Полночь – приют одиночества

Midnight Is A Lonely Place

© 1994 by Barbara Erskine

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Посвящается А. Дж., тому, кто придумал название

Ступить ногой нельзя, не потревожив Земли священной, призраков обитель.

В разгаре был кошмар глубокой ночи…

Герои и события этого произведения выдуманы. Любые совпадения с реальным человеком, живым или мертвым, случайны и не подразумевают никого конкретно.

Имя Нион заимствовано из кельтского Древесного календаря, Бет-Луис-Нион (Береза, Рябина, Ясень), описанный Робертом Грейвсом.

У книги этой множество корней: благоговение и страх в голосе маленького мальчика, прозвучавшие много лет назад, когда мы стояли вместе у окна и смотрели в полуночный сад, пробудившись от тяжелого сна; одинокая поездка в Саттон-Ху холодным зимним днем, когда ветер, прогудев в еловых ветвях, помчался дальше через реку Дибен; долгое, сосредоточенное и наводящее на размышления посещение усохшего древнего человека в Британском музее; а также вид из окна моего кабинета на поля, где на границе солончаков и неподалеку от ледяного Северного моря бродили тринованты и римляне. И эти корни глубже и надежнее всех остальных.

Пролог

Волосы были цвета тронутых первым морозцем листьев бука; блестящие, густые, они рассыпались, освободившись из-под гребней, когда он прижал ее к себе, потянувшись жадными губами к ее губам. Кожа его была смугла, опаленная солнцем и ветром, а ее тело, обнаженное, прильнувшее к нему, – белое, словно чистейший мрамор.

Тяжелая серебряная цепь, браслетом обвившая его руку, впилась ей в плоть, но она не замечала этого. Она не чувствовала ничего, кроме прикосновения его тела к своему, кроме силы мускулистых бедер, властности языка, проникшего ей в рот, словно он готов был проглотить ее целиком.

– Клавдия…

Он выдохнул ее имя как ласку, прошептал как мольбу, выкрикнул как боль, наконец, провозгласил как победу и затих в ее объятиях, не в силах унять дрожь.

Она улыбнулась. Глядя вверх, на небо, сквозь полог шелестящей дубовой листвы, она блаженствовала. Весь мир сузился до размеров крошечной поляны в пустынном лесу. Дитя и муж были забыты. Ради мужчины, лежавшего теперь в ее объятиях, она готова была пожертвовать обоими; пожертвовать домом, положением, самой жизнью.

Он пошевелился и, приподнявшись на локтях, посмотрел на нее – лицо внезапно побледнело, взгляд серебристых глаз неподвижен.

– Клавдия… – снова прошептал он и уткнулся лицом ей в грудь. Это походило на смерть, но смерть желанную, ту, что следует за совокуплением. Он улыбнулся и, проникнув пальцами в чащу ее волос, стиснул их, захватив в плен хозяйку, и заскользил губами по ее лицу, очерчивая линию скул, век. Что бы сказал ее муж, сын Рима, легионер, если бы обнаружил их? Что бы сделал он, если бы узнал, что у жены его есть любовник и что любовник этот – принц-друид?

Глава 1

– Терпеть не могу известности! – призналась Кейт Кеннеди, сидя на полу в квартире своей сестры Анны. Они заказали обед из ресторана на дом и теперь трапезничали втроем с огромным бирманским котом по кличке Карл Густав Юнг.

Опубликовав биографию Джейн Остин[1], Кейт в одночасье сделалась знаменитостью. Ее приглашали на телевидение, интервьюировали три ежедневные газеты и две воскресные, она объездила множество библиотек и книжных магазинов Великобритании, а также встречалась с Джоном Биваном, которого «Гардиан» окрестила одним из самых блестящих молодых писателей и поэтов Англии. В чем же причина такого пристального внимания? В том, что Литературное приложение к журналу «Таймс» определило Кейт как «неистовую разоблачительницу» скрытой чувственности Джейн, ее подавленной сексуальности; в страсти, пронизавшей обласканные, выстраданные строки.

Спустя три недели после знакомства с Джоном она перебралась в его кенсингтонскую квартиру, и жизнь ее навсегда переменила русло.

Старшая сестра и бывшая соседка по квартире Анна отнеслась к своему внезапному одиночеству философски. «Это неминуемо должно было случиться с одной из нас, рано или поздно, дорогуша». Тоже писательница – последовательница психологического учения Юнга[2], – чьей библиотекой, в особенности сочинениями Фрейда, Кейт пользовалась в процессе работы над «Джейн», Анна с любопытством наблюдала, как Кейт справляется с нахлынувшей славой. И сочла, что справляется неважно.

– Раз она тебе в тягость, уклонись. Стань затворницей. Откажись появляться на людях, дорогуша. Научись хамить, в конце концов. И надень чадру. – Анна слизнула с пальцев соевый соус. – Спрос на книгу удвоится в мгновение ока.

– Ты – циник. – Кейт дружески улыбнулась. – Джон говорит, я ненормальная. Ему все это, конечно, нравится.

– Уверена, что Джон в конце концов бросит писать книги и станет репортером, – задумчиво произнесла Анна. Вытерев пальцы о бумажную салфетку с изображением китайских персонажей, она обхватила руками колени и положила на них подбородок. – Знаешь, Кейт, он тебе не подходит. Он – психический вампир. – Она усмехнулась. – Питается твоей творческой энергией.

– Ерунда.

– Нет, правда. Ты вошла в роль домашней хозяйки и эго-массажистки, даже этого не заметив. Ты от него одурела! Вот уже месяц, как вернулась из Италии, а еще даже не взялась за новую книгу.

Удивленная справедливостью утверждения, Кейт неожиданно почувствовала себя виноватой.

– Я пока еще в поисках.

– В поисках чего? Любви? – Анна улыбнулась. – А Джон по-прежнему считает безумной затею писать о Байроне?

Кейт кивнула.

– Да, он все еще так думает. Говорит, что Байрон слишком известен. Убежден, что я должна взяться за кого-нибудь менее заметного… и не столь привлекательного, – добавила она, как будто эта мысль только что пришла ей в голову. – Но, к счастью, мой издатель с ним не согласен. Она этой книги ждет не дождется. – Кейт утомленно покачала головой и протянула Карлу Густаву последнюю, заботливо прибереженную креветку. В глубине души она была довольна и даже польщена тем, что Джон оказался столь ревнивым.

– Так ты поэтому выбрала Байрона? Потому что он привлекателен? – продолжала допрос Анна.

– Поэтому и еще потому, что я люблю его поэзию, обожаю Италию, а он дает мне возможность месяцами путешествовать по Европе, по тем прекрасным местам, где он жил. – Кейт собирала пустые коробки, оставшиеся от их трапезы. – И кроме того, он человек восхитительный. Неотразимый мужчина. – Она наблюдала за Карлом Густавом, который, с чрезвычайным изяществом расправившись с креветкой, теперь тщательно умывал лапки и мордочку. – По правде говоря, я уже готова начать работу над книгой. Наброски окончены, во всяком случае для первой части.

Анна покачала головой.

– Это, пожалуй, не самый плохой способ зарабатывать на жизнь! – Она поднялась и, подойдя к холодильнику, принялась искать там банку с кофейными зернами. – Скажи, вы с Джоном по-прежнему счастливы? – спросила она, оглянувшись через плечо. В самом деле?

Кейт кивнула.

– Счастливая супружеская парочка?

– Нет. – С сомнением, а затем более решительно. – Нет. Не думаю, что мы с ним из тех, кто создан для брака. Во всяком случае, не теперь.

– Но ты могла бы прожить с ним долгое время? Кейт помолчала, сосредоточенно глядя на сестру.

– А почему ты спрашиваешь?

– Мне предложили работу в Эдинбурге. Если соглашусь, придется отказаться от квартиры.

– Понятно. – Кейт задумалась. – Итак, настало время сжигать мосты. А как же Карл Густав?

– Ну, он-то со мной поедет. Мы с ним этот вопрос уже давно обсудили. – Анна наклонилась и ласково погладила кота. Он всегда принадлежал скорее ей, нежели Кейт. – Он к Эдинбургу относится весьма положительно, правда, К.Г.?

– А работу он тоже одобряет?

– Работа неплохая. В университете. Большой скачок вверх по мерзкой лестнице, которую всем суждено непрерывно преодолевать.

Кейт отвернулась, удивленная острым чувством потери, возникшим при мысли о расставании с Анной.

– А маме с папой ты уже об этом говорила? – спросила она спустя минуту.

Анна кивнула.

– Они одобряют. Кроме того, живя в Эдинбурге, я смогу видеться с ними так же часто, как и теперь. Это ведь не конец света, Кейт, всего лишь четыреста миль.

Кейт улыбнулась.

– Ну что ж, если одобряет К.Г. и мама с папой не возражают, значит, так тому и быть. Избавляйся от квартиры, в добрый час, а я поторчу пока с Джоном.

Но вышло иначе.

По закону подлости, как она решила, на следующий день после переезда Анны в новую квартиру на Роял-Серкас они с Джоном впервые всерьез поругались. Предметом ссоры оказались деньги. Ее деньги.

– Сколько они собираются тебе платить? – Он смотрел на нее с неподдельным недоумением.

Она протянула ему письмо, и он внимательно, не торопясь, прочитал.

– Это ведь контракт американский! Ты наверняка знала об этом еще несколько месяцев назад. – Тон был обиженный и укоряющий одновременно.

– Я не хотела тебе говорить, пока все не решилось окончательно. Сам знаешь, сколько обычно это требует времени… – Она приберегала эту новость, чтобы преподнести в качестве сюрприза. Считала, что он обрадуется.

– Господи! Беззаконие какое! – Он вскочил с места. – Я за свой последний поэтический сборник получил какие-то ничтожные пару сотен в качестве аванса, а тебе… – он задохнулся от возмущения, – тебе платят такую сумму! – Он отшвырнул письмо.

Она смотрела на него, не веря глазам.

– Джон…

– Послушай, Кейт. Подумай сама. Ты пишешь превосходно, но ведь это и литературой не назовешь!

– А твои книги – литература?

– Едва ли кто-то осмелится это опровергать.

– Конечно нет. Я в этом не сомневаюсь. – Она глубоко вздохнула.

– Эй, ну не обижайся. – Он внезапно осознал, как больно задел ее, и внутренне проклял свою вспыльчивость. Ты ведь меня знаешь. Он обнял ее за плечи. У меня язык без костей. Я не хотел тебя оскорбить. Ты чертовски здорово пишешь. И предварительную работу большую проводишь! Не обращай на меня внимания. Я просто с катушек слетел. Нет, скажем правду, зависть заела. – Он крепко прижал ее к себе. – Я даже спрячу подальше свою гордыню и одолжу у тебя немного из этих денег.

Так впервые она вскользь услышала о его финансовых проблемах.

Ему удалось заставить ее почувствовать себя виноватой. Но поняла она это позднее. Тонкая игра, мастерский ход. Она навязывала ему деньги; швыряла их ему, давала и одалживала, и каждый чек сопровождала молчаливыми извинениями в том, что она зарабатывает деньги, а он – нет. В конечном итоге у нее на счету осталось менее тысячи фунтов и никаких перспектив, кроме его горячих заверений вернуть долги, вплоть до следующей летней выплаты авторского гонорара.

И все же основной преградой между ними встали не неумолимо возрастающие материальные неурядицы, а нечто внезапное и совершенно неожиданное.

Холодным тоскливым днем в начале декабря Джон отыскал ее в зале рукописей Британского музея, где она стояла, опустив глаза на плоскую стеклянную витрину, из которой на нее взирала раскрытая книга, страница, испещренная неразборчивым, косым, со множеством исправлений почерком Байрона, – посвящение «Дон Жуану». Атмосфера зала, кондиционер, неестественное освещение, сопровождавшееся приглушенным жужжанием – все это вызывало у нее головную боль. Она так долго пребывала в сосредоточенном состоянии, что неожиданное похлопывание по плечу заставило ее вскрикнуть от испуга, прежде чем она повернулась и, увидев Джона, вспомнила, что они договорились встретиться и выпить вместе по чашке кофе.

В ресторане было как всегда полно народу, и, устраиваясь за столиком у стены, она предположить не могла, что эта встреча ознаменует начало войны. Пара японских туристов, обвешанная камерами, с поклонами и извиняющимися улыбками, захватила два свободных места рядом с ними. Кофе из чашки Джона пролилось на блюдце. Высокий, с трудом устраивая ноги под столиком, он продвинулся в угол напротив Кейт. Поднос в одной руке, письмо в другой; долговязая фигура и длинные волосы придавали бы ему налет этакой томной элегантности, если бы не острый, проницательный взгляд, скользящий по залу, который первое впечатление немедленно рассеивал.

Все еще поглощенная мыслями о Байроне, она не сразу ощутила его возбужденное состояние.

– Кейт, ты едешь со мной! – Он схватил письмо, которое перед тем положил на стол между ними, и помахал им у нее перед носом. Глаза его светились триумфом.

– Еду с тобой? В Штаты? – Сосредоточив наконец на нем свое внимание, Кейт удивилась. – Я не могу.

Внезапная вспышка гнева, промелькнувшая на его лице, подтвердила ее подозрение, что он не захочет ее понять.

– Почему? – Он был оскорблен и потрясен ее ответом. Уверен был, что она так же станет радоваться, как и он. Нахмурился. Ну почему она всегда реагирует не так, как он предполагает? – Это самый значительный момент в моей жизни, Кейт. Мой новый роман издается в Америке. Поездка с лекциями. Реклама. Может быть, хорошие деньги наконец. Разве не этого ты мне желала?

– Именно этого. – Судя по изменившемуся тону, оборону Кейт сняла. И взгляд стал дружелюбнее. – Я очень за тебя рада. Это прекрасно. Но дело в том, что я тоже пишу книгу, разве ты не помнишь? И не могу так сразу сорваться с места. Подготовительная работа окончена. Наброски готовы. Можно начинать писать. Ты должен понимать, что я не могу с тобой ехать. Это исключено.

– Но, ради всего святого, Кейт, ты ведь можешь взяться за книгу в любое время. – Джон отшвырнул письмо. Он рассчитывал на нее, не мог себя без нее представить. – Я ведь не требую, чтобы ты от нее отказалась. И времени мне не так много требуется. Мы пробудем в Штатах всего пару недель.

Кейт взглянула на сидевшую напротив японку. Та тактично отвела взгляд и принялась разворачивать огромный многослойный бутерброд, из которого во все стороны торчали куски ветчины, сыра и кружевные оборки ярких листьев всевозможных сортов салата. Воздух внезапно наполнился аппетитным ароматом жареного мяса.

– Тебе не хуже меня известно, что пара недель – срок огромный, когда пишешь, – резким тоном возразила она. Головная боль усиливалась, появилось ощущение усталости и подавленности, кроме того, она временами могла с ним поспорить в упрямстве. – Не будь идиотом, Джон. В конце концов, тебе без меня будет гораздо лучше. Все-таки ему удалось вызвать в ней чувство вины.

– Ты нужна мне. Дерек организовал нечто фантастическое. – Джон ткнул указательным пальцем в письмо. – Выступление по телевидению в Нью-Йорке. Великолепные приемы. Интервью с «Нью-Йорк магазин» и «Паблишерз уикли». Там кого угодно можно встретить. Он хочет, чтобы ты тоже приехала, Кейт. Мы – гвоздь литературной программы…

Она почувствовала прилив нетерпения.

– Мне наплевать на то, чего хочет твой издатель, Джон. Мне было бы наплевать, если бы меня даже президент Соединенных Штатов ожидал в гости. Гвоздем можешь быть ты, но не я. Не желаю быть и изящной оправой твоего сверкающего образа. Если я и отправлюсь в Нью-Йорк, то лишь затем, чтобы прорекламировать «Властителя тьмы», а не для того, чтобы улыбаться фотографам у тебя под боком. Прости, но я намерена остаться здесь и работать.

Джон покачал головой, и на лице его внезапно промелькнуло выражение растерянности.

– Ты не можешь остаться в квартире, Кейт.

– Это почему же? Могу, конечно. – Даже в ту минуту она не прислушалась к предупреждающему колокольчику, прозвеневшему в глубине сознания.

Он скрестил руки, и к лицу стало возвращаться знакомое упрямое выражение, смягченное налетом беспокойства.

– Дерек просил меня на время отсутствия сдать квартиру Сайрусу Грандини.

Кейт на мгновение потеряла дар речи.

– А кто такой, позвольте спросить, этот Сайрус Грандини? – взорвалась она наконец.

– Ну, Кейт. – Он тоже был раздражен. – Поэт. Неужели ты не слышала о нем?

– Представь себе, не слышала. И не желаю делить с ним квартиру.

В его тоне послышались виноватые нотки.

– Об этом и речи нет. Прости, Кейт, но я обещал ему квартиру на две недели.

– А как же я? Мне казалось, что это и мой дом. – Она старалась изо всех сил скрыть охватившую ее панику.

– Так оно и есть. – В голосе было больше злости, чем убедительности. – Ты знаешь, что дом этот твой. Но Дерек считал, что ты поедешь в Нью-Йорк, и я тоже был в этом уверен. Думал, будешь скакать от радости.

– Я не скачу.

– Тогда сожалею, но тебе придется отправиться на эти две недели куда-нибудь еще.

Вот оно. Теперь все ясно. Он сожитель. Любовник. Но не соратник.

Она вскочила, с такой силой проскрежетав ножками стула по полу, что японец, сидевший рядом, чуть не выронил пирожное. Он тоже вскочил с места и вылез из-за стола. Ей оставалось лишь не слишком изящно протискиваться мимо него. Ее охватили ярость, негодование, отчаяние.

– Если я уйду, то уйду навсегда, – решительно заявила она в то время, как ее несчастный сосед снова плюхнулся на свое место и с некоторой долей безнадежности вцепился в свое пирожное.

– Ну что ж, делай как знаешь. – Он отвернулся и, подперев подбородок рукой, уставился на парфенонского всадника, изображенного на настенной фреске, чувствуя, к своему стыду, как к глазам подступают непрошеные слезы. Правильно истолковав его монументальную позу, японка, которая собиралась было встать из-за стола и пропустить его, с облегчением вздохнула и откусила большой кусок пирожного.

Домой он вернулся только в начале двенадцатого ночи. Входная дверь вела сразу в небольшую гостиную, где Кейт, уютно устроившись, читала при свете настольной лампы. Капли дождя со снегом барабанили по оконному стеклу. На плечах теплой куртки Джона поблескивали заиндевевшие крупинки льда.

– Ну как, не передумала? – спросил он.

Поначалу она растерялась, не в силах выбраться из мира лорда Байрона и его друзей. Усилием воли заставила себя вернуться к действительности.

– Нет, не передумала.

– Не получается, да? – Он стоял перед электрическим камином и медленными движениями раскручивал длинный шарф.

– Что не получается? – Она не отрывала глаз от книги. Живот неприятно подвело от тона, прозвучавшего в его голосе, и буквы слились в непрерывную черную полосу.

– У нас.

Она наконец подняла на него глаза.

– Потому что я не желаю ехать с тобой в Штаты?

– И это тоже. Кейт, давай смотреть правде в лицо. Ты настолько увлечена своим чертовым поэтом, что не оставила времени для меня. Посмотри на себя. Даже теперь не можешь оторваться от какой-то дурацкой книги. – Джон бросился к ней и выхватил книгу из рук. – Вот! – Он с видом победителя поднял ее над головой. – «Поэты викторианской эпохи»! – Он швырнул книгу на кресло. – Он… – Кейт могла только догадываться, что «он» означало «Байрон». – …Он все время стоит между нами. У тебя не остается времени для нас, для наших отношений.

– Джон…

Ее задела несправедливость замечания, но он продолжал:

– Нет, ты послушай. Ты полностью отгородилась. У тебя нет для меня ни минуты.

Она вскочила. Весь вечер она не могла успокоиться после их размолвки в Британском музее. Надеялась, что они обо всем договорятся, когда он вернется, когда обдумает и поймет справедливость ее слов.

– Ты… и это говоришь мне ты, которого интересует только собственная работа! Собственные друзья, встречи, интервью! Ты сам признался, что я нужна тебе в Америке только как бесплатное приложение. Литературный круг Джона Бивана. Великолепный, умный, талантливый писатель и поэт Джон Биван и его малышка подружка, которая пишет столь забавные биографии… но Боже упаси воспринимать их столь же серьезно, как шедевры Джона. – У нее задрожали руки, когда она поняла смысл только что сказанного. Она приговаривала их отношения к безвременной кончине. Обратный путь отрезан, нельзя будет залатать прорехи, вылечиться от ран, нанесенных оскорблениями. – Ты прав, Джон. У нас ничего не выйдет. Все кончено. Кончено! – Она бросилась мимо него вон из комнаты.

Спальня их была невелика. Двуспальная кровать у стены оставляла место лишь для письменного стола, ее стола. На нем, среди вороха книг и бумаг, пристроился портативный компьютер. Стол Джона стоял в гостиной, из которой она только что выбежала. Гостиная Джона. Квартира Джона. Она огляделась вокруг в полном отчаянии. Затем потянулась к пальто. Накинув его на плечи, бросилась к выходу.

– Кейт, не валяй дурака. Мы все с тобой решим. – Джон следовал за ней. Он внезапно сам испугался того, что натворил. – Ради всего святого, куда ты?

– Куда глаза глядят. – Она возилась с замком.

– Ты не можешь так уйти. Скоро полночь, снег идет. – Гнев его улегся, и он внезапно увидел себя ее глазами – жестокий, бессердечный, высокомерный эгоист. – Кейт, прошу тебя… – Он протянул к ней руку.

Она не ответила. Хлопнув дверью, она помчалась вниз по лестнице и прочь из дома.

Глава 2

Она тосковала о нем.

Квартира выглядела опрятной и уже нежилой, хотя она еще не выехала, а дни уходили чередой, один за другим. Ей предстояло отыскать убежище, не слишком дорогое, где можно было бы жить, зализывать раненое самолюбие, писать.

Она пыталась оправдать то, что произошло, объяснить случившееся самой себе. Он был прав. Не получилось. Слишком много оказалось между ними несовпадений, чересчур большая конкуренция. И все жертвы, которые приходилось приносить, выпадали на ее долю: ее время, ее внимание, ее деньги, ее обязательства наконец.

Ну что ж, теперь все кончено. Теперь ее время, внимание и обязательства можно сосредоточить на одном. На единственном мужчине. На Байроне. Она стоя намазывала на хлеб мед. Хлеб крошился, и она, нахмурившись, пыталась крошки собрать и прилепить обратно. Ясно одно – она больше не может оставаться в Лондоне. Деньги – те, что она дала ему в долг, – были единственным источником ее существования. Все утро, сверяясь с банковским счетом, она с помощью калькулятора составляла список расходов, пытаясь определить, на какое время хватит ей оставшихся нескольких сотен фунтов. Слава Богу, достало ума перевести некоторую сумму в налоговый фонд, к которому не прикасалась даже ради Джона. Если бы не это, теперь было бы совсем худо. Во всем виновата она сама. Ее обвели вокруг пальца, облапошили самым элементарным образом. И винить некого, кроме себя. И Джона. Она попыталась обругать его. Помогло, но ненадолго. Тут же вернулось ощущение пустоты и тоска по нему.

Но жизнь продолжалась, и в силу этого два дня спустя она оказалась в Комитете по вещанию, где работал ее старый приятель Билл Норкросс – заведовал одним из производственных отделов.

– Так, значит, то, о чем судачат, правда? Вы с Джоном расстались? Очаровательная Кейт Кеннеди встала на дыбы и подрубила сук, на котором сидела. – Билл откинулся на спинку кресла и жестом указал Кейт на такое же по другую сторону стола.

Проглотив обиду, Кейт присела, наблюдая, как взгляд его инстинктивно переползает с голенищ черных кожаных сапог к подолу юбки. Чувствуя уверенность от того, что ноги плотно и весьма несоблазнительно обтянуты черными шерстяными рейтузами, она с намеренным вызовом положила нога на ногу.

– Он никогда не был для меня суком, Билл. Я за все расплачивалась сама.

Билл дружелюбно улыбнулся. Она была высокой, одного роста с Джоном и похожего телосложения, так что многие принимали их за брата и сестру. Но если Джон при этом казался долговязым и неуклюжим, она была стройной и изящной, и впечатление это усиливалось благодаря длинным каштановым волосам, небрежно стянутым на затылке алым шелковым шарфом, а также благодаря тонким пальцам, теребящим теперь очки, которые она надела, чтобы разглядеть лицо Билла, и тут же сняла, как будто десяти секунд оказалось достаточно, дабы запомнить его на всю жизнь.

– Мне нужна твоя помощь, Билл. Я должна найти жилье на некоторое время. – Она замолчала и с трудом, как будто неохотно, улыбнулась.

– Не могла бы я пожить в твоем доме?

Билл нахмурился.

– О Господи! У тебя, видно, и вправду дела плохи. Ты знаешь, где находится мой дом?

Она рассмеялась.

– Кажется, в Северном Эссексе.

– В самом прекрасном уголке Эссекса, самого прекрасного, на мой взгляд, уголка Англии. Но увы, в это время года он также самый недоступный и холодный. У меня там лишь минимум так называемых жилищных условий: в спальне полно барахла, крыша течет, сыро, холодно. Тебе там будет плохо. Неужели Джон вышвырнул тебя?

– В некотором роде. – Она поджала губы. – Я думала, что это и мой дом, но ошибалась.