Танька, Тигер и сокровища

— Тетя Танька! Пустите, а то раздавите. Я уж еле живой, здеся, поприжатый вами.

Мышильд где-то зашевелился и закряхтел. Хотел сказать Гаврику, что с госпожой Танькой так не говорят, но только махнул когтистой лапой. Мог бы не махать, ее все равно никто не увидел.

Танька повела ушами направо-налево, Мышильда она слышала, Гаврика тоже, а Тигера — нет.

— Тигер, ты живой?

— Угу… — как-то вяло отозвался Тигер.

— Точно?

— Угу…

— А чего как не живой?

Тигер только вздохнул в ответ и тоже лапой махнул, хотя в темноте никто его лапы не увидел.

— Я когда маленький был, тоже в ловушку попал. Жуть как испугался.

— И что? Сейчас тоже?

— Нет, сейчас нет, не испугался. Просто вспомнил хорошо, как там жутко было.

Голос Тигер прозвучал и затих. Сейчас сложно было хоть что-то сказать, но Мышильд все же сказал.

— Синьор Тигер, вы бы отпустили меня ларго-потихоньку. А то раздавите бедного поверо-Мышильда!

Тигер и забыл думать про свой хвост. И про то, что хвост зажат в кольцо, а в кольце томился терпеливый поверо-Мышильд. Интересно, на каком языке он теперь вдруг заговорил? Тигер такого не знал и раньше не слышал. А Мышильд, как очутился на воле (хвост его отпустил), сразу начал расспрашивать.

— Синьор Тигер! И как же вы ущито-выбрались из ловушки нелла фореста в лесу?

— Как-как! По веревке выбрался.

Мышильд почесал длинный нос, потом с другой стороны почесал.

— А кто же, синьор Тигер, вам куэсто кордо-веревку бросил?

Тигер горестно вздохнул:

— Известно кто, охотники?

«Ох!» — только и пропищали хором Мышильд и Гаврик, — «Охотники!»

— Ну да! — Тигер вылез из «бублика» упряжи и сел на хвост. — Знамо дело, охотники. Они яму огромную в лесу вырыли, ветками забросали, чтобы не видно было ямы. И в нее, в яму эту, три медведя свалились, четыре лося, пять волков и шесть лисиц. Не считая зайцев.

— О! Мио Дио, мадре Мария! — выдохнул Мышильд на непонятном языке.

А Танька чуть подумала и скривила мордочку, только в темноте этого никто не увидел.

— Ох, болтушка. Да у тебя во всем лесу и двух медведей никогда не было, и лосей тоже!

— Сама болтушка! — Тигер огрызнулся, как редко огрызался. — Про такие вещи не болтают зря. У меня, можно сказать, травма детства на всю жизнь осталась. Особливо, когда медведи начали прикидывать: кого им первого съесть, кого на второе оставить, а кого — на третье.

— Ух, жуть! — пискнул Гаврик.

— Жуть! — подтвердил Тигер. — Меня на третье оставили, вместе с зайцами и лисами. Дескать, мяса мало, а визгу будет много. Решили медведи с лосей начать, потом волками закусить, а дальше уж и до нас с зайцами и лисами добраться.

— Жуть! — пискнул Гаврик. — А чего дальше было?

— А дальше старый лось, которого на первое решили съесть, говорит: «Господа медведи, у меня на правом заднем копыте (вот здесь) какие-то буквы написаны. Я всю жизнь мечтал прочесть, чего там такое написали. Обидно будет помереть и не узнать ничего. И потому прошу вас, господа медведи: прочтите вслух, что у меня на копыте там, а потом уж и кушайте, приятного вам аппетита.

— И что? — теперь даже Танька говорила с придыханием.

— А то! — Тигер в темноте ёжился, видно, зябко ему было от страшных воспоминаний. — А то, что медведи наклонились низенько и стали внимательно копыто разглядывать. Тут старый лось как размахнется своим копытом и самому большому медведю как даст в лоб! Он и откинул лапы. А лось сразу среднему медведю как в лоб даст, тот тоже лапы откинул. А маленький мишка как завопит: «Не бейте меня, дядя лось, я вам пригожусь, я и не думал вас кушать!»

— Ух, жуть! — пискнул Гаврик. — А дальше чего было?

— Дальше… — Тигер поскреб голову, — Дальше старая лиса, облезлая вся такая, говорит нам: «Выбираться надо, пусть охотники нас достанут!» Мы, конечно, ее наперебой вопросами всякими — как выбираться, как это охотники нас достанут? А она отвечает: «Я в Китае много лет жила. Меня там тонким материям научили».

— Каким материям? — не понял Гаврик.

— А как звали эту лису? — Мышильд новый интерес нашел, судя по голосу.

— Да не помню я! — Тигер поскреб голову, но все равно не вспомнил, а звук был такой, будто большой кот вел когтями по старому ковру. — Не помню! Ахухула. Или Алалуха. В общем китайское какое-то имя. А страшная — страсть какая. Вся высохшая, мумия прям, вместо хвоста — палка, как у крысы. В лесу говорили, ей лет двести, а может, и триста все. Старая, в общем.

— Ну… не такая и старая! — сморщился Мышильд.

— А дальше-то чего было? — как ни странно, это не Гаврик пискнул, а Танька мурлыкнула.

— Лиса эта китайская, Ахухула, стащила с шеи тонкую материю, у нее косынка на шее такая из тонкой материи, постелила аккуратно, села, лапы скрестила, хвост свой, палку, отставила и глаза закрыла.

— И??? — хором выдохнули Гаврик, Танька и Мышильд.

— Ничего не «И»! Видения вдруг у всех начались. Будто не лоси мы с зайцами на дне ямы, а охотники, по лесу бредем с копьями и луками со стрелами. Много охотников, человек десять или двадцать, но один из них — самый главный. Он на две головы всех выше и в плечах вдвое шире, и копье у него длинное-длинное, и лук огромный. Шел он, даже кусты не обходил, прямо по ним топал, ноги у него здоровенные такие. Да, так и было, мы на дне ямы сидели, но видели, все видели это, будто сами в охотников превращаться стали.

— И???

— Да ничего не «И» — говорю! Никаких там «И» не было всяких. Лиса эта китайская Ахахулия, не помню, как ее, она как полетела в воздухе и главному охотнику на шею села.

— Чего? Прямо полетела и прям на шею? А он чего? — Гаврик пискнул.

— Чего-чего! Не понял он ничего. Лиса эта китайская для охотников невидимой была.

— И для самого главного?

— И для самого главного! — кивнул Тигер. — Он только шею начал чесать, не мог понять, чего там на шее творится.

— А она?

— А она его за уши взяла и стала поворачивать направо-налево. Направо повернет — он направо идет, налево повернет — налево поворачивает, будто лошадью правит. А остальные охотники за ним идут, как привязанные. Идут-идут и к нашей яме подходят.

Тигер вздохнул.

— Тута думаю я — ну все! Смертушка наша пришла, сейчас порешат всех копьями своими со стрелами. Всех, значится, заколют, застрелят. А мы куда из ямы денемся? Голые прямо перед ними, ни прыгнуть, ни когтями достать.

— А они?

— Они к яме-то подошли. И тут лиса эта китайская, Ахахулия, главному охотнику голову наклоняет, а за ним и другие головы начали наклонять. Глаза у них пустые, не поймешь, чего задумали. А они веревку длинную размотали и в яму к нам давай спускать ее. Мы все испугались — страсть как. А лиса сидит на своей тонкой материи, палку-хвост оставила. И только краешком губ говорит мне по-китайски человеческим голосом…

— Как это по-китайски? Ты что, по-китайски умеешь? — Танька это строго спросила и коготком по телеге поцокала.

— Да не умею я по-китайски! — Тигер даже головой замотал, только в темноте этого никто не увидел. — Не умею. Но я ж говорю, видение на всех нашло. И не поймешь, то ли ты это ты, то ли ты — не ты, а лиса эта китайская. Все перемешалось! А веревка спускается, и лиса китайская говорит — не боись, цепляйся за веревку, ничего они тебе не сделают!

— И вы, синьор Тигер, за эту кордо-веревку уцепились? Мия мадре е ун топо бьянко!

— Да уж, конечно, синьор Мышильд, уцепился! Жить-то хочется, видение вокруг, а как пройдет видение, так и все пройдет. Уцепился я когтями, охотники веревку потащили и вытащили меня из ямы той. Да на колени все побухались, будто Солнце живое во мне увидали. Во дела. Я им направо-налево поклонился, мол, хорошо сделали, братцы, мешать не буду, делайте свое дело, будет вам счастье. И упрыгал за соседнее дерево. Мне бы домой бежать, да дрожать четыре дня от страха. Ан нет, любопытство большое проснулося вот здеся в животе, чего дальше будет.

— А дальше-то чего было?

— А дальше охотники целую корзину спустили, в нее все зайцы с лисами и волками попрыгали, корзину вытащили, и все в разные стороны разбежались, охотники им и кланяться не стали, мелочь всякая. Зато лосей они долго вытаскивали: веревку на рога наматывали, потом поднимали-поднимали, лось-то он тяжелый, как слон. Но всех лосей вытащили и в ноги повалились, стали что-то про огненных лосей с лошадями по-китайски говорить, да их толком и не слушал никто. Лоси покивали им головами и по своим делам пошли. А на дне остались здоровые медведи, то есть нездоровые они уж были, только огромные и не злые уже. Как получили копытом по лбу, так и лежали, не дышали.

— А еще там китайская лиса Алалухия осталась и маленький мишутка! — подсказал Гаврик.

— Верно! — кивнул Тигер, хотя в темноте его никто не видел. — Лиса эта китайская встала, тонкую материю свою подняла и на мишутку накинула. И мишка этот, здоровый, между прочим, такой, с кабана размером, стал маленьким-маленьким, как мышь какая, тьфу, мелкая, а не медведь.

Тигер на секунду замолчал.

— Вы простите меня, господа мыши. Не хотел вас обидеть. Ей-право.

— Ммммм… — промычал Мышильд, — Нон поликаменте коррето!

А Гаврик и не заметил ничего обидного:

— А дальше-то чего было?

— Улетела лиса китайская, Ахахулия.

— Как улетела?

— Ну как летают — по воздуху. Материю тонкую себе на шею повязала, косынкой сделала. Мишутку маленького на руки взяла, он теперь как игрушечный был. И — улетела. Видно, по своим китайским делам.

— А охотники?

— А охотники — чего? Они очнулись, теперь никакого видения не было. Видят: в яме два медведя больших лежат. Ну и начали кричать!

— Чего кричать?

— Что слава-слава главному охотнику, что он придумал яму для зверей сделать. И двух огромных медведей сразу поймал. Что никогда таких охотников на свете не было, а теперь есть, и всем охотникам повезло, что у них такой главный.

— Во дела! — Гаврик почесал ухо. — А лису вы китайскую еще видели, дядя Тигер?

— Ну видел пару раз, но так — издалека. Никаких дел у меня с ней больше не было.

— А мишутку она куда дела?

Тут Мышильд не выдержал.

— О, миа! Молчать, стай зитто, мальчишка, катитто разаццо! Ты уж синьору Тигеру все орреки-уши прожужжал, ми ронзава!

— Ничего я не прожужжал! — буркнул Гаврик.

— И мне ронжато-прожужжал! — ворчал Мышильд, — Ора-сейчазо надо думать-пенсаре, как из ловушки-трапполо ушире! Выбираться, миа мадре, топпо бьянко! Ик! Ик! Ик-ик!

Мышильд был так раздражен, что вдруг икнул. Потом еще раз и еще. Бедный старый мышь остановиться не мог, икал все громче и чаще. Маленький Гаврик сначала радовался, что Мышильд перестал ругаться, но потом как обычно пожалел старика и тихонько стукнул его по широкой спинке. И еще, и еще.

— Мио! Бьянко! Ик! Анданте нон троппо! Ик! Фермаре! Довольно! — прохрипел Мышильд и вдруг перестал икать и забыл про диковинный язык, стал говорить обычно, не мешая заморские слова с незаморскими. — Нам, господин Тигер и госпожа Танька, надо выбираться из этой ловушки.

В ответ Тигер только вздохнул, а Танька постучала когтем по дереву тележки.

— Вы небось подумали, что старый мышь совсем из ума как бы выжил, но это не совсем так, госпожа Танька и господин Тигер. Мой ум еще крепок во мне. А рассказы ваши, господин Тигер, напомнили мне годы молодости, когда у моей жены тоже была косынка из тонкой материи, такой тонкой-претонкой, что она прятала ее в кольце. Да-да, в том самом кольце волшебном, что вы уже испробовали и имели честь мне вернуть.

— Кто кому честь-то имел? — Гаврик почесал еще больное ухо.

— Брысь! Хулиган! Никакого почтения! — Мышильд перевел дух, — Ну, конечно, это я имел честь, что вы, госпожа Танька, и вы, господин Тигер, вернули мое драгоценное кольцо.

— Герр-синьор Мышильд! — Танька как проснулась после долгого сна. — Все это очень трогательно и забавно — про тонкую материю и волшебное кольцо, и про молодость вашу, и про жену. Но я кошка простая, хоть и королевская, и мне бы точно, без всяких реверансов с поклонами хотелось бы понять — как выбраться из этой каменной ловушки, где мы сейчас, куда мы угодили?

— О! Я-я! Их понимать-ферштейн! — Мышильд махнул лапой в темноте и снова заговорил нормально, без заморских слов. — Госпожа Танька, я думаю, что вы можете повторить не хуже любой китайской лисы Ахахулии.

— Что повторить?

— Видение на тонкой материи.

— С чего ты взял?

— Это есть сложно объяснить, я-я! — Мышильд снова махнул лапой, — Но я есть думать, что что-то такое в вас есть необъяснимо-загадочное. Что-то такое, что было у моей жены на тонкой материи, и у китайской лисы. — Мышильд закашлялся. — На ней же, на тонкой, к-ха, материи. К-ха!

Танька задумалась. Ей, конечно, было приятно, что мудрый мышь думает, что она может сделать что-то необычное. Но она совершенно не представляла — как это эио необычное можно сделать?

— И уж точно, госпожа Танька, это надо попробовать. Потому что у нас и выхода другого нет, мы просто скоро все умрем от жажды или голода. Давайте пробовать.

— Что Танька будет пробовать? — Тигер молчал, пока не почувствовал, что Таньке, возможно, что-то угрожает, какая-то опасность, хоть ее и не видно в темноте.

— О! Нихт, ничего-то особенного.

Мышильд щелкнул каким-то замочком на волшебном кольце и кольцо засветилось, как маленький фонарик. Но звери даже сильно жмуриться не стали, свет был мягкий, не слепил отвыкшие от света глаза. Потом Мышильд щелкнул еще каким-то замочком, а длинным когтем потянул из кольца какую-то ткань. Видно, это и была загадочная тонкая материя.

— Вот, госпожа Танька, здесь есть такая ровная площадочка, не очень большая, но нам хватит. Вот сюда можно тонкую материю постелить, а вы на нее можете удобно-таки сесть и хост отставить по примеру китайской лисы. То есть у нее, я понял, хвост был как у крысы, без шерсти. А ваш хвост, госпожа Танька, всем хвостам хвост, красотища какая, заглядение.

— Ты что-то очень сладко стелешь! — буркнула Танька, но присела на тонкую материю, откинула хвост, а лапки держала перед собой, на весу.

— Вот, вы правильно очень сели, прям таки как моя жена из времен моей молодости. У нее тоже такого красивого хвоста не было, но видения она устраивала не хуже китайской лисы. Только советую вам глазки ваши закрыть, а то видения яркого не получится.

Танька недовольно прикрыла глаза и вдруг вся вздрогнула: увидела какого-то скрюченного старика в жуткой комнате, где паутина весь потолок затянула, со стен свисали пучки сушеных трав и ящериц, а живые ящерицы так и бегали по стенам и столам.