- -
- 100%
- +
– Представляешь, жить вот здесь. И каждое утро смотреть, как под окнами проплывают туристы.
– Ты бы им точно махала, – отозвался Егор, не отрывая взгляда от домов, будто берег сейчас был особенно важен.
– Еще бы, – оживилась она. – Я бы им такие перформансы устраивала. Выходила бы на балкон и орала, чтобы не заглядывали мне в окна, потому что я вообще-то могу быть без штанов. А потом – раз! – распахнула бы халат, а там…
Впереди разговоры оборвались. Одна из женщин медленно обернулась, с тем особенным выражением лица, когда еще не решил – возмущаться или делать вид, что ослышался.
Егор прикрыл рот рукой, но по глазам было видно: он изо всех сил борется со смехом.
– …а там вообще-то я в штанах! – закончила Юля и невинно приподняла брови, будто сообщила что-то само собой разумеющееся. – А не то, о чем вы подумали!
Она заговорщически подмигнула Егору, как после маленького удавшегося хулиганства, понятного только им двоим.
Пенсионерка спереди наклонилась к соседке и пробормотала вполголоса, но так, что услышал весь катер:
– Молодежь нынче без тормозов. Вечно у них ветер в голове.
Соседка согласно кивнула и окинула Юлю взглядом из-за плеча. Юля лишь закатила глаза. Обычно так говорят те, кто в молодости вытворял ровно то же самое, просто без кучи свидетелей и без сторис на весь интернет.
Ее бабушка была как раз из таких. Интеллигентка, коренная петербурженка, с правильной речью и привычкой поправлять очки указательным пальцем – в молодости бабуля была еще той авантюристкой. Или, как она сама однажды призналась, «с характером и дурной головой».
Однажды бабушка рассказывала, как в девятнадцать лет забралась глубокой ночью на крышу дома рядом с Кунсткамерой просто потому, что кто-то сказал, что оттуда потрясающий вид на развод мостов. Бабушка решила проверить лично. Пол-утра она потом провела в милиции, объясняя, что вовсе не собиралась что-то красть в соседнем музее или прыгать, а просто хотела найти лучшие виды.
Собственно, тут и к гадалке ходить не надо, чтоб понять, от кого Юля унаследовала характер.
Минут через десять теплоходик вышел в акваторию Невы, и его заметно закачало на волнах. В лицо полетели прохладные брызги. Свежие, бодрящие, будто сам город решил плеснуть водой и сказать: «Просыпайся, пора творить!» Солнце уже уверенно держалось над крышами, отражалось в воде, и яркие блики создавали особое настроение.
Юля рассмеялась, наклонилась вперед и, не задумываясь, провела рукой по воде. От удовольствия она прикрыла глаза. Гнусавый и немного истеричный голос экскурсовода тут же оповестил, что перегибаться за борт запрещено, и Юля недовольно села ровно.
Егор по-прежнему улыбался, но держался за сиденье крепче, чем требовалось, и смотрел куда-то в сторону Эрмитажа, словно тот был важным ориентиром. Мимо пронесся скоростной катер, и теплоходик заходил ходуном. Единственный мужчина, который был на палубе, помимо Егора, спокойно продолжал снимать виды города на телефон, а вот пожилые дамы разом закудахтали, будто кто-то по команде встряхнул корзину с курицами.
Одна вцепилась в скамейку, как за последнюю соломинку. Другая судорожно прижала к груди сумку, уже явно решив, что спасатели должны будут спасать в первую очередь. Третья, та, что оборачивалась к Юле, замерла, уставившись в одну точку с выражением человека, который только что понял, что зря согласился на эту экскурсию.
Экскурсовод тем временем не просто не сбавила темп, она ускорилась и прибавила децибелы. Голос внезапно ушел куда-то в ультразвук, перекрывая шум воды, двигатель и визги коллективного ужаса:
– А вот этот дом, он, э-э… стоял тут уже, когда еще… нет, подождите… а вот тут когда-то стоял мост, только это был другой мост, и… в общем, здесь, наверное, что-то происходило, короче, вы просто смотрите и не бойтесь!
Юля смотрела на этот ансамбль ужаса и смеха и внезапно поймала себя на совершенно неприличной мысли: вот бы сейчас зарисовать это все! Композиция была идеальная – испуганные лица, драматично распахнутые глаза, спокойный как удав мужик в капюшоне и экскурсовод, кричащая в микрофон так, будто паника входила в сценарий круиза. Чистый экспрессионизм: «Пожилые дамы на фоне Невы, момент осознания бренности бытия». Да эта картина точно была бы изюминкой выставки!
Она даже мысленно прикинула, как бы это легло на бумагу: чуть утрировать жесты, добавить волны покруче и оставить мужчину с телефоном спокойным пятном на заднем плане как символ равнодушной вечности.
– Блин! – Юля хлопнула себя по коленкам от досады. – Моя сумка с мольбертом, бумагой и карандашами… Кажется, я забыла ее у тебя…
– Точно не оставила в кафе?
– Точно. – Юля кивнула, смахивая с лица прядь волос, улетевшую от ветра. – На кровати осталась. Да блин…
– Ну ничего, потом заберешь.
– Ну а вдруг бы мы нашли такое крутое место, которое хотелось бы зарисовать?
– И что мешает вернуться туда завтра?
– Ну… В общем, ты прав, да. Чего это я, в самом деле.
– Тогда есть идея: прогуляемся до Манежной площади? В колледже говорили, там выставка в эти выходные. Всякие ретроштуки, изделия ручной работы от местных мастеров. Может, отыщем что-нибудь интересное.
– А что, звучит неплохо.
Теплоходик уже не качало, волны успокоились, а туристы постепенно расслабились. Юля обратила внимание, что Егор выглядел бледнее обычного, возможно, его укачало. Она постаралась отвлечь его от волн, заводя разговор о том, что бы они могли найти на ярмарке, и минут через пятнадцать они завернули на Фонтанку и наконец причалили.
Глава 2
Площадь, на которой в любое время года разворачивались ярмарки, встретила шумом, смешением запахов и таким количеством народу, что глаза разбегались. Между белыми тентами тянулись ряды прилавков, и каждый был маленьким миром: где-то блестели керамические чашки и горшки с неровными, нарочно кривыми краями по фэншуй, где-то лежали стопки открыток с Петербургом – с разводными мостами, силуэтами Исаакиевского собора и шпилями Петропавловской крепости, а на некоторых были аккуратно нарисованы каналы с отражающимися домами и толстыми чайками. От одного угла тянуло свежемолотым кофе и корицей, от другого – лавандой и мылом ручной работы, похожим на конфеты.
Люди текли между рядами медленно, как будто никто никуда не спешил. Примеряли шарфы и береты, перебирали украшения, фотографировались, обсуждали цены и качество, дети тянули родителей к стендам с деревянными игрушками и смешными птичками на пружинках. А где-то рядом уличный музыкант тихо наигрывал что-то джазовое, и эта музыка будто связывала все происходящее в одну уютную летнюю сцену.
Юля обвела взглядом ряды прилавков.
– Было бы неплохо найти какие-нибудь интересные репродукции или мини-этюды… Что-то необычное.
К ней тут же подскочил мужчина в тельняшке и кепке с плакатами в руках, чуть не сбив с ног.
– Налетай, торопись, покупай живопи́сь!
– Извините, но правильно говорить жи́вопись, – мягко поправил его Егор.
Мужчина тут же скривился и обиделся.
– Классику кино надо наизусть знать! Зумеры.
– Ладно-ладно, покажите, что у вас там, – улыбнулась Юля.
Тонкими изящными пальчиками она стала перебирать плакаты с разными изображениями. Внимание привлекла Мона Лиза с толстым котом на руках. Юля недоуменно приподняла бровь.
– Переосмысление самой великой картины! – важно заявил продавец. – Современный взгляд.
– Великой? Честно говоря, «Джоконда» меня разочаровала. Я была в Лувре однажды, ожидала чего-то монументального и почти священного, а увидела маленькую картину, которая совсем не выглядит такой уж прям эффектной.
– Так это «Мона Лиза», девушка! – фыркнул мужчина. – А не какая-то там… как вы назвали? Классику знать надо, говорю же! Зумеры.
– Да кто там к зумерам прицепился? – вдруг прохрипела девушка за прилавком позади. – Между прочим, зумеры – это поколение, которое может отлично знать Ренессанс, снимать про него вирусные видео в соцсетях и зарабатывать на этом больше, чем вы на своих дурацких плакатах!
Продавец не нашелся, что возразить, обиженно насупился, отобрал у Юли плакаты и скрылся в толпе.
– Такой взрослый и такой обидчивый! – фыркнула девушка вслед и перевела взгляд на Юлю. – Юлька? Синица? Ты, что ли?
Она развернулась к ним всем корпусом и, кажется, совсем забыла, что стоит приглядывать за своим товаром. Высокая, худощавая, немного угловатая, с длинными темными волосами и пирсингом на губе и брови, она выделялась в этой шумной толпе. А пестрое, донельзя короткое платье смотрелось вызывающе.
Девушка широко раскинула руки, явно радуясь неожиданной встрече.
– Милана? – удивилась Юля, но объятия приняла. – Это ты? Сто лет не виделись. После девятого класса ты как ушла, так больше и не встречались!
В школе они сидели за одной партой. Не лучшие подруги, но вполне себе приятельницы: вместе списывали контрольные, обсуждали учителей и строили планы на взрослую жизнь. Только если у Юли в приоритете было поступление в университет или колледж, то Милана хотела просто поскорее сбежать из школы, и совсем не важно, куда именно. Училась она плохо, и оценки ей завышали только из-за жалости к родителям, которые трудились в этой же школе на кухне и в охране.
Так, после девятого класса Милана забрала документы и пошла учиться на парикмахера, но из-за нескольких недовольных клиентов быстро поняла, что стричь людей – это не нее. Потом, как она рассказала, были короткие и странные работы: администратор в квест-руме, продавец в ларьке с шавермой, официантка в баре с сомнительным контингентом, распространитель каталогов косметики. Милана нигде не задерживалась надолго, словно все время искала что-то, но так и не могла понять, что именно.
А сейчас летом устроилась торговать всякой всячиной на ярмарках: пихала туристам старые открытки, антикварные броши и фарфоровых котиков, уверяя, что это почти музейные экспонаты, просто по счастливой случайности оказавшиеся на складном столе под тентом. Делала она это с таким напором и артистизмом, что, кажется, и сама верила в каждое слово.
– Это Егор. Мы учимся вместе, – представила парня Милане Юля.
Та без стеснения пробежалась по нему взглядом с головы до ног и довольно кивнула, будто мысленно поставила галочку.
– Фоткаешь? – Милана взглядом указала на камеру на груди Егора. – Меня пофоткаешь? Я по-всякому могу.
Егор смутился, и девушка залилась хохотом.
– Ой да ладно, шучу я! Какие все мужчины сейчас нежные, да, Юлька? Ты все-таки молодец. Хотела быть художником – стала. А я вот… то тут, то там. И теперь думаю, как бы все это добро спихнуть туристам так, чтобы они еще и спасибо сказали.
– Кстати, про добро, – невозмутимо напомнил Егор. – За ним бы неплохо присматривать.
– Черт!
Милана метнулась обратно к прилавку, ловко оттесняя от витрины парочку слишком заинтересованных покупателей. Юля с Егором обогнули стол с деревянными поделками и встали напротив нее.
Прилавок подруги детства был до отказа забит всякой всячиной. В основном там были старые пластинки, потрепанные книги, календари с пожелтевшими страницами, открытки и фотографии, каждая со своей историей.
– Бери что хочешь. Отдам за полцены, – заявила Милана.
– Это все твое? – удивилась Юля.
– Нет конечно! Но я скажу поставщику, что никто ничего не брал и пришлось скосить ценники. Выбирай!
Предложение Миланы выглядело заманчивым, и Юля с интересом принялась рассматривать товар. Большинство вещей выглядели старыми, повидавшими не одно поколение людей, а оттого имели большую ценность, чем та же «Мона Лиза» обиженного дядьки. Мелькнула мысль, что подобные вещи лучше продавать в антикварных лавках или хотя бы на блошиных рынках, но никак не на ярмарке у вчерашнего подростка, который едва понимает, как устроен мир искусства.
Внимание Юли привлекли винтажные фотографии, на которых были запечатлены сцены городской жизни девятнадцатого века: торговцы с тележками, женщины в длинных платьях, дети, играющие на мостовых. Юля рассматривала фото одно за другим, показывая Егору детали – старинные вывески, котов на крышах, уличные сцены с мелькающими фигурами.
И вдруг она остановилась. На потрепанной черно-белой фотографии стояла красивая девушка с тонкими аристократическими чертами лица, изящной осанкой, аккуратно уложенными в прическу волосами и летним зонтиком в руках. В ее взгляде было что-то странное, почти современное, и от этого создавалось ощущение того, что незнакомка могла бы спокойно шагнуть в сегодняшнее утро и выглядела бы совершенно естественно. Юля не могла понять, что именно создавало это впечатление, но глаза девушки с фото пронзительно смотрели прямо на нее, словно пытаясь что-то сказать сквозь время.
– Я беру все эти фото, – сказала Юля, доставая из маленькой сумочки кошелек.
– Зачем тебе столько? – удивился Егор. – Что в них особенного?
– Да ты глянь! Они… живые! Каждый кадр будто маленькая картина! Неужели тебе не интересно, что скрывалось за каждым таким кадром?
– Но ты же не увлекаешься фотографией.
– И что?
– Да, и что? – встряла Милана, которой не хотелось терять покупателя.
– Ну, дело твое, конечно, просто я не совсем понимаю, для чего тебе коллекция винтажных фото.
– Егор, – удивилась Юля. – Ты же фотограф, как ты вообще можешь меня отговаривать?
– Да, как ты можешь ее отговаривать? – поддакнула Милана.
Егор рассмеялся, чуть качнув головой:
– Ладно, ладно. Художников не стоит пытаться понять – лучше просто смотреть, что они вытворяют.
– Ты бы лучше тоже что-нибудь взял, – кокетливо посмотрела на парня Милана, и от ее взгляда Юля зябко поежилась, будто на улице было прохладно.
– Фоток у меня и так хватает, спасибо, – вежливо отказался Егор.
– Какой воспитанный, вы посмотрите, аж сахар на зубах хрустит!
– Мы пойдем, приятно было увидеться! – попрощалась Юля и потащила Егора за собой.
– Найди меня в соцсетях! – крикнула Милана напоследок, уже переговариваясь с новыми покупателями, а ребята растворились в потоке людей.
На ярмарке Юля успела прихватить еще красивую брошь с камушками, для бабушки, и пару маленьких акварельных наборов, которые, как ей показалось, обязательно пригодятся для работы, а Егору так ничего и не приглянулось. До вечера они гуляли по Петербургу, наслаждаясь таким редким гостем Северной столицы, как солнце.
Сначала заблудились в лабиринтах Летнего сада и строили там рожицы античным статуям, его постоянным обитателям. Затем простояли в длиннющей очереди за самыми вкусными пышками. Убегали от навязчивых аниматоров в костюмах коней и Петра с Екатериной. Сидели на фонтанах и ловили приятные освежающие брызги. А когда стемнело, Юля без стеснения танцевала под музыку уличных музыкантов. Все это время Егор держал камеру наготове, ловя девушку, город и разные маленькие моменты, которые делали день особенным.
…Юля сидела за столом у себя в комнате и упорно пыталась готовиться к экзамену по истории искусства. Учебник был раскрыт, конспекты разложены, карандаши и ручки тут же, под рукой. Даже бумага для шпаргалок, заранее нарезанная и аккуратно сложенная, ждала своего часа. Все вокруг выглядело образцово и настраивало на учебу, но взгляд то и дело соскальзывал с тетрадей на шкаф, со шкафа – в окно, а в окне, разумеется, находилось куда больше интересного, чем на страницах учебника. Мысли путались, а названия эпох и фамилии художников и скульпторов превращались в бесконечный вязкий поток букв.
– Так, билет номер восемь: Моне и Мане. Рождение импрессионизма.
Юля вздохнула и подперла кулаком щеку. Второй рукой лениво стала перелистывать страницы.
– Ну конечно. Два художника с почти одинаковыми фамилиями… И попробуй потом не перепутать, кто писал барышень, а кто – туманы и кувшинки.
Она откинулась на спинку стула, покрутила карандаш между пальцами, проверила телефон, вздохнула и снова перевернула страницу. На ней была репродукция картины Клода Моне «Прогулка. Дама с зонтиком».
Юля наклонилась ближе. Взгляд зацепился за легкую фигуру девушки, за колышущееся белое платье. Казалось, еще секунда – и женщина шагнет вперед, трава под ее ногами зашуршит по-настоящему, а зонтик унесет порывом ветра. А небо… Небо было не просто ровным фоном, оно дышало, двигалось, жило своей собственной жизнью, разбитое короткими мазками кистью.
Юля резко отодвинула стул, поднялась и направилась к небольшому старому серванту, который достался от предыдущих владельцев квартиры и едва не уехал на помойку. В свое время она уговорила его оставить, перекрасила в изумрудно-зеленый, и с тех пор шкаф получил вторую жизнь и право хранить ее маленькие сокровища.
Девушка открыла дверцу и достала с полки коробку со всякой всячиной. Внутри вперемешку лежали билеты с особо значимых мероприятий, засохшие веточки цветов, обрывки бумаги с разными набросками, ее первые рисунки и поделки, которые когда-то хранила мама. И те самые черно-белые старинные фотографии, купленные пару дней назад на ярмарке.
Взяв пачку фото, Юля вернулась за стол. Она подвинула лампу так, чтобы мягкий уютно-желтый свет падал прямо на снимки, и осторожно разложила их перед собой.
На первом фото был заснят, скорее всего, рынок зимой. Торговые ряды тянулись плотной линией, прилавки ломились от корзин и ящиков, женщины в платках и длинных юбках торговали, мужчины в жилетах и шляпах что-то оживленно обсуждали. В кадре чувствовался шум: голоса, звон монет, скрип телег. Фотография была немного смазана, но от этого казалась только живее, как если бы жизнь не хотела замирать даже ради секундного фото.
На втором фото было уже лето, и в очертаниях безошибочно угадывался Аничков мост. По каменной мостовой неторопливо катились кареты, а вдоль перил прогуливались дамы с зонтиками и господа в сюртуках. Сцена выглядела удивительно цельной и спокойной, будто город на мгновение замер, позволив себя запомнить именно таким: без спешки, без суеты, в мягком солнечном свете. Юля даже подумала, что вдруг она на этих ретро-снимках увидит Пушкина или Гоголя. Это был бы фурор! Никому не нужные карточки с ярмарки стали бы культурной ценностью!
Взгляд переместился к третьему снимку, и Юля замерла. С фотографии смотрела та самая девушка с зонтиком. В ее глазах было что-то настораживающе осознанное, словно незнакомка знала, что когда-нибудь ее будут разглядывать вот так, поздним вечером, при свете настольной лампы, и именно Юля Синица. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.
Юля взяла фото в руки и перевернула. Из надписей – только название салона, где сделали фото, больше ничего. От досады она хмыкнула: все же надеялась, что кто-то оставил послание, пожелание, написал имя или инициалы. Ну хоть что-нибудь, чтобы понять, кто эта девушка!
Но, впрочем, отсутствие пометок было вполне объяснимо. В девятнадцатом веке фотография была дорогой и почти торжественной вещью, которую мог позволить себе далеко не каждый. Ее берегли, хранили в рамках, передавали от поколения к поколению. Конечно, кто-то мог и подписать фото, но было это редким явлением, а массовая привычка фиксировать имена, даты и истории пришла позже, в двадцатом веке, когда фотография стала обыденностью.
В дверь тихо постучали, и почти сразу в комнату заглянула бабушка.
– Юлечка, ты весь вечер сидишь над книгами. Глаза ведь не казенные, – мягко сказала она и тут же заметила разложенные на столе фотографии. – Ой, а это что у тебя там?
Она подошла ближе и привычным движением натянула на нос очки, которые всегда носила на веревочке на груди.
Юля вздохнула.
– Купила старые фото на ярмарке. А теперь вот думаю – и зачем? Что с ними делать? Куда их пристроить? Правильно Егор говорил…
– Ну вот еще. Ты дала чьей-то памяти вторую жизнь, разве этого мало? У нас вон сколько старых снимков. Моей молодости, родителей твоих, каких-то дальних родственников, которых ты и не видела никогда. Даже с похорон есть снимки, никогда не понимала эту моду фотографировать в гробах… Помнишь снимок, где тетка Люда и тебя поставила рядом? Жуть. – Бабушка поморщилась. – А кому фотографии нужны будут, когда нас не станет? Кто их смотреть будет? Никто. Сейчас все в телефонах да в компьютерах. Потеряется – и будто не было ничего.
Юля кивнула. Бабушка взяла фото с девушкой.
– Ох, какая хорошенькая, – протянула она. – На тебя похожа.
– На меня? – удивилась Юля и улыбнулась.
– Очень даже, – кивнула бабушка. – Только ты в морковный волосы красишь. А так – одно лицо.
– Бабушка, – засмеялась Юля. – А может, она тоже рыжая. Фото-то черно-белое.
– Нет, – уверенно отрезала бабушка. – У нее волосы темные. Шатенка она. Глаза карие. Уж я-то в черно-белых снимках понимаю.
Юля скептически приподняла бровь.
– И помада у нее зеленая, – добавила бабушка как ни в чем не бывало. – А щечки, скорее всего, голубоватые. Но точно румяна у нее не розовые, а холодные.
– Зеленая? Голубоватые? – Юля даже подалась вперед. – Бабушка, ты сейчас серьезно?
– Конечно, серьезно. В эпоху черно-белого кино часто использовали зеленую помаду, для контраста, – со знанием дела заявила бабушка. – Как и голубые румяна. Эх вы, ничего-то вы не знаете, молодежь.
– Но она же не актриса кино.
Бабушка прищурилась и снова посмотрела на снимок.
– Да? А почему тогда она почти на всех фотографиях есть? Наверняка снимали какую-то серию.
Юля замерла. Потом резко развернулась к столу и схватила снимок с Аничковым мостом. В дальнем углу кадра, почти теряясь среди прохожих, стояла фигурка с зонтиком.
Она поднесла фотографию ближе, затем зажмурилась на секунду и снова всмотрелась. Ошибки быть не могло. Та же аккуратно собранная прическа, тот же зонтик с едва заметным цветочным узором и кружевной каймой.
Внутри поднималось странное щекочущее чувство: не страх, а азарт и почти детский восторг. Она торопливо взяла следующий снимок со сценой на рынке. Между лавками у бочек с соленой рыбой и мешков с мукой снова была она. В длинном теплом платье, накинутой шали и аккуратных ботинках, слишком легких для суровых зим того времени. И тот же самый сложенный зонтик в руках, который был совершенно не к месту.
– Офигеть, – прошептала Юля. – Блин, бабушка, кажется, я купила какие-то необычные фотки. Ладно, тогда и денег не жалко на них.
– Ну вот видишь, – улыбнулась бабушка. – Теперь будешь гадать, чья это была дочь или супруга. Видно, очень любила фотографироваться.
Она вдруг спохватилась и всплеснула руками:
– Ой, у меня же чайник на плите! Не засиживайся, Юлечка. Уже поздно, а утром экзамен.
Юля кивнула, пожелала бабушке доброй ночи и снова вернулась к фотографиям. Она перебрала их все еще раз медленно и внимательно. Из одиннадцати снимков на восьми была она – незнакомка с зонтом. В разное время года, в разной одежде, в разных частях города, но сомнений не оставалось: одна и та же девушка.
Учебники и конспекты Юля решительно отодвинула в сторону и придвинула к себе ноутбук. Вбила в поисковик: «девушка фото Петербург XIX век».
Результаты посыпались сразу: дореволюционные снимки в цвете и без, статьи о моде того времени, подборки «оживших» фотографий и прочие фантазии нейросети, длинные рассуждения о быте прошлой эпохи в блогах историков и искусствоведов. Юля пролистывала страницу за страницей, но все было не то. В изображениях, которые выдавал поиск, красавицы с зонтом не было.
Она глянула на часы. Было уже начало двенадцатого.
«Написать Егору? А вдруг он уже спит? Да нет, ну кто ложится спать так рано», – подумала она.
Юля все же взяла телефон, зашла на его страницу и задержала взгляд на строчке: был в сети сорок минут назад.
«Может, и правда лег. У него же завтра тоже экзамен», – решила она и, поколебавшись еще пару секунд, отложила телефон.
Юля аккуратно собрала фотографии в ровную стопку, обернула их вырванным тетрадным листом и убрала в рюкзак. Завтра в колледже она обязательно покажет эту странную находку Егору. Почему-то ей казалось, что без него в этой истории дальше не разобраться.
Глава 3
Едва выйдя с экзамена по истории искусств, Юля почти бегом направилась к стенду у деканата. Расписание с аудиториями висело криво, листы слегка топорщились по углам, и ей нужно было срочно понять, где именно принимают экзамен у группы Егора. Заметив в коридоре его одногруппниц, она тут же подскочила к ним и, не успев толком перевести дыхание, засыпала вопросами.
– Сдает еще. Он в последней пятерке.
– А тебе-то что?
– А ты вообще кто?
Недоверие на лицах сменилось настороженностью так быстро, будто щелкнул переключатель. Кто бы сомневался: добрая половина колледжа тайно – а может, и не очень – была влюблена в ее друга.
Друга.
Ну да. Конечно.
«А ничего, что ты сама тайно вздыхаешь по другу, хватаешься за любой повод, чтобы с ним пересечься, и упорно убеждаешь себя, что признание только все испортит?» – язвительно напомнил внутренний голос.