Полночь – приют одиночества

Глава 3

Прилив продвигался все дальше, покорный непререкаемым требованиям полной луны, схоронившейся за преградой из кучевых облаков, плотностью в десять тысяч футов. Увлажненный мокрым снегом на ледяном ветру, песок становился грязным и податливым под жадными пальцами воды. Галечный берег казался пустынным и покинутым во мраке. Пока вода нежными щупальцами ласкала камни, с насыпи позади сорвался песчаный ком и шлепнулся в черную водяную бездну. Следом стал образовываться еще один. Натянулся и оторвался колтун травы, клубок невероятных корней, сцепившихся, перепутанных, неразрывных. Трава просвистела на ветру, взметнув в воздух стайку песчинок, и, развернувшись, ринулась на восток. Теперь ветер с приливом стали заодно, и вода непреклонно поползла дальше, вперед.

Небольшой глиняный карман, оставшийся в пойме реки Сторвелл, после того как растаяли ледники, две тысячи лет назад залегал на дне пресноводного болота. Давным-давно осушенное, болото исчезло, а пришедшее ему на смену сочное пастбище с течением веков превращалось сначала в пашню, затем в кустарник и леса и, наконец, по мере того как море неумолимо продвигалось на восток Англии, в галечный пляж. Теперь, по прошествии почти двух тысячелетий бесконечных перемен и почвенных эрозий, пласт песка и гравия, по-прежнему отгораживающий глину от воздуха и света, стал не более нескольких сантиметров толщиной.

Глава 4

Пухлое тело Дианы Линдси было втиснуто в плотные брюки, куртку с капюшоном и закутано в большую ангорскую шаль. Она стояла в дверях Ридол-Коттедж и наблюдала за тем, как старший сын разжигает камин. Она была небольшого роста, светловолосая, привлекательная, со светло-зелеными глазами и красными натруженными руками.

– Поторопись, Грег, обед скоро будет готов. Я и так уже из-за тебя почти все утро потеряла. – Она окинула хозяйским взглядом небольшую гостиную. Бледный солнечный луч проливался в окно, освещая яркие ковровые дорожки, устилавшие пол, а также небольшой диван и кресло у камина. Общий вид комнаты ее удовлетворил. В их распоряжении были всего сутки на то, чтобы вывезти вещи Грега и заменить их приличной мебелью: стол и два стула для кухни, викторианского стиля кресло-качалка для спальни, где доселе единственным предметом обстановки служила двуспальная кровать; белье, полотенца и ящик с набором бакалейных продуктов. Последняя идея принадлежала Биллу и не входила в круг обязанностей владельца дома, сдающего его внаем, но она согласилась, что дом показался бы неуютным и пустым, если в буфетах не обнаружится ни крошки еды или зернышка кофе, притом что на мили вокруг ни одного магазина, а те, что есть, не откроются вплоть до понедельника. Последний штрих – растопить дровяной камин, который теперь уже наполнял дом уверенным гулом, и поставить на стол в кухне вазу с букетом позднего жасмина.

Грег закрыл на задвижку дверцу топки и поднялся на ноги. Его дородная фигура сразу заполнила маленькую комнату, приходилось даже голову нагибать, чтобы не удариться о потолочные балки.

– Ну вот. Ты довольна, мама? Наша гостья заживет как жук в коросте.

– Не груби, Грег, – автоматически, по привычке одернула его мать. Она прошла на кухню и там тоже все в последний раз оглядела. Кастрюли, сковородки, тарелки – все было практически новое, судя по всему, Грег едва ли что-нибудь готовил, кроме кофе. Ножи, вилки и ложки она принесла из фермерского дома. – Так, пора возвращаться. Билл звонил и сказал, что они подъедут, скорее всего, часам к пяти. Он хочет, чтобы она устроилась до темноты.

– Чрезвычайно мудро. – Грег толкнул входную дверь. Позади них, за темными дверными стеклами качнулись, вспыхнули и снова замерли язычки пламени в камине. – Элли позвать?

Оставив мать по пути к «Лендроверу», припаркованному в конце ухабистой дороги, ведущей через чахнущий лес к фермерскому дому Ридол, в полумиле от леса он завернул за угол дома. Небольшой деревянный домишко, выкрашенный светло-розовой краской, укрылся за деревьями, окружавшими его полукругом деревьев, подстриженная старанием кроликов лужайка тянулась к песчано-галечной отмели, отделявшей устье реки Сторвелл от пляжа и холодных волн Северного моря. Это была открытая местность, обдуваемая всеми ветрами даже в такой день, как сегодня, когда солнце судорожно прорывалось из-за щербатой тучи.

– Элли! – Грег звал сестру, сложив ладони рупором у рта. К тому времени, когда мать открыла дверцу «Лендровера» и устроилась на сиденье, он уже скрылся за дальним углом коттеджа и попал прямехонько в зубы к ветру.

Элисон Линдси, пятнадцати лет от роду, со светлыми волосами, стянутыми резинкой в тугой хвостик, упрятанный под воротник желтой ветровки, сидела на корточках с подветренной стороны одной из песчано-галичных дюн, примостившейся между домом и морем. Завидев брата, она махнула рукой, а ветер швырнул ей в глаза растрепавшиеся пряди волос.

– Что-нибудь нашла? – Он спрыгнул с невысокой песчаной насыпи и встал рядом с сестрой. Здесь, в укрытии от ветра, было неожиданно тихо и даже почти тепло под лучами пойманного в силки солнца.

– Смотри. Море размыло песок. Это, наверное, случилось во время прилива. – Она ковырялась в песке, и теперь пальцы у нее были облеплены.

Он заметил, что она сломала ноготь – крохотная капля крови смешалась с золотисто-рыжими песчинками, прилипшими к коже. Она выкопала яму в склоне дюны и что-то отыскала там.

– Видишь? Вроде керамика.

Он взял у нее из рук любопытную штуковину. Она была скользкая, рыжего цвета, с сияющим глазурью рельефным рисунком, почти не попорченным песком.

– Красивая. Должно быть, кто-нибудь выбросил из дома. Пошли, Элли. Мама на взводе. Она хочет накормить нас до того, как уедет в Ипсвич или куда там она собралась сегодня, а мне бы улизнуть до того, как Дристократка прибудет.

Элисон забрала у брата кусок гончарного шедевра и спрятала в карман куртки.

– Почему ты ее так называешь? – спросила она. – Она ведь знаменитая. Книгу написала.

– Точно. – Он мрачно усмехнулся. – И несомненно, будет чувствовать полное превосходство над нами, темной деревенщиной. – Он коротко хохотнул, вылезая наверх, и, протянув сестре руку, помог ей выкарабкаться из песчаной ложбины. – Ну ничего, она скоро поймет, что жить в деревне в это время года далеко не то же самое, что прохлаждаться на каком-нибудь дурацком пикнике летом. Может быть, тогда отвалит отсюда.

– И вернет тебе твой дом? – Элисон пристально и серьезно смотрела на брата.

– И вернет мне мой дом. – Он задумался. – Знаешь, Элли, не говори маме, но – между нами – мы с тобой вполне могли бы найти способ выжить Дристократку из Ридол-Коттедж, правда? – Он улыбнулся. – Поможем немного погоде. Напугаем ее как-нибудь.

– Здорово. – Она рассмеялась, но сразу нахмурилась. – А разве нам не нужны деньги?

– Деньги! – Грег презрительно хмыкнул. – Все только о них и думают. Клянусь Богом, на свете есть и другие вещи. С голоду не помрем. Папиного выходного пособия и пенсии нам хватит на несколько лет. И на бензин, и на электричество, и на еду. Им и на выпивку достанет. А мне моего пособия по безработице – за глаза на краски и холсты. Кому нужно столько денег?

Элис покорно пожала плечами. Со старшим братом спорить бесполезно. И потом, он, скорее всего, прав. Она упрямо отмела закравшееся подозрение в том, что он рассуждает совершенно как мальчишка – в конце концов он на целых двенадцать лет ее старше – и, подойдя к «лендроверу», в который раз отбросила с глаз тонкую прядь волос, открыла дверцу и забралась на переднее сиденье рядом с матерью.

В доме на ферме третий отпрыск семьи Линдси, Патрик, накрывал стол к обеду, бесшумно двигаясь по кухне в одних носках, стараясь не разбудить отца, дремавшего в соломенном кресле у плиты с двумя котами, прикорнувшими у него на коленях. Тишину комнаты нарушало лишь тиканье дедушкиных часов в углу да шипенье огромной сковородки на плите. В воздухе стоял густой аромат цыпленка, тушенного в подливе, щедро сдобренной специями. Патрик, двумя годами старше Элисон, был в семье самым усердным. Наверху в его комнате – она располагалась над кухней, в северном крыле дома, и считалась, по мнению Элисон, самой лучшей из всех благодаря ее размерам – спорили друг с другом за свободную площадь компьютер, принтер, калькуляторы и множество книг, перемещавшиеся из-за нехватки места со столов и стульев на пол, а временами даже в коридор, поближе к комнате сестры. В тот момент Патрик был полностью погружен в размышления, по-прежнему занятый школьным заданием. Он не расслышал шума двигателя, когда старший брат, подъехав, припарковывал «лендровер» за углом дома, не заметил Кота Номер Два, Мармелада Джонса, который, соскочив с колен хозяина и вспрыгнув на кухонный стол, принялся лизать кусок масла, который Патрик не слишком предусмотрительно достал из холодильника.

Открывшаяся дверь разбудила Роджера, застала врасплох Патрика и вызвала в коте внезапный и непривычный приступ угрызений совести.

– Господи, как же сегодня холодно. – Диана, не снимая пальто, прямиком прошла к тяжелой, чугунной, невозмутимо булькающей сковороде и заглянула внутрь.

– Билл звонил. – Роджер потянулся и поднял газету, выскользнувшую из рук во время сна. Возмущенный тем, что его побеспокоили, Кот Номер Один, Прозорливый Смит, соскочил с хозяйских колен и, прошмыгнув сквозь решетку, разделявшую кухню и гостиную, уселся перед камином и вперил загадочный взгляд в тлеющие угольки. – Они должны были подъехать около трех. По всей вероятности, она полная недотепа. – Он улыбнулся старшему сыну и заговорщицки подмигнул. – Почему бы тебе не попытаться захороводить ее при первой встрече, Грег? Уверен, что ты, как сын своей матери, владеешь этим искусством.

– Ах ты! – Диана игриво отвесила мужу подзатыльник.

Ничего этого не расслышав, погруженный в мир бесплодных мечтаний, он частенько пропускал мимо ушей родительские добродушные подтрунивания. Пройдя к камину, он подбросил в очаг полено.

– Половины старой дюны позади коттеджа – как ни бывало, – крикнул он из гостиной. – Та, что защищала его от северо-восточного ветра. Еще парочка таких приливов, как на прошлой неделе, и дом может запросто смыть.

– Ерунда. – Диана, сняв пальто, повязывала поверх брюк широченный фартук. На фартуке был изображен гигантский красный лондонский автобус, который теперь, казалось, мчался по необъятной толщине живота. Она покачала головой. – Не бывать этому. Коттедж стоит там уже сотни лет.

– И когда-то был очень далеко от моря, дорогая. – Роджер встал. Он был болезненно худым, с изнуренным лицом, очевидным свидетелем недуга, заставившего его раньше времени уйти на пенсию. – Слушай, почему бы не откупорить бутылочку вина? Твое жаркое так соблазнительно пахнет – готов целиком проглотить. – Он улыбнулся жене, а она на обратном пути к плите, с деревянной ложкой в руках, задержалась и порывисто обняла его.

– Покажи папе кусок керамики, который ты в дюне нашла, Элли, – крикнул из соседней комнаты Грег.

Сестра его, все еще в куртке, уселась за стол и пристроила локти среди ножей и вилок, которые Патрик разложил с геометрической точностью. Порывшись в кармане, она достала осколок.

Роджер взял его и стал с интересом разглядывать.

– Весьма необычный. И старый, пожалуй. Взгляни на цвет глазури, Грег. – Он протянул предмет старшему сыну.

Грег неохотно отошел от камина. Взяв осколок, повертел его в пальцах.

– Ты вполне можешь отнести его в музей, малышка, – сказал он Элисон. – Посмотрим, что они скажут.

– Можно. – Элисон встала, и все удивились, заметив, как загорелись ее глаза. Обычно тщательно оберегаемое выражение апатии на мгновение исчезло. – Знаете что? Я думаю, он римский. В музее, в замке, такие же есть.

– Ну, Элли, дорогая, не может быть. Во всяком случае, не здесь. – Диана достала из буфета четыре стакана и протянула мужу штопор. – Римляне так далеко от Кольчестера не доходили.

– Нет, доходили. На ферме Киндленгов полно римских вещей нашли, – вставил Роджер, срывая с горлышка бутылки фольгу. – Разве ты не помнишь? Они тогда обнаружили обломки дома. Какой-то римский малый из Кольчестера доживал там свои дни. И надпись нашли.

Элисон закивала.

– Марк Северий Второй, – тщательно выговаривая слова, произнесла она.

– Верно, – подтвердил Роджер. – О нем статья была в местной газете. И еще более древние штуки находили. Железного или бронзового века, кажется. Что-то вроде этого. Ты еще не отказалась от мысли провести археологическую работу для своего диплома, Элли? – Он улыбнулся дочери.

– Может быть. – Внезапный прилив энтузиазма прошел, и она снова села, водрузив локти на стол и нарушив порядок разложенных ножей и вилок. Патрик нахмурился, но вслух ничего не сказал. Ему давным-давно было известно, что любое замечание вызовет в ответ оскорбительную тираду со стороны сестры, а это в свою очередь расстроит всех членов семьи, и трапеза будет испорчена. Так случалось уже не раз.

– Я собираюсь раскопать дюну. – Внезапное заявление Элисон заставило застыть Роджера, разливавшего вино по стаканам.

– Не слишком ли самонадеянно, старушка? – осторожно заметил он. – Копать придется немало, а в результате ты можешь ничего не найти.

– Я и раньше кое-что находила.

– В том же месте? – Грег недоверчиво смотрел на сестру. – А почему не рассказывала?

– Не твоего ума дело. – Элисон схватила стакан Патрика.

– Эй, это мой…

– Другой нальешь. – Не услышав от родителей возражений, она поднесла стакан к губам и сделала глоток.

– Так что ты нашла, Элли? – В голосе Роджера появились примирительные нотки, как часто случалось в разговоре с дочерью. Тон становился мягким, убеждающим, даже просительным.

– Сейчас покажу. – Она встала и со стаканом в руке направилась к лестнице, бравшей начало в гостиной, у двери, за камином.

– У нее в комнате целая куча книг по археологии, – поведал Патрик, понизив голос, когда Элли уже не могла слышать.

– Ты снова туда заходил? – Диана возмутилась. – Знаешь ведь, что она этого терпеть не может…

– Она стянула у меня ирландский свитер, без которого я не могу обойтись. – Губы Патрика вытянулись в тонкую жесткую линию, в точности как бывало у его сестры. В это время вернулась Элисон с коробкой из-под обуви.

– Смотрите. Все это я нашла на пляже, на холме, в солончаках, а эти две выкопала из дюны. – Она высыпала содержимое коробки на стол, посреди вилок и ножей. Никто и слова не сказал по поводу потока грязного песка, просыпавшегося на столовые приборы, разложенные на вычищенной Дианой до блеска поверхности стола. Теперь там лежали несколько черепков, обломки резной кости и пара неопределенных фрагментов гнутого, ржавого металла. – Я думаю, это могила. Римская могила, – торжественно объявила она.

Воцарилась тишина.

Наконец Грег покачал головой.

– Едва ли. Если это вообще что-то, то, скорее всего, имеет отношение к древним соляным работам на глиняном холме. Я не хочу сказать, что это не интересно. Очень даже, – заторопился он исправить положение, заметив на лице сестры возмущенное выражение. – Надо все же разыскать кого-нибудь поблизости, кто в этом деле разбирается.

– Нет, – с жаром выпалила Элисон. – Не желаю, чтобы кто-нибудь знал об этом. Ни один человек. Это мое. Моя могила. Я нашла ее. И ты не смеешь никому рассказывать, понял? Никому на свете! Я собираюсь там копать. И все, что найду, – мое. Только заикнись кому-нибудь, и все пойдет прахом. Все!

Она сгребла свое богатство обратно в коробку, захлопнула крышку и пулей вылетела из комнаты.

– Пусть ее. – Диана с облегчением повернулась к плите. – Ей все это скоро наскучит, когда поймет, сколько требуется труда. И потом, я уверена, что там ничего нет. Ничего такого, что могло бы заинтересовать человека в здравом уме. – Она умиротворяюще улыбнулась. – Прибери со стола, Патрик, милый, и давайте есть, а то не успеем до приезда гостей.

Глава 5

Ногти его глубоко впились в ладони, вены набухли, натужно пульсируя на лбу и шее, но он молчал, молчал, словно кот, крадущийся к добыче. Ни единый лист не зашуршал под мягкими подошвами сандалий, ветка не хрустнула. Он бесшумно раздвинул листву и выглянул на поляну. Длинная туника и накидка жены его утопали в море колокольчиков – всплеск синего на синем. Рядом лежали оружие и одежда мужчины. Взору его предстал обнаженный меч – тускло поблескивавший в пятнистом от листьев солнечном свете клинок. До него доносились ее сладострастные стоны, он видел красные борозды, оставленные ее ногтями на его плечах. Никогда она не извивалась так под тяжестью его тела, ни разу не издала ни звука, не вспорола кожи его в экстазе. Под ним женщина, которую он обожал, боготворил, оставалась неподвижной; покорная, послушная долгу, она устремляла взгляд в потолок, и лишь губы трогала презрительная усмешка.

Он проглотил комок желчи, застрявший в горле, и, стараясь не выдать себя ничем, продолжал наблюдать, ожидая мгновения, когда страсть их достигнет высшей своей точки. Меч его висел на поясе, но он не притронулся к нему. Смерть, настигшая в момент свершения, отправила бы их к богам вместе. Слишком это просто, чересчур быстро. Наблюдая за ними, он чувствовал, как последние отблески любви закрадывались и находили себе место в густой, тягучей ненависти. Наказание, которое понесет жена его, продлится до конца ее дней; любовник ее примет такую смерть, какая способна умиротворить даже его гнев. Но, пока не настал момент, он станет ждать. Он примет ее обратно, пригласит к своему очагу и в свою постель с радушной улыбкой. Ненависть его и гнев не выльются наружу.

Жидкий солнечный свет, отраженный унылым садом, разлился по кабинету Роджера, забрызгав бледными пляшущими пятнами низкий потолок с тяжелыми дубовыми балками. Грег плюхнулся в отцовское кресло и, угрюмо насупившись, огляделся по сторонам. Нет, здесь он писать не сможет никогда. Каким-то образом надо Дристократку выдворить из дома – его дома – и самому вернуться обратно. Нельзя ее там оставлять. Маленькая комната была завалена холстами и альбомами для рисования. Мольберт втиснулся в узкое пространство между столом и окном; стол завален коробками с красками и карандашами, а также всевозможным хламом, перевезенным из коттеджа; новый запах льняного масла и растворителя забил обычные для этой комнаты ароматы старых книг, богатой коллекции Дианы, состоявшей из сыпучих порошков для чистки посуды и лавандовых полиролей для мебели. Он задумчиво поднялся. Порылся в холстах, выбрал один и поставил на мольберт. Затем снова сел, не сводя с него взгляда.

Портрет тревожил его. Он был одним из нескольких, написанных за последние два-три года. И на всех была изображена одна и та же женщина, всегда печальная, загадочная; скорее воплощение настроения, нежели образа; более предположение красоты, чем ее утверждение. Этот холст был самым большим – три на четыре фута; именно над ним он более всего трудился, именно он мучил его больше других.

Просидев несколько минут, покусывая костяшку большого пальца на левой руке, он огляделся в поисках кисти и палитры. Ошибка в цвете, вот в чем. Слишком она дымчатая, неясная. Ее следует выписывать цветом более определенным, чтобы подчеркнуть живость характера. Он стоял у мольберта, напряженно подавшись вперед и нанося на холст резкие мазки кистью. Чересчур красивая получилась, стерва, слишком соблазнительная. Надо написать ее такой, какая есть: шлюха, предательница, змея подколодная.