластная сила толкнула меня в одновременно жестокие, невыносимые, но до безумия необходимые объятия Эдди.
– И я люблю тебя, Тейлор, – несмелый шёпот словно проникал в кровь струящимся огнём.
«Я всегда любила тебя!» – вырывался наружу отчаянный крик, разрезая горло.
– Ты женат, Эдди, а я скоро выхожу замуж. Время наших признаний прошло.
– Помнишь, я первый раз сделал Лоретте предложение, а она ответила «нет», – Эдди не обратил внимания на разумное замечание, – и я пришёл к тебе…
– Отлично помню! И я приняла самое правильное решение – выгнала прочь к женщине, которая сделала тебя счастливым.
– Если я безумно счастлив, то какого тогда чёрта делаю здесь? – Эдди вновь прижался к моим губам, вложив в обжигающий поцелуй всю силу бессмысленного раскаяния и пламя откровения.
– Поддаёшься мимолётной слабости, – я позволила себе ещё раз насладиться сладостью его жарких губ. – Вместе со мной, – я улыбнулась, и мне впервые на миг стало легче дышать, потому что робкая улыбка не отзывалась болью в надорванной душе. – А теперь уходи, умоляю, уходи. Уилл может нас увидеть.
Я вздрогнула, услышав приближающиеся шаги.
– Завтра после девяти вечера я буду ждать тебя, – сказал Эдди, спустился по ступенькам в тень тревожного вечера. Затем обернулся, а взгляд его хитро светился. – И тебе известно, по какому адресу.
– Я не приду, Эдди.
В груди нестерпимо заныло.
– А вы тут секретничаете? – чуть не ударив меня дверью, весело спросил Уилл. – Уже уходишь? Я думал, мы успеем выпить, – он глянул на дорогу и заметил пустой автомобиль, – хотя бы чай.
– Боюсь, мне пора. Не в этот раз, Уилл. – Эдди загадочно опустил глаза и побрёл по тропинке, выложенной серым камнем. – Доброй ночи.
Я не стала смотреть вслед уходящему Эдди, чтобы не сорваться с крыльца, не уехать вместе с ним. Было бы так просто – не выдумывать объяснений, оставить Уилла наедине с вопросом без ответа. Тот странный, безумный вечер перечеркнул обманчивый покой, переломил шаткую гармонию, разворошил стихшие сомнения.
И ничего кошмарней следующего жестокого «завтра» мне не доводилось переживать… Нет ничего мучительней такого пыточного орудия, как выбор.
Тейлор. Бежать по краю пропасти
Я попросила таксиста остановиться за несколько кварталов до многоэтажного дома недалеко от площади Гросвенор. Выскочила под ливень, сшивающий улицы с низким темным небом. Должно быть, я надеялась, что холод дождя остудит жар недопустимого безрассудства, загонит меня обратно домой, и само небо заколотит тучами двери и окна. Не даст совершить глупость.
Но ничего подобного не произошло. Никакая сила не образумила, и я бросилась бежать по знакомой улице, петлявшей между сиянием витрин и мрачными глыбами зданий.
Я спрятала лицо за примятыми дождём волосами, проскочила внутрь многоквартирного дома вместе с каким-то крупным рослым незнакомцем. Он ненароком обтёр об меня свой промокший серый плащ, и я бегом направилась вверх по лестнице, стараясь как можно скорее скрыться.
Ближе к маленькому убежищу Эдди – ближе к ненасытному пеклу ада, куда я стремилась с безумным, неудержимым рвением… Я не смогла уснуть ни на минуту, завидуя крепкому сну Уилла: его сердце билось спокойно и ровно. Целое сердце, не раненное подозрениями и ударами предательства. Под невыносимый, монотонный ритм стрелки часов на прикроватной тумбочке я будто распадалась на части. Теряла себя в темноте, пыталась собрать заново из дрожащего сумрака и пыли света. Рой неутихающих сомнений смешивался с доводами разума, робкие порывы разворошённых чувств таяли в тишине спальни. Казалось, бесконечная ночь медленно разъедала меня, вытягивала вену за веной, растаскивала на куски – иначе не передать словами ту муку бессонницы, выкручивающей нутро души. И даже не Эдди в этом виноват. Он поверил своему сердцу и бросился спасать то почти неуловимое, сгинувшее в обмане и урагане выдуманных обличий что-то важное, оставшееся между нами. Оставшееся от когда-то значимого и бесценного мы. Я не смела ни в чём его винить, зная, что он и сам раздавит себя чувством вины. О, Эдди…
Ступень за ступенью. Шаг за шагом. Всё дальше от кричащего разума, всё дальше от обязательств, долга, обещаний. Всё глубже во мрак ушедших лет в поисках единственного тёплого света, который будто и не угас вовсе…
Я тихонько подошла к квартире Эдди, замерла на мгновение и затем почти лишилась чувств, ударив лбом холодную дверь. С трудом поднимала руку, чтобы надавить на звонок. Последний шанс сбежать, замуровать себя в клетке приличий и всего, что можно назвать разумным, правильным. Последний шанс отказаться от Эдди раз и навсегда.
Но я, зарыдав, вдавила ладонь в пластмассовую кнопку, с замиранием дыхания услышала треск звонка и торопливые шаги.
Открылась дверь – и я упала в объятия человека, которого невозможно разлюбить, невозможно ненавидеть, презирать, осыпать градом обвинений! Злиться, молчать о чём-то главном, зарываться в обиды – да. Но ненавидеть?
Прижимаясь в каком-то нелепом страхе к его груди, я задыхалась от слёз, цепенела от ужаса – я могла только любить Эдди, до дрожи, до беспамятства, до смерти любить!
– Тейлор, – шептал Эдди, захлопнул дверь и, обхватив руками мою спину, помог присесть на стул возле пустой вешалки. Я чувствовала немыслимое бессилие, глотая слёзы, смешанные с каплями дождя, стекавшими по разгорячённому лицу, – боже, ты же вся промокла! С твоей ненавистью к зонтам нужно срочно что-то делать! – Эдди осторожно стянул с меня куртку, повесил её на крючок и встал передо мной на колени, развязывал грязные шнурки моих старых ботинок. Я и собралась было возражать, сопротивляться, но лишь молча всхлипывала, глядя, как его пальцы ловко справлялись с тугими узлами. Его руки с изумительной нежностью снимали ботинки, а затем мягко касались тёмной ткани мокрых джинсов, облепивших мои дрожащие от напряжения ноги. – Я хотел, чтобы ты пришла, а не бегала наперегонки с дождём.
– Я думала, дождь отрезвит голову, отговорит от глупой затеи.
– Но ты здесь, Тейлор, – Эдди схватил моё запястье, крепко прижал ладонь к горячим губам. Этот крепкий поцелуй сравним с нежностью согревающего весеннего солнца. – Я так долго ждал тебя.
– Сейчас же всего десять, – изобразив недоумение, подметила я.
– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – Эдди взглянул с тенью испуга, невыносимой мольбой, которую я не желала разгадывать. – Мы ещё можем…
– Нет, Эдди, мы ничего не можем, – выдохнула я против воли, – я пришла не толкать тебя к измене Лоретте и не предавать Уилла. – Мне до последнего хотелось притворяться, что сюда меня привёл очищенный от пепла соблазнов разум. Хотелось убедить его, будто я с трудом вынудила себя ускользнуть из дома, пока Уилл праздновал День рождения школьного друга.
– Тогда признайся честно, зачем ты пришла? Я вдоволь налюбовался твоей убедительной ложью и почти забыл, кто такая настоящая Тейлор Марсден, как она бесподобно умеет смеяться, внимательно слушать и говорить обо всём! – произнёс Эдди отрывисто, нервно, словно ища спасения в том, что я должна была ответить. Вне вспышек жадных камер он не старался выглядеть лучше, не прятал истину за искажённым отражением надломленной души. – Но бежать под проливным дождём могла только настоящая Тейлор, – он уткнулся лицом в мои ноги, прижимаясь в приступе какого-то разрушительного отчаяния, загоняющего в ловушку. – Моя Тейлор.