Рай за обочиной (Диссоциация)

Эля просто молча сверлила её взглядом.

Людмила ушла несолоно хлебавши. На улице хлопнула дверь машины и зарычал мотор.

Пришла Лидия Петровна, заворачиваясь в голубой байковый халат, встала в дверях. Эля тогда продолжила было краситься, но снова замерла.

– Мажешься? – проскрипел голос Лидии Петровны. – Что с матерью не поехала?

– Не хотела – и не поехала.

– Огрызок, – проворчала Лидия Петровна, поворачиваясь, сгорбившаяся. – Какая б ни была – а мать есть мать. Она тебе жизнь, как-никак, дала – а ты так с ней, так про неё…

Сгорбившись, она выглядела так, как будто её придавило ещё парой десятков лет. Эле как будто даже стало жалко её: вот Людмила же – её дочь, а они друг с другом такие же холодные; каждая живёт не так, как хочет другая. Только Эля ещё подумала: «А я ведь не просила мне жизнь давать».

– Куда собралась-то хоть? – небрежно спросила Лидия Петровна, прежде чем уйти по коридору.

– В Москву.

– В Москву? – переспросила она и усмехнулась. – Разгонять тоску?

– Да, типа того…

– А с таким видом – только людей пугать!

«Ничего не понимает, карга старая», – подумала Эля, отворачиваясь к зеркальцу.

Так она отправилась в Москву: под тёмным пальто, готического фасона бархатном платье бордового цвета из Китая, которое ещё пришлось подгонять по себе и маникюрными ножницами кое-где подравнивать ворсинки, в чёрно-белых полосатых чулках и берцах, замотанная в большую, как плед, чёрную ажурную шаль, и в широкополой бордовой же шляпе. Привлекая внимание, парадокс, экстравагантные образы скрывали беззащитную её от посторонних глаз.

У Эли была та удивительная способность, зачастую присущая людям довольно нестандартным и творческим: собранные ею образы олицетворяли собой фразу «так плохо, что даже хорошо». Создавать такое могут люди с, в определённом смысле, тонким вкусом, умеющие вычленить красивое из некрасивого и балансировать на грани удивительного и отвратительного. Как правило, это – своеобразный акт эксгибиционизма, вплоть до вывернутых наизнанку потрохов, и смелое заявление о своей инаковости.

С Москвы-реки летел холодный ветер, порывами бил в лицо, трепал волосы – и Эля одной рукой придерживала шляпу рукой сзади.

Они договорились с Петром встретиться у выхода из метро «Октябрьская». Эля опоздала. Она вышла ближе к перекрёстку, где по Крымскому валу носились шальные рвущие ветра, и оглядывалась по сторонам. У неё за спиной, со стороны Шаболовки, за домами возвышалась ажурная башня. Эля достала телефон и, разблокировав его замёрзшими руками, написала Петру:

Эллина Калинина

12:15

Вы где? Я на месте

Среди незнакомых лиц знакомого не было видно. Широкий, шумный московский проспект, по которому речные ветра мечутся вслед за автомобилями – и давящий взор могучих важных зданий. Эля чувствует себя маленькой – и что все взгляды направлены на неё, такую маленькую. Все следят за ней. Все смеются над ней, такой нелепой, неуместной. Вот – проходят нарядные девушки, её ровесницы, и смеривают Элю взглядом с ног до головы. Они смеются? Это потому, что она такая смешная.

Эля пригнула широкие поля шляпы, прижав их обеими руками к ушам, и получилось, как будто шляпа – и не шляпа вовсе, а тот викторианский чепец, с дамой в котором нужно было стоять прямо лицом к лицу.

Эля зажмурилась, оставив под глазами отпечатки ресниц, вздрогнула – это кто-то сзади положил тяжёлую руку ей на плечо. И кажется, она даже вскрикнула – но выкрик её унёс, разбив на кусочки, речной ветер.

– Напугались? – послышался знакомый голос, бывший сильнее рвущего ветра.

Перед её лицом замаячили голубые глаза Петра. Он моргал, взмахивая изогнутыми соломенными ресницами, улыбаясь потрескавшимися губами. Взял Элю за запястье.

– Не делайте так, – строго сказала она, отпуская одну руку от головы, и шляпа подёрнулась, как собачье ухо, и расправилась. – У меня и так чуть не случилась паническая атака.

– Из-за чего? Простите, я не знал.

– Незнание закона не освобождает от ответственности, – резко ответила Эля. – Я боюсь открытых пространств и толп. У меня агорафобия и мегалофобия.

– Я не знал, – повторил Пётр.

Эля расслабилась и легко сказала:

– Теперь знаете, – подтянулась на носках и обняла Петра обеими руками.

Он обнял её в ответ, одну руку положа Эле на голову и прижав шляпу.

– А шляпка-то не улетит? – спросил он у неё на ухо; а затем отстранился – чтобы снова приблизиться и коротко, но уверенно поцеловать.

Когда он снова отстранился и заглянул в лицо Эле – та заулыбалась.

– На вас моя помада!

– Что? – изумился Пётр, прислоняясь кончиками пальцев к своему лицу. – Где? Какой ужас…

Эля полезла в сумочку, достала салфетки и зеркальце. В её руках мелькнул круглый осколок серого неба, в следующее мгновение – уже уместился маленький памятничек Ленину со своим постаментом, стоявшие за ним здания, крошечные, уже не были такими страшными – если их было можно просто раздавить в ладони. Эля дала зеркальце Петру, затем обернула указательный палец салфеткой и попробовала стереть алые следы с его губ. Он отстранил её руку.

– Не надо. Я сам.

И они так стояли – на углу, на ветру. Пётр стирал со своего лица следы помады и ворчал:

– Ну и как теперь мне вас целовать прикажете, а?

– А вы очень хотите?

– Ну, знаете ли, когда гуляешь с девушкой, которая нравится, это было бы не лишним…

– Хорошо, – сказала Эля, поднося к губам салфетку.

Пётр удивлённо уставился на неё. Со стороны выглядело так, как будто Эля пытается сжевать эту салфетку.

– Что вы делаете?

Эля стёрла помаду с губы и довольно улыбнулась, сминая салфетку в руке.

– Ну вот. Теперь можете целовать, сколько захотите.

– Ну, раз так… – пробормотал Пётр и, обхватив Элю за талию, притянул к себе.

Эля приникала к нему, поддавалась на поцелуи. Тёплые мягкие губы, дыхание, вылетающее паром и окутывающее лёгким облаком. Эля чувствует, что нравится этому молодому человеку – высокому, крепкому, сильному: об этом говорили прикосновения его руки, ложащаяся на её поясницу, близкое дыхание… Это очень нравилось Эле – нравиться. Во многом – потому что ей не верилось, что она может кому-то нравиться, что кто-то может на неё восхищённо смотреть и вот так целовать.

Ветер – резвый, резкий, речной – порывался сдуть шляпу с её головы. Эля почувствовала, как сильная рука ухватила и прижала шляпу к её макушке. Холодный ветер жадно подхватывал и уносил прочь тёплое дыхание.

Серое здание Третьяковки за оградой Музеона.

– Здесь на каждом шагу встречаются чудеса, – под шаг чеканя, проговорила Эля.

– Да, прикольно, – согласился её спутник, оглядываясь по сторонам. Он был нахохленный от холодного ветра – дыхания близкой зимы. – Я здесь никогда не был.

– Правда? – удивилась Эля. – Я бываю здесь достаточно часто. С родителями, – и она начала экскурсию о том, что прежде здесь был пустырь, на который начали стихийно свозить скульптуры со всей Москвы…

В конце колоннады, как завершение перспективы, точка схождения линий и плоскостей – воздетая каменная ладонь. Стой кто идёт!

Они, двое, поднялись по ступеням. Дверь. Просторное фойе с хрустальной люстрой и панорамным окном во внутренний двор. Всё светлое, почти белое – но за лестницей приглушённое освещение таит гардероб. Эля спешно сдала верхнюю одежду, включая шляпу, и развернулась на пятках. То же проделало её отражение в медном свете в зеркале на противоположной стене. Такие большие зеркала бывают в танцевальных залах. Эля схватила за руку Петра, а другой достала телефон.

– Я хочу с вами сфотографироваться! – заявила она.

Пётр – длинная шея обхвачена горловиной свитера, золотистая щетина на остреньком подбородке, потрескавшиеся губы – скривил лицо. На его сухом обветренном лице кожа как будто была совсем тонкая, и длинные мимические морщины глубже бороздили её, явственнее проявляясь. А он весь поёжился, вжал голову в плечи.

– Я не люблю фотографироваться.

– Пожалуйста, – умоляюще взглянула на него Эля.

– Нет.

– Я тоже не очень люблю фотографироваться, – призналась Эля, опуская руку с телефоном. – Я плохо получаюсь на фотографиях. А вам почему не нравится?

Пётр поглядел на неё искоса, сверху вниз, но как-то по-доброму, улыбнулся помятыми и больными губами.

– Вы, вроде, получаетесь на фотографиях вполне миленько, – возразил он – и Эля почувствовала, как его рука легла на её талию. – Вы красивая. А мне не нравится, как я выгляжу.

Эля засмущалась, поспешила спрятать лицо за волосами, но скрыв её заалевшие щёки, скользкие прядки открыли её предательски покрасневшие уши. Пётр приблизился. Его зубы легко прикусили кончик Элиного уха, а затем он прошептал:

– У, ушки покраснели. Замёрзли?

Эля мотнула головой. Затем, осторожно выглянув из-за волос, она произнесла:

– Вы хорошо выглядите. У вас редкая внешность.

– Да? Разве? – удивился Пётр.

Эля закивала. Пётр улыбнулся и положил руку ей на затылок, привёл вниз.

– А вот вы, – проговорил он, – очень красивая, – затем наклонился и поцеловал её в скулу.

След его дыхания запечатлелось на её виске, Эля осторожно коснулась кончиками пальцев места его поцелуя, как будто бы так могла понять, всё ли в порядке с её макияжем. Её отражение – полметра до зеркала и ещё зазеркальных полметра – синхронно повторило это движение с таким же растерянным взглядом. Отражение, наверное, тоже не узнало её.

Какое-то патологическое неузнавание себя самой. Красивая, правда? Как же это можно понять, если даже и не знаешь сама, как ты вообще выглядишь?

Эля наклонила голову к плечу и взглянула снизу вверх на Петра. Вот он – вполне себе красивый и понятно, как он выглядит.

– Иногда мне нужно смотреться в зеркало и фотографироваться, – произнесла Эля, заправляя прядь за ухо. – Часто мне кажется, что всё не по-настоящему и я – ненастоящая.

– Почему?

– Ну, – передёрнула она плечами, – как будто всё во сне. Как будто я, ну, то, что можно было бы понимать под «я», находится в нескольких местах сразу, одновременно – везде. Я не верю, что вот сейчас нахожусь с вами здесь.

– Почему же? Я же с вами…

– Я не знаю.

Потом, в одном из последних залов, у картины «Делегатка» Пётр остановился, задумчиво подперев кулаком острый подбородок. Эля остановилась у него за плечом, поражённая – словно ей дала пощёчину эта девушка с картины: гордая, с точёными чертами лица, в красной косынке. Смотрела эта девушка ещё так – небрежно, дерзко.

– На вас похожа, – сказал Пётр.

– Разве?.. Я больше ощущаю себя похожей на «Чёрный квадрат», – вздохнула Эля.

Пётр шутливо-критически осмотрел её с головы до ног и мотнул головой.

– Нет, не похожи, – возразил он. – Скорее – на какую-нибудь супрематическую композицию.

Это была шутка, но Эля подумала, что – не совсем.

– Если так посудить, то – да. Это же, получается, беспредметная живопись… Бес-пред-мет-на-я… Форма и цвет – и без предмета. Совсем как я. Только что-то бесформенное, абстрактное, неуловимое.

Пётр притянул её к себе за талию и шепнул на ухо, перекатывая в горле смешок:

– Нет, ну форма-то у вас как раз таки есть.

Эля, чтобы не выдать, что вот-вот засмеётся от неловкости шутки, отвернулась, закатила глаза и поджала губы.

– Но вообще, – потом рассуждала она (они) в зале супрематизма и/или беспредметной живописи, – может быть, в искусстве сама форма не так уж и важна…

– Почему?.. Хотите сказать, важно только наполнение?

– Наверное, тоже – нет.

– А что тогда?

Цвет и фигуры по стенам – вытащенные из предметности, из вещности и объектности, упрощённая и переосмысленная действительность; – а рядом – сложные субъекты действительности. Это – субъективное, переходящее в объективное и само ставшее объектом.

– Не знаю.

– Контекст? – предположил Пётр.

И Эля вновь пожала плечами.

– Если бы исторический контекст был так важен, то разве бы до нас дошло искусство из прошлого? – возразила она.

Монументальные стройки, вот-вот захватящие выбеленную, пустую часть холста, подчинящие и переделающие его… Сеёчас – это продолжится, ещё немного. Ничего станет чем-то, всем!

– Почему? Произведение искусства есть продукт исторического контекста и было бы ошибкой судить о нём вне исторического контекста. Разве бы мы поняли его без исторического контекста?

– Но сейчас для нас оно будет иметь другой бэкграунд, нежели для тех, кто жил, когда оно только появилось.

– И это тоже – исторический контекст.

Пётр прижался к Эле сзади, положив руки ей на талию. Они оба подняли головы.

Под стеклянным потолком раскинул крылья, собранные из деревянных фаланг, летательный аппарат – Летатлин…

– Идея?.. – задумчиво спросила сама себя Эля.

– Это похоже на что-то, созданное да-Винчи, – заметил Пётр. – Впрочем, не удивительно. Наверное, ещё задолго до да-Винчи люди хотели летать…

– А вы бы хотели летать? – спросила Эля.

– Я? – переспросил Пётр, задумчиво хмуря лоб. Ему ещё не было двадцати, но кажется, гладкость белого лба уже нарушили мимические морщинки – так часто он хмурился, когда задумывался. – Да – да, наверное… Мне трудно представить. На высоте с разреженный воздух и низкое давление.

– Это да, – кивнула Эля.

Летатлин, наверное, никогда бы не смог подняться в воздух – но он был подвешен к потолку на металлические тросы, осеняя посетителей музея размахом своих крыльев. Пётр обнял Элю сзади, обдавая глубоким цитрусовым ароматом своего парфюма. Дыхание – а от дыхания словно покачивается крыло. Дыхание – восходящий поток тёплого воздуха… Не сбывшийся, но пережитый и переживаемый сквозь время полёт – это больше, чем полёт, самое олицетворение свободы.

Можно не мечтать о полёте, когда ты свободен?..

– С вами я чувствую себя свободно, – призналась потом Эля. – Мало с кем я испытываю это чувство.

У Петра грубые руки, шершавые от холода – но тёплые. И дыхание его – тёплое.

– Это хорошо, – шепчет он, – что вы чувствуете себя свободно со мной. Но что вам мешает чувствовать себя свободно с другими?

Из обветренных губ, вот-вот сольющихся с окружающим серым пейзажем, вырывался влажный пар. Ему суждено стать имеем, так что, может, это корочка инея на сухих губах Петра Старицкого? Они вышли на улицу и, перейдя дорогу, отправились в Парк Горького. Там палевые утки сливались с грунтом, когда выходили на берег и грели лапы, по очереди подтягивая по одной под брюшко. Серый пейзаж дополнял серебрящийся за деревьями «Буран» (тоже – символ несбывшегося полёта).

– Мой дед занимался испытаниями пластин обшивки «Бурана», – поделилась Эля.

* * * *

– У вас бывает такое чувство, как будто всё вокруг не по-настоящему? Какое-то неправильное, фальшивое?

– Мне всё время кажется, что всё вокруг – неправильно.

– Да? мы точно говорим об одном и том же?

– Не знаю. Я же не знаю, о чём вы говорите…

– Вы настоящий.

Пётр вздохнул.

– Вы говорите почти как один мой товарищ…

– Что за товарищ?

– Неважно, – отмахнулся Пётр.

– Наверное, – чуть позже сказал он, – дело не в том, кто настоящий, а кто – нет. В конце концов, это дегуманизация. Только не говорите, что мы живём в матрице, – усмехнулся он. – Всё дело в отчуждении…

– Можно вас обнять?